Клеймо Феникса. Испытание пеплом

Глава 1

Белое платье висит на мне неимоверной тяжестью, будто сшитое не из шёлка и жемчугов, а из слёз и молчаливых клятв. Я стою перед высоким зеркалом в оправе из черного дерева и пытаюсь найти в отражении черты той девушки, которая согласилась на этот брак неделю назад. Той, что ещё верила в жертву во имя семьи, в долг как высшую добродетель. Но зеркало возвращает мне лишь холодный, застывший образ с глазами цвета зимнего неба — пустыми и бездонными. Шёлк шелестит при малейшем движении, и этот звук напоминает мне о змеях, бесшумно скользящих в траве сада Эмерсонов.

Я прикасаюсь пальцами к серебряной цепочке на туалетном столике — последнему, что осталось от дома. Фамильная печатка Кренделлов, крошечный щит с угасшим драконом. Завтра и её снимут, заменят на тяжёлый перстень с волком — символом дома Игнисов. Чужой символ и чужая жизнь.

Тяжёлый, дурманящий аромат ночных лилий плывёт из сада через приоткрытое окно, смешиваясь с запахом воска от свечей и лёгкой пылью на старинных книгах. Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в коленях. Я представляю, как завтра буду стоять здесь же, уже облачённая в этот ослепительный саван, а старый граф Эмерсон протянет мне свою сухую, покрытую пятнами руку. Как будут звучать слова клятвы. Как моя собственная душа будет медленно угасать под их тяжестью.

Внезапный скрип двери вырывает меня из тягостных размышлений.

— Эмма? — оборачиваюсь я, ожидая увидеть круглолицую горничную, которая должна помочь мне выйти из хитросплетений шёлковых шнуров.

Но в дверном проёме замирает не Эмма.

Это Сильвия. Моя кузина, чья красота всегда имела оттенок ядовитости, словно у тропического цветка. Сильвия стоит, неестественно прямая, и в её расширенных зрачках пляшут отблески свечного пламени. В руках, сжатых в белых костяшках, она держит небольшой свёрток из тёмной, грубой ткани.

— Сильвия? Что ты... — начинаю я, но голос обрывается, когда я вижу выражение на лице кузины.

Это не просто злорадство. Это нечто большее — лихорадочная решимость, смешанная со страхом.

— Прости, — выдыхает Сильвия, и её голос звучит хрипло, будто горло сдавила невидимая рука. — Мне правда жаль, Эли.

И прежде чем моё сознание успевает сложить эти слова в осмысленную угрозу, Сильвия резко, почти броском, швыряет свёрток под резную дубовую кровать. Предмет глухо стучится о полированный паркет, и этот звук отзывается в тишине комнаты подобно похоронному колоколу.

— Что ты делаешь?! — шагаю вперёд я, инстинктивно протягивая руку, чтобы остановить её, схватить, вытребовать ответ.

Но Сильвия уже отпрыгивает назад, в тёмный коридор. Её губы растягиваются в улыбке, которая не достигает глаз.

— Спи спокойно, невестушка, — бросает она через плечо, и в голосе снова звучит знакомая, ядовитая нотка, заглушающая на мгновение ту странную жалость. — Последнюю ночь в чистоте.

Дверь захлопывается. Металлический щелчок поворачивающегося ключа звучит чётко и неумолимо, словно ломающаяся кость.

Моё сердце начинает биться с такой силой, что я чувствую его стук в висках, в горле, в кончиках пальцев. Я бросаюсь к двери, дёргаю бронзовую ручку — намертво. Паника, острая и леденящая, поднимается из желудка к горлу, сдавливая его так, что становится трудно дышать. Я опускаюсь на колени, и грубый паркет впивается в мою кожу через тонкий шёлк. Под кроватью, в полосе тени, лежит тот самый свёрток. Тёмная ткань кажется влажной, липкой, и на её поверхности угадывается нечто тёмное и ужасное.

Затаив дыхание, словно боясь спугнуть притаившуюся в комнате беду, я тяну свёрток к себе. Грубая ткань разворачивается, высвобождая то, что было внутри.

Кинжал.

Но не просто оружие — изысканный артефакт, свидетельство богатства и вкуса. Рукоять из чёрного эбенового дерева инкрустирована перламутром, образующим изящную спираль — родовой знак Дома Вэйлов. Искусную работу портит лишь одно: клинок, от острия до половины, залит чем-то тёмным, густым и ещё не успевшим окончательно засохнуть. Кровь. А у самого основания лезвия, едва заметный, выбит крошечный, но отчётливый герб — два скрещённых якоря.

Герб Кассиана Вэйла. Брата невестки графа Эмерсона. Того самого молодого лорда, чьё тело с перерезанным горлом нашли сегодня на рассвете в саду для уединённых прогулок.

Мир вокруг меня теряет чёткость, плывёт, звуки приглушаются, остаётся лишь гулкое, нарастающее биение собственного сердца, заглушающее всё. Это ловушка. Примитивная, злобная, смертельная и очень искусно подстроенная.

Я вскакиваю на ноги, белое платье предательски запутывается вокруг моих лодыжек, едва не сваливая меня с ног. Я бросаюсь к окну, к единственному возможному выходу, но железные решётки, украшенные витиеватым узором, намертво вмурованные в камень, преграждают путь. Кричать? Звать на помощь? Чью? Слуг графа, которые уже, наверное, получили приказ не вмешиваться? Стражу, которая в эту самую минуту обыскивает покои в поисках оружия убийцы?

Я мечусь по комнате, шёлк шуршит, цепляясь за резные ножки кровати и стульев, словно пытаясь удержать меня, привязать к месту преступления. Нужно избавиться от кинжала. Выбросить в окно, спрятать в дымоходе, сломать, растворить. Но разум, холодный и ясный вопреки панике, шепчет: всё просчитано. Меня найдут. Слишком очевидно, слишком удобно.

И тогда я слышу шаги. Не тихие шаги служанки, а тяжёлые, мерные, гулко отдающиеся в каменном коридоре. Бряцанье доспехов, металла о металл.

Дверь не открывается. Её вышибают одним мощным ударом плеча, и массивные дубовые створки с грохотом распахиваются, ударяясь о стены. В проёме, заполняя его собой, высится фигура капитана королевской стражи в латах, на которых красовался пылающий вулкан — герб Игнисов. Его взгляд, острый и неумолимый, скользит по мне в подвенечном платье, по развёрнутому у моих ног тёмному свёртку, по блестящему на полу кинжалу, и его лицо, и без того суровое, каменеет, превращаясь в каменную маску служителя закона.

— Элиана из Дома Кренделл, — его голос звучит низко и гулко, как набат, не оставляя места для вопросов. — Вы обвиняетесь в умышленном убийстве лорда Кассиана Вэйла. Сопротивление бесполезно и лишь усугубит вашу вину.

Глава 2

И тогда мой взгляд, ища хоть крупицу понимания, находит другую фигуру в дверном проёме, стоящую за спиной капитана.

Леонард. Мой жених. Наследник графа Эмерсона.

Он стоит, опираясь на косяк, и его обычно скульптурно-прекрасное лицо бело как мрамор. Но не от страха, а от отвращения. Чистого, беспримесного, физически ощутимого. Его губы плотно сжаты, а в глазах, таких же холодных и синих, как и у меня, нет ни тени сомнения, ни желания разобраться. Только ненависть. Та самая, что рождается от разочарования в купленной вещи, оказавшейся бракованной.

— Молчи! — его голос, обычно такой ровный и надменный, звучит как рык раненого зверя. Он шагает вперёд, оттесняя капитана жестом, полным презрительного права собственности. — Не смей осквернять имя моего дома ещё и ложью! Всё видели. Все знают. Твоя мелочная ревность, твоя низменная, плебейская натура... Я всегда чувствовал это. Чувствовал грязь, что твой обанкротившийся род пытается принести в наши стены.

Капитан инстинктивно делает шаг вперёд, как бы чтобы защитить обвиняемую от ярости лорда, но Леонард резко взмахивает рукой, останавливая его. Он подходит ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания на своём лице, дыхание, пахнущее дорогим вином и безусловной правотой.

— Ты действительно думала, что станешь одной из нас? — шипит он, и каждый слог отточен как лезвие того самого кинжала. — Жалкая дочь неудачников, возомнившая себя леди? Ты — пятно. Пятно на безупречной чести моего дома. Пятно на моей репутации. И пятна... — его взгляд медленно, с наслаждением скользит с моих растрёпанных волос до кончиков туфель, испачканных пылью от пола, — пятна либо выводят, либо сжигают.

Что-то обрывается внутри меня. Не связь с ним — этой связи никогда и не было. Оборвалась последняя, тончайшая нить, что ещё связывала меня с миром, в котором правила, долг и честь имели смысл. Нить веры в то, что правда имеет значение. Она лопается с тихим, беззвучным щелчком, и в образовавшуюся пустоту хлынет леденящий ветер абсолютного одиночества.

Стражники, дождавшись молчаливого кивка капитана, грубо хватают меня за руки. Шёлк на рукавах рвётся с резким, неприличным звуком. Жемчужины, аккуратно пришитые к лифу, срываются и, словно слёзы, заскакивают по полированному паркету, теряясь в трещинах между досками.

Меня таща по длинным, знакомым коридорам, мимо притихшей, сгрудившейся у стен прислуги, чьи лица смесь страха, любопытства и злорадства. Мимо портретов суровых предков Игнисов в золочёных рамах — их нарисованные глаза, кажется, следят за мной с немым, одобрительным осуждением.

В главном зале с высокими сводами и витражными окнами, изображающими подвиги дома Игнис, меня ждёт последнее, самое горькое предательство. Моя семья.

Отец стоит у самого большого окна, спиной к происходящему, его плечи неестественно напряжены, а руки сцеплены за спиной так, что костяшки пальцев побелели. Мать рыдает, уткнувшись в кружевную косынку, её плечи трепещут в надрывных, театральных судорогах, но когда она на мгновение отодвигает ткань, чтобы взглянуть на меня, я вижу не заплаканные, а сухие, острые, стремительно подсчитывающие шансы глаза. Сестра, бледная как полотно, прячет лицо в ладонях, её тонкие пальцы дрожат. Младший брат, мой шаловливый Лорин, смотрит в пол, и его уши пылают таким ярким стыдом, будто он сам виноват во всём.

— Ради её же безопасности... — всхлипывает мать, обращаясь больше к капитану и Леонарду, чем ко мне. — Увезите её, умоляю. В монастырь, в отдалённые земли, в изгнание... Только бы жива была, моя бедная, заблудшая девочка... Пусть бог простит её душу.

Лицемерие витает в воздухе зала густым, удушающим облаком, смешиваясь с запахом воска и старого камня. Они не просто отрекаются, они сдают меня. Свою плоть и кровь. Ради того, чтобы самим удержаться на краю социальной пропасти, ради жалких обломков своего положения, ради возможности сказать: «Мы сделали всё, что могли. Это она одна во всём виновата».

— Мама... — срывается с моих губ, и в этом слове, таком простом и детском, вся моя последняя, отчаянная надежда. Мольба. Зов о помощи. — Папа...

Отец не оборачивается. Он лишь глубже вжимает голову в плечи, словно защищаясь от сквозняка. Мать снова закрывает лицо косынкой, её рыдания становятся ещё громче, ещё искуснее.

А Леонард, стоящий теперь в центре зала, возле камина, изрекает громко и чётко, чтобы каждое слово услышали все присутствующие, от капитана до последнего лакея:

— От имени Дома Игнис и от своего собственного, я, Леонард Эмерсон, публично и бесповоротно отрекаюсь от этой женщины и от данного ей слова. Пусть правосудие королевства свершится без промедления и снисхождения.

Меня выталкивают из зала, из дома, из жизни. Холод ночного воздуха ударяет по лицу, заставляя вздрогнуть. Вместо свадебного балдахина меня ждёт тёмная, вонючая повозка с деревянными стенками и железными решётками на маленьких окнах. Вместо свадебного марша грубый смех стражников, перебрасывающихся похабными шутками о том, как они «развлекутся с благородной еретичкой» по дороге к тюрьме.

Повозка трогается, скрипя колёсами по булыжнику, увозя меня в чёрную бездну. Я сижу на голых досках, поджав под себя изорванное белое платье, и не чувствую холода. Я чувствую лишь огромную, зияющую пустоту там, где ещё недавно билось моё сердце.

Глава 3

Королевская тюрьма Эмбирии располагается в самых глубоких подземельях замка Игнис. Это не просто набор камер — это каменный организм, пропитанный насквозь запахом страха, боли, гнили и отчаяния, впитавший за столетия стоны тех, кого система перемолола и выплюнула.

Меня швыряют в одиночную камеру, где сырость сочится по стенам живыми, мерцающими в тусклом свете рунами, а воздух настолько густ, что им кажется невозможно дышать. Единственный источник света — бледно-голубая магическая сфера за решёткой в двери отбрасывает призрачные, пляшущие тени.

Цепи. Холодные, тяжёлые, грубо сработанные звенья впиваются в мои тонкие запястья и щиколотки, приковывая к сырой каменной стене так, что я могу лишь сидеть на ледяном полу, вытянув ноги.

Время теряет смысл. Оно течёт медленно, как смола, капающая с потолка где-то вдалеке. Я не плачу. Кажется, все слёзы выгорели, испарились в тот момент, когда я увидела спину отца. Внутри осталась лишь холодная, острая осколочная боль. Я думаю о белом платье. Наверное, его уже сожгли очистительным пламенем, как велел ритуал. О жемчужинах, рассыпанных по полу чужого дома. О глазах Леонарда, полных ненависти к тому, что он считает ниже себя. О сухих глазах матери, подсчитывающей выгоду даже в момент гибели дочери.

Предательство. Полное, абсолютное и без возможности апелляции.

Они отняли у меня всё. Будущее, имя, честь, семью и даже право на собственную правду.

Что осталось? Голая, ничем не прикрытая боль. Она копится в глубине моего существа, в самой сердцевине, куда не доходит свет разума. Она растёт, пульсирует, требует выхода, как кипящая лава в жерле вулкана. Моя грудь горит, будто под кожей, прямо под левой ключицей, тлеет настоящий уголёк, забытый и позабытый всеми.

Суд — жестокая и быстрая пародия на правосудие. Доказательства неопровержимы. Мотив — ревность отвергнутой, озлобленной невесты (ложь, но кто станет слушать еретичку?). Свидетели — влиятельные и единодушные. Мой собственный защитник, нанятый и оплаченный семьёй Кренделлов, даже не взглянул на меня, зачитывая заранее заготовленную, полную самоуничижения речь о помиловании.

Приговор звучит ровно, без эмоций, как констатация погоды: «Смертная казнь через обезглавливание. Привести в исполнение на рассвете следующего дня».

Когда меня снова вталкивают в камеру, когда железный засов с грохотом задвигается, я наконец ощущаю это отчаяние во всей его полноте. Оно не горячее, а ледяное. Бездонное. Оно заполняет меня с ног до головы, вытесняя воздух из лёгких, мысли из головы, саму жизнь из тела. Я — пустая, хрупкая скорлупа, которую утром разобьют о камень правосудия и выбросят на помойку истории.

Мой взгляд, тусклый и безжизненный, падает на цепи. Грубый, тёмный металл. Символ. Символ всего, что держало меня в плену всю жизнь: долга перед семьёй, ожиданий общества, лживых условностей, чужой воли, навязанной судьбы.

И тогда... уголёк внутри вспыхивает.

Не метафорически, а по-настоящему и физически.

В самой глубине моей груди, там, где, как мне казалось, уже ничего не осталось, что-то зажигается. Сначала это лишь слабый, едва уловимый пульс, тёплый луч в ледяной тьме. Потом горячая волна, разлившаяся по моим венам, яростный, всесокрушающий, первозданный гнев.

Но это не мой гнев. Моя обида слишком человеческая, слишком мелкая. Это ярость самой стихии, заключённой в оковы, объявленной вне закона, забытой и проклятой. Древняя, безличная, очищающая ярость Феникса, которого люди назвали ересью, потому что боялись его свободы.

Цепи на моих запястьях... шипят.

Я медленно, будто во сне, опускаю на них взгляд. Тёмный металл не просто нагревается. Он светится изнутри, как раскалённый уголь, багрово-золотым светом, проступающим сквозь потускневшую поверхность. И затем... он начинает не плавиться, а рассыпаться. Звенья крошатся, превращаясь в мелкий, лёгкий, абсолютно чёрный пепел, который бесшумно осыпается на грязный каменный пол, оставляя на моей коже лишь тонкий тёмный след, словно тень от оков.

Тепло разливается по моему телу, по каждому сосуду, каждой клеточке. Оно не обжигает, оно освобождает и прожигает насквозь ледяную корку страха. Выжигает дотла память о предательских взглядах и лживых словах. Остаётся только сила. Дикая, необузданная, прекрасная и ужасающая в своей чистоте.

На моей левой ключице, там, где бьётся этот внутренний огненный источник, кожу будто прочерчивают пером из чистой энергии. Боль пронзает меня — острая, яркая, невыносимая, но это иная боль. Не боль разрушения, а боль рождения. Боль появления чего-то нового на месте старого.

Когда волна боли отхлынет, я открываю глаза. В луже грязной воды, скопившейся в углублении на полу, я вижу своё отражение и вижу это. Клеймо.

Золотисто-багровый ожог, навсегда вплавленный в кожу. Не просто шрам, а символ — стилизованное изображение птицы с расправленными крыльями, готовой взметнуться в небо. Оно светится мягким, внутренним светом, пульсируя в такт новому, мощному ритму моего сердца. Не рана, а метка, печать и признание.

Я больше не Элиана Кренделл, жертва, пешка, пятно на чьей-то чести. Я еретичка. Чудовище. Беглянка.

И в этой мысли, впервые за бесконечные часы отчаяния, мелькает искра чего-то иного. Свободы.

Где-то наверху, за десятками футов камня, слышны тревожные крики, топот бегущих ног, звон оружия. Они почувствовали пробуждение, ощутили жар, пробивающийся сквозь толщу земли.

Я встаю и моё тело невесомо, наполнено странной, жужжащей энергией, которая требует движения, действия, полёта. Я поднимаю руку, медленно разжимаю ладонь. Над кожей, в воздухе, пляшет крошечная, совершенная искра. Затем ещё одна и ещё. Они сливаются, переплетаются, образуя маленькое, живое, послушное пламя, которое танцует на моей ладони, не обжигая, а лаская кожу теплом, которое часть меня самой.

Дверь камеры заперта не просто на железный засов, а на магический замок, синюю руну, мерцающую на месте замочной скважины. Я прикасаюсь к холодному металлу двери. Не к руне, а просто к стали рядом с ней. Камень дверной рамы вокруг мгновенно чернеет, покрывается густой паутиной трещин и с тихим, шелестящим звуком рассыпается в мелкую крошку, падающую к моим ногам облаком пыли.

Дорогим и любимым читателям

Дорогие и любимые читатели!

Чувствуете этот трепет? Это зов нового мира. Я затаил дыхание и наконец-то приоткрываю завесу. Готовы ли вы ступить туда, где пепел прошлого даёт жизнь новому чуду? Мир «Клейма Феникса» ждёт вас. Войдите, дабы испытание начинается.

Это больше, чем книга. Это частица моей души, которую я, замирая от счастья, дарю вам. Я провела вас через порог, и вот он — мир, живший во мне все эти годы: дышащий магией, зовущий приключениями. Примите моё приглашение в «Испытание пеплом». Давайте откроем эту историю вместе.

Это эпическая история о предательстве и возрождении, разворачивающаяся в уникальном мире, где магия — это не просто заклинания, а живая связь с древними сущностями. Это путь женщины, которую сломали, но не сломили. История о том, как из боли рождается сила, а из пепла — крылья.

Я надеюсь, эта книга окажется для вас той самой — единственной и неповторимой. Которая, однажды попав в вашу жизнь, останется в ней навсегда, как яркий и важный след.

С любовью и надеждой,
Ваша Диана Эванс)))

Книга участвует в литмобе "Запятнанная репутация"

https://litnet.com/shrt/twnD

Глава 4

Я оставляю его в живых. Мой взгляд даже не задерживается на нем. Я просто прохожу мимо, и с каждым моим шагом каменный пол холодеет, а затем шипит под босыми ступнями, оставляя за собой дымящиеся следы-розетки. Воздух вокруг меня меняется, он теперь пахнет грозовой свежестью, озоном и чем-то невыразимо новым: запахом разорванных цепей.

Моё пламя не слепая стихия, оно мой гневный, но мудрый союзник. Ему не нужна чуждая плоть. Его голод тоньше и глубже и он жаждет пожирать саму идею неволи. Он лижет металл решёток, и те плавятся, как воск, целует засовы, и они рассыпаются в прах. Он обнимает дубовые двери, и от них остаётся лишь горстка пепла и воспоминание о слове «нет». Он пожирает все эти «нельзя», «запрещено», «твоя клетка здесь».

Я поднимаюсь. Тянет к звёздам, к воздуху, который не пахнет страхом. Во мне звучит зов. Раньше он был лишь шепотом в тишине. Теперь он бьётся в такт моему сердцу, течёт по моим жилам вместо крови. Этот зов старше стен этого замка, древнее всех тронов и законов. Где-то там, у края мира, поёт он, есть место для таких, как я. Там моё клеймо — не клеймо позора, а знак отличия. Там моя сила — не грех, а предназначение.

«Обсидиановый Шпиль», — выдыхает пламя на моей раскрытой ладони, и на миг огненные языки складываются в причудливую вязь забытых символов, прежде чем рассыпаться искрами.

Последняя преграда это ржавая решётка в арке превращается в хлопья пепла от одного моего дыхания. И вот она свобода. Небо раскинулось над головой бескрайним чёрным бархатом, пронзённым ледяными осколками звёзд. Ветер бьёт мне в лицо, колючий, дерзкий, невероятно сладкий. Он треплет мои лохмотья, сдувая с них пепел старой жизни, пыль отчаяния и копоть чужих страхов.

Внизу, в каменных петлях города, уже ползут жёлтые глазки факелов, и в ночь вгрызается металлический стон набата. Они проснулись и охота объявлена. Охота на чудовище, изгоя, на Феникса.

Я оборачиваюсь в последний раз и мой взгляд, холодный и тяжёлый, как обсидиан, скользит по гнетущим шпилям Игниса, по зубчатым стенам, что были мне и домом, и саркофагом, по тому крошечному тёмному квадрату внизу, что был целым миром. Теперь это просто точка на карте моего бегства.

Затем я отрываю взгляд от прошлого и поднимаю его к звёздам. К незнакомому очертанию далёких гор, к зову, что манит меня к краю всего известного.

И шагаю в пустоту. Но не вниз, а вперёд.

Из моей спины, из самого сердца клейма, из глубины, где тлела искра, а теперь бушует солнце, вырываются крылья. Они не из плоти, они из сияния, из самой утренней зари, сплетённой с цветом расплавленного золота. Первый взмах — робкий, неуклюжий, едва удерживающий меня на дрожащей грани падения. Второй уже волна уверенности, выравнивающая полёт. Третий, мощный и широкий, бросает меня вперёд над ощетинившимися крышами, над спящими полями, навстречу тем горам, чьи вершины уже розовеют, предвещая рассвет.

Я лечу и пламя внутри меня делает последнюю работу, оно сжигает дотла Элиану Кренделл. Её страх, её покорность, её боль. От неё остаётся лишь лёгкий пепел, сдуваемый этим безумным, чудесным ветром, а в освобождённой душе ярко горит лишь одна истина, единственный обет, данный самой себе:

Я не умру. Я восстану из пепла. Снова.

***

POV Кайден Синклер

Ясность мыслей, вот первое и последнее оружие разума. Я поймал себя на том, что повторяю эту формулу, глядя на восток, где небо над кратером древнего вулкана начинало светлеть. Не золотистыми, ласковыми оттенками рассвета, а грязновато-багровыми и пепельными, как будто сама заря была заражена предчувствием огня.

Свежий пергамент лежал на моём столе среди привычного беспорядка из свитков, карт обжитых и необжитых магических зон, и фолиантов с закруглёнными от времени углами. Бумага была плотной, с оттиском сжатого кулака, проступающим на свет, знак Факультета Воли. Почти физически ощущался в ней приказной тон моего наставника.

Развернув его, я прочёл сообщение быстро, не позволяя первым впечатлениям окрасить сухой текст эмоциями.

«Новая поступает с рассветом. Носительница чистого архетипа Феникса. Обвинена в убийстве знатного лорда. Опасна, нестабильна, представляет прямую угрозу установленному порядку. Твоя задача наблюдать и контролировать. Доложить о малейшем признаке агрессии или неконтролируемого проявления силы. Помни, Синклер: её сила это ересь, а ересь сжигают, чтобы не сожгла она нас.»

Подпись была привычной, решительной: Магистр Гаррет Ренн.

Феникс. Слово само по себе казалось раскалённым, оно обжигало даже на холодном пергаменте. Архетип, давно объявленный вне закона Королевством Игнис, дикая сила, не признающая оков, отрицающая саму идею порядка. Не просто пиромант, которых и так хватает среди неуравновешенных учеников, но именно носитель чистого, неразбавленного духа. Такое случалось раз в поколение, если не реже. И каждый раз потрясения, расколы, пожары и обвинена в убийстве.

Глава 5

POV Кайден Синклер

Это всегда было аксиомой, незыблемой и ясной, как удар стали о камень. Порядок не дар небес. Его вырывают из глотки хаоса. Выковывают в дисциплине, закаляют волей, скрепляют кровью тех, кто слишком слаб, чтобы удержать собственную мощь. История «Шпиля» — не хроника открытий, а летопись укрощений. Дикая магия, оставленная без узды, всегда оборачивалась дикой кровью. Всегда.

Мои пальцы, привыкшие к весу клинка и жарку руны, без колебаний поднесли уголок пергамента к язычку пламени масляной лампы. Огонь — мой огонь, послушное орудие, а не господин, жадно лизнул хрупкий материал. Он не бушевал, а работал: методично, точно, превращая слова приказа в хрупкий, чёрный прах. Я стряхнул пепел с кончиков пальцев и наблюдал, как его хлопья, словно проклятые снежинки, закружились в ледяной струе с подоконника, чтобы раствориться в полумраке моего кабинета.

Обсуждений не требует. — прозвучало у меня в голове чётким, командирским тембром, эхом голоса моего наставника.

Я сделал несколько шагов к узкому, похожему на бойницу окну, врезанному в базальтовую толщу стены. Отсюда, с высоты Башни Часового, «Обсидиановый Шпиль» открывался во всей своей суровой красе. Обсидиановый Шпиль был не замком, а цитаделью. Не учебным заведением, а крепостью духа, свившую гнездо на самой кромке древнего, спящего кратера. Внизу, тону в сизой предрассветной дымке, лежали мои владения: геометрически точные дворы, стрельчатые крыши библиотек, угрюмые силуэты факультетских башен. Мой мир. Мир, где у всего есть имя, место и правило. Мир, который я, Кайден Синклер, поклялся своей честью и кровью беречь от любого безумия.

И он плыл теперь ко мне по утреннему ветру. Запах угрозы.

Она не тащилась сюда измождённой пленницей и не входила с покорно склонённой головой. Согласно паническим, шифрованным строчкам из Эмбирии, она летела, бежала, испепелив свою клетку и оставив за собой не след, а шрам из паники и пепла. Она приближалась на крыльях, выкованных из еретического пламени и, я в этом не сомневался, из самой чёрной, отравляющей душу ярости.

Чудовище. Еретичка. Убийца.

Всё, что моя душа, вышколенная годами тренировок, отвергала, сгущалось в один образ. Она была олицетворением хаоса. Живым отрицанием самой сути «Шпиля»: что даже самую свирепую стихию можно встроить в стройную систему, подчинить логике, заставить служить целому, а лишь потом себе. Она была антитезой всему моему существованию.

Я прижал ладонь к ледяному подоконнику. В ответ на вызов, на саму мысль о ней, глубоко внутри, в самой сердцевине воли, вспыхнуло ровное, сконцентрированное тепло. Не яростный рёв Феникса, а глухой, мощный гул Духа Вулкана. Огонь не разрушителя, но кузнеца. Не дикаря, но стража. Пламя, которое не сжигает дотла, а выплавляет форму. Пламя порядка.

«Она будет здесь к рассвету, — проговорил я тихо, и слова повисли в морозном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. — Её отведут в Круг Безмолвных. Будут бояться и шептаться».

И моя роль? Быть её тенью. Её безмолвным судиёй. Наблюдать каждую искру в её глазах, каждый нервный вздох. Контролировать, сдерживать и если этот дикий огонь дрогнет, хоть на миг обратится против священных стен «Шпиля»…

…доложить и действовать.

Магистр Ренн, как всегда, был безжалостно прав, когда вручал мне тот пергамент: «Ересь выжигают калёным железом. Пока она не обратила в пепел всё, что ты любишь».

На востоке, над зубчатым хребтом гор, небо стало менять цвет. Не на золотой или розовый, а на грязновато-багровый, цвет застарелой крови и вулканического шлака. Рассвет. Не обещание, а предупреждение. Всё моё тело откликнулось на него знакомым, железным напряжением: плечи расправились, дыхание замедлилось и углубилось, взгляд заострился. Так стоишь перед спаррингом с равным, перед схваткой, исход которой неизвестен, но оттягивать которую бесполезно.

Я, Кайден Синклер, первый клинок Факультета Воли, наследник дисциплины и живой инструмент системы, стоял на пороге самого важного испытания. Не на поле брани, а в священных стенах академии. Не против иноземного захватчика, а против самого духа разрушения, обретшего плоть и имя.

Пусть летит и принесёт с собой свой бунт и свою боль.
У меня есть мой долг и моя воля, она крепче базальта этих стен.

Для «Обсидианового Шпиля» начиналась новая эпоха. Эпоха испытания огнём и я… я был готов быть тем горном, который либо переплавит эту угрозу, либо сокрушит её.

Я вдохнул полной грудью. Воздух больше не пах только ледяным камнем и вечной серой. Теперь в нём висела едва уловимая, но неумолимая гарь. Словно далёкий лесной пожар уже полыхал за горизонтом, и ветер, этот предатель, нёс его горький поцелуй прямо к нам.

Он нёс к нам её.

Глава 6

POV Кайден Синклер

Предрассветный холод в кратере был особым, он впивался в кости не морозной свежестью, а сырым, промозглым холодом камня, который за ночь отдавал всё накопленное за день тепло. Стоя на Северной смотровой площадке Шпиля, я чувствовал этот холод через плотную шерсть мантии цвета багровых сумерек. Мой взгляд был прикован к восточному проходу в горах — узкому ущелью, которое служило главными воротами в нашу цитадель для тех, кто не умел летать или чья магия была слишком опасна для телепортации.

Платформа была пуста, если не считать двух младших стражей из Факультета Воли, замерших у перил. Их позы были безупречно прямыми, но я видел, как нервно сжимаются их пальцы на древках алебард. Они слышали слухи. Все в Шпиле слышали. Шёпот бежал впереди фактов, обрастая ужасающими подробностями: что она сожгла дотла целое крыло королевской тюрьмы, что от её прикосновения плавился камень, что в её глазах горел адский огонь.

Я не поправлял слухи и страх мог быть полезным инструментом, пока он не перерастал в панику. А дисциплина моего факультета была кована именно для того, чтобы противостоять панике.

Ветер, всегда дующий в кратере, принёс новый запах. Не гарь, её ещё не было. Сначала это был запах озона, как перед грозой, резкий и чистый. Затем тончайший, едва уловимый аромат палёных листьев, горячего камня и… чего-то ещё. Чего-то древнего, что будило в глубине памяти инстинкты, заставляя волосы на затылке шевелиться под капюшоном.

— Она здесь, — тихо произнёс один из стражей, и его голос сорвался на пол-октавы выше.

Я не ответил, просто сжал рукоять короткого меча, висевшего на поясе. Лезвие, зачарованное на поглощение тепла, оставалось леденяще холодным. И тогда мы увидели её.

Сначала это была всего лишь точка в небе над ущельем, трепещущее, неровное пятно света, похожее на падающую звезду, но оно не падало. Оно приближалось, росло, и вскоре можно было разглядеть форму. Крылья. Огромные, сияющие крылья из чистого пламени, каждое перо в которых было языком багрово-золотого огня. Они били по воздуху с неуклюжей, отчаянной силой, словно птица, научившаяся летать пять минут назад и уже измождённая этим знанием.

Она не летела, её нёс порыв. Ветер и её собственная ярость.

По мере приближения пламя крыльев стало меркнуть, таять, как свеча на сквозняке. Теперь можно было разглядеть саму фигуру. Худая, почти хрупкая девушка в лохмотьях того, что когда-то, судя по остаткам кружева и блёсткам, было роскошным платьем. Её волосы, выбившиеся из неуклюжей косы, развевались вокруг бледного, исхудавшего лица. И на этом лице не было ни ярости чудовища, ни торжества еретички. Было лишь истощение, граничащее с пустотой.

Она не смогла удержаться в воздухе. Крылья погасли в последней вспышке искр за десяток ярдов до каменной площадки, и она рухнула на грубо отёсанные плиты, не сумев даже сгруппироваться. Звук был глухим, болезненным.

Стражи инстинктивно шагнули вперёд, подняв алебарды.

— Стой, — мой голос прозвучал тихо, но с той металлической ноткой, которой меня научили на занятиях по командованию. Они замерли.

Лежащая фигура пошевелилась и задрожала. Она попыталась встать на колени, но её тело не слушалось. Вместо этого она лишь сумела перевернуться на спину, уставившись в пепельное небо. Её грудь судорожно вздымалась, ловя воздух.

Именно тогда я увидел Клеймо.

Оно горело на её левой ключице даже ярче, чем горели её крылья. Золотисто-багровый, сложный узор, напоминающий стилизованную птицу с распахнутыми крыльями. Оно пульсировало в такт её неровному дыханию, словно второе, огненное сердце. Знак, печать отверженности.

Я сделал шаг вперёд. Мои сапоги отчётливо застучали по камню, нарушая тишину, в которой слышалось лишь её хриплое дыхание и отдалённый вой ветра в ущелье.

— Элиана Кренделл, — произнёс я, и моё имя для неё прозвучало как обвинение. Она медленно, с огромным усилием, повернула голову в мою сторону. Её глаза… Я ожидал увидеть в них пламя, безумие и ненависть. Но они были просто глазами. Большими, серыми, невероятно уставшими. В них читалась только глубокая, животная усталость и непонимание.

— Добро пожаловать в Обсидиановый Шпиль, — продолжил я, и в моём голосе не было ни капли гостеприимства. — Здесь твоё место — среди тех, кого общество не принимает. Среди тех, кто представляет угрозу. Тебя определили в Круг Безмолвных. Твоя магия находится под полным запретом к использованию вне специально отведённых зон и без наблюдения наставника. Каждое твоё движение будет отслежено. Каждая вспышка силы проанализирована. Ты понимаешь?

Она не ответила. Просто смотрела на меня, и в её взгляде, сквозь пелену истощения, начало проступать что-то другое. Не страх. Скорее… оценка. Холодная, отстранённая оценка опасности.

— Я спросил, понимаешь ли ты условия? — моя рука снова легла на рукоять меча.

Её губы дрогнули. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она сглотнула, облизнула потрескавшиеся губы и наконец прошептала голосом, похожим на шелест сухих листьев:
— Понимаю… всё, что означает «нет» и «нельзя».

В её тоне не было вызова. Была только плоская, безжизненная констатация. Как будто она уже приняла все возможные «нет» как данность.

— Встань, — приказал я.

Она зажмурилась, собрала остатки сил и, шатаясь, поднялась на ноги. Лохмотья платья болтались на ней, обнажая худые, исцарапанные в полёте руки и ноги. Она стояла, с трудом удерживая равновесие, но больше не дрожала. Её плечи расправились, подбородок приподнялся. В этой перемене была не гордость, просто отказ падать дальше.

— Проводите её в покои Круга, — кивнул я стражам. — Через внутренние коридоры и без лишних глаз.

Они приблизились, всё ещё держа алебарды наготове. Один из них неуверенно протянул руку, чтобы взять её под локоть.

— Не прикасайтесь ко мне, — её голос всё ещё был тихим, но в нём впервые прозвучала сталь. Не пламя, а сталь. Она посмотрела на стражника, и в её серых глазах что-то мелькнуло, но не огонь, а его тень. Стражник отпрянул, будто его оттолкнула невидимая сила.

Глава 7

Коридоры, по которым меня вели, не были похожи ни на что, виденное мною прежде.

Если замки Эмбирии стремились к величию — высокие своды, витражи, полированный мрамор, в котором отражались фамильные гербы и самодовольные лица их владельцев, то Обсидиановый Шпиль стремился к иному. Здесь каждый камень, каждый угол, каждый поворот говорил о функциональности, доведённой до жестокости. Стены из грубо отёсанного базальта, в котором поблёскивали вкрапления чёрного стекла, не знали штукатурки. Факелы горели редко и скупо, оставляя больше теней, чем света, и эти тени шевелились, когда я проходила мимо, словно проверяя меня на прочность.

Я шла, почти не чувствуя ног. Каждое движение отдавалось в теле глухой, пульсирующей болью. Крылья, а я даже не знала, как у меня получилось их создать, как удалось пролететь столько миль, не рухнув в каком-нибудь ущелье, исчерпали мои силы до дна. Я была пуста и выжжена. Внутри не осталось ничего, кроме пепла и этой тупой, ноющей боли в каждой мышце, каждой кости, каждой клетке.

Но какая-то глупая, упрямая часть моего существа всё ещё держала спину прямой.

Стражи держались на шаг позади, не решаясь приблизиться. Я слышала их прерывистое дыхание, нервный перестук доспехов, когда они спотыкались на неровных плитах. Боялись и это было хорошо. Пусть боятся. Страх создавал дистанцию, а дистанция была единственным, что мне сейчас требовалось. Дистанция между мной и ними и тем, что осталось позади.

— Сюда, — сиплый голос одного из стражей указал на неприметную дверь в боковом ответвлении коридора.

Дверь была не из дуба, не из железа, не из тех материалов, что я привыкла видеть в домах знати. Она была из того же чёрного вулканического стекла, обсидиана, отполированного до зеркального блеска. В её поверхности отразилась я, и едва узнала себя.

Исхудавшее, бледное лицо. Тёмные круги под глазами, не просто следы бессонницы, а глубокие, сиреневые тени, словно кто-то вдавил в мою кожу печати усталости. Спутанные волосы, в которых застряли пепел и мелкие угольки. Лохмотья вместо платья, от белоснежного шелка остались только грязные, обгоревшие клочья, едва прикрывающие тело. И Клеймо.

Оно пульсировало на отражении ровным, мягким светом, словно живое. Словно сердце, бьющееся под кожей. Я коснулась его пальцами, в отражении этот жест повторила незнакомка с пустыми глазами. Тёплое, спокойное и моё.

Я протянула руку к двери.

— Не прикасайся! — вскрикнул страж, но было поздно.

Мои пальцы коснулись холодной, идеально гладкой поверхности.

И в тот же миг обсидиан перестал быть камнем.

Он стал водой, чёрной, бездонной, пульсирующей в ритме, который я слышала где-то на границе сознания. Моё отражение расплылось, пошло рябью, исказилось, словно я смотрела в глубокий колодец в лунную ночь, а затем дверь втянула меня.

Не пропустила, а именно втянула. Мягко, почти заботливо, словно материнская утроба, принимающая дитя обратно в первозданную тьму. Я не успела даже вскрикнуть как пространство схлопнулось, растянулось, перевернулось, и через мгновение я уже стояла по другую сторону порога, в помещении, которое невозможно было назвать ни комнатой, ни залом.

Круг Безмолвных не был помещением. Это был кратер внутри кратера — естественная впадина в скале, накрытая сверху куполом из тёмного стекла, сквозь который сочился тусклый, серый свет, словно небо навсегда затянуло облаками. Стены здесь не были гладкими; они представляли собой хаотичное нагромождение естественных каменных выступов, в которые были встроены кельи.

Каждая келья, небольшое, почти пещерное углубление, закрытое полупрозрачной перегородкой. Ни замков, ни решёток. Только мутный, опаловый свет, струящийся изнутри.

Здесь не было факелов. Единственным источником освещения служили сами обитатели Круга.

Я увидела их не сразу. Они не вышли встречать новую заключённую. Они не столпились у входа, чтобы поглазеть на очередное чудовище, приползшее умирать в их логово. Они наблюдали из своих келий, из тени выступов, из-за колонн естественного камня, который рос здесь тысячелетиями, не зная руки каменотёса.

Молча и неподвижно.

Их глаза — разного цвета, разной формы, разной степени человечности, смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Не враждебность, любопытство и не жалость. Что-то более древнее. Оценка хищников, решающих, стоит ли признавать чужака своим.

Я сделала шаг вперёд, и звук моей босой ступни на холодном камне отозвался эхом, которое умерло быстро, слишком быстро. Неестественно быстро. Словно стены поглотили его, не дав улететь дальше положенного.

— Не наступай на чёрные прожилки.

Голос раздался из ниоткуда и ото всюду одновременно. Тихий, ровны, безэмоциональный, как зачитанный приговор.

Я замерла и опустила взгляд вниз.

Пол Круга был испещрён тонкими, паутинчатыми линиями чёрного обсидиана, вплавленного в серый камень. Они складывались в сложные, неправильные узоры, напоминающие корни древних деревьев, вены на старческой руке, трещины на высохшей земле после многолетней засухи.

Моя правая ступня застыла в дюйме от одной из таких прожилок.

— Почему? — спросила я, не оборачиваясь на голос.

— Потому что они помнят, — ответил голос. — И не прощают.

Дорогие читатели!

Хочу познакомить Вас с еще одной историей нашего моба "Запятнанная репутация".

"Оклеветанная невеста. В рабстве у жестокого дракона", Агнесса Флейм

https://litnet.com/shrt/OPDb

— Я купил тебя не для того, чтобы слушать твой лепет, — сталь в его голосе резала лучше ножа.
— Что вы собираетесь делать? — прошептала я.
Сальгадо властно взял меня за подбородок, заставив посмотреть в его огненные глаза.
— Сейчас узнаешь!
------------------
Я была дочерью графа. Но после чудовищной клеветы семья отреклась от меня, а истинный — бросил. Теперь я лишь бесправная рабыня в руках Годрика Сальгадо, самого опасного дракона Трёх королевств.
Он жесток, не знает пощады и требует от меня полной покорности. Но я не позволю себя сломить! Если уж мне суждено жить в его тёмном логове, я превращу его в уютный дом. А ещё - отомщу тем, кто меня оклеветал, и восстановлю своё доброе имя.
Только почему Годрик упорно не даёт мне свободу и как это связано с необычными способностями, которые внезапно пробудились во мне?
В тексте вас ждут:
🐲 суровый (очень!) властный дракон
👰 нежная, но несгибаемая героиня
🏰 обустройство мрачного замка и превращение его в уютное гнёздышко
😡 коварные враги, которые непременно получат по заслугам
💝 ХЭ!

Глава 8

Я медленно, очень медленно опустила ногу в безопасный серый камень, затем повернулась.

Говоривший сидел на корточках на широком каменном выступе в десяти шагах от меня. Это был юноша, почти мальчик — я не могла определить его возраст, но что-то в его лице говорило о годах, проведённых не в детских играх, а в ожидании. У него была бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую, казалось, можно было разглядеть течение вен, и такие же прозрачные, бесцветные глаза — не серые, не голубые, а именно бесцветные, словно выцветшие на солнце, которого здесь не было.

Он был одет в серую, бесформенную форму без знаков отличия, подпоясанную простой верёвкой. Его волосы, пепельно-русые, падали на лицо неровными прядями, которые он не убирал. В руках он держал небольшой камень — обычный, серый булыжник, каких тысячи в этих горах, и его пальцы медленно, ритмично поглаживали поверхность.

— Я Торрин, — сказал он, не двигаясь с места. — Ты Элиана. Убийца, невеста и феникс.

Каждое слово падало в тишину Круга отдельным, тяжёлым камнем. Я почти слышала, как они ударяются о каменный пол и остаются там лежать, маленькими надгробиями над моей прежней жизнью.

— Я не убийца, — ответила я.

В моём голосе не было гнева. Не было даже попытки убедить. Только усталая, вымороженная правда, которую я повторяла так часто, что слова потеряли вес.

Торрин склонил голову к плечу как птица. Как та самая птица, чей символ теперь горел на моей ключице. Его бесцветные глаза смотрели сквозь меня, словно я была сделана из того же стекла, что и дверь.

— Знаю, — сказал он просто. — Ты забыла сказать «бывшая». Бывшая невеста. Будешь здесь долго, все здесь долго.

Он поднялся одним плавным, текучим движением, в котором не было ни усилия, ни торопливости. Я заметила, что он бос. Его ступни, узкие и бледные, стояли точно посередине узора из прожилок, не касаясь ни одной.

— Идём, — сказал Торрин. — Тебе нужно к Мастеру. Все новенькие сначала идут к Мастеру. Только не наступай на чёрное.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, лавируя между прожилками на полу с лёгкостью, выдававшей годы практики. Каждый его шаг находил серый камень, каждое движение обходило чёрную линию с точностью танцора, исполняющего древний, забытый ритуал.

Я, спотыкаясь от усталости и заставляя свои онемевшие ноги подчиняться, последовала за ним.

Краем глаза я заметила движение в кельях. Фигуры в серых мантиях одни сгорбленные, словно под тяжестью невидимого груза, другие неестественно прямые, будто проглотившие стальные прутья, третьи странно, пугающе неподвижные, как статуи, забытые в нишах. Никто не вышел и не заговорил. Только глаза. Десятки глаз, разного цвета, разной формы, разной степени безумия, провожающих меня до двери в дальнем конце Круга.

Дверь была незаметна. Почти неразличима в хаотичном узоре каменной стены, просто вертикальная трещина, заполненная более тёмной тенью. Если бы Торрин не остановился перед ней, я прошла бы мимо, приняв за очередной провал в скале.

— Здесь, — он указал рукой, не касаясь поверхности. — Мастер ждёт.

Последовала достаточно длинная пауза, чтобы я успела заметить, как дрогнули его бесцветные ресницы.

— Он не говорит и ты тоже не говори. Просто слушай.

Я открыла рот, чтобы спросить, как можно слушать того, кто не говорит, но Торрин уже исчез. Не ушёл, не отвернулся, а просто растворился в полумраке Круга так же бесшумно и естественно, как появился. Серый камень в том месте, где он только что стоял, был пуст.

Я осталась одна перед дверью.

Простая, деревянная без ручки и видимого замка.

Очень старая дверь, древесина на ней была тёмной, почти чёрной — не крашеной, а выдержанной столетиями, впитавшей в себя время, как сухая земля впитывает воду. Тонкая сеть трещин покрывала её поверхность, складываясь в узоры, подозрительно напоминающие ту самую паутину на полу Круга. Я подняла руку, чтобы толкнуть дверь, но не успела я что-либо сделать, как она открылась сама бесшумно, медленно, будто приглашая меня внутрь.

За ней была тьма. Не отсутствие света — я знала, как выглядит отсутствие света. В тюремной камере было темно, но там тьма была пустой, лишённой. Здесь же тьма была полной, густой и плотной. Осязаемой, как вода глубокого озера. Она не ждала, она дышала.

— Входи.

Голос раздался из глубины этой тьмы. Просто голос. Глубокий, ровный, совершенно спокойный, в нём не было ни приказа, ни угрозы, ни приглашения. Просто констатация факта: вход существует, и я должна через него пройти.

— И закрой за собой дверь, холод проникает.

Я перешагнула порог.

Тьма сомкнулась за моей спиной, проглотив даже слабый, серый свет из Круга. На мгновение я ослепла настолько полно, что перестала чувствовать собственное тело. Где верх, где низ, где мои руки, мои ноги, моё дыхание, всё исчезло, растворилось в абсолютном, всепоглощающем отсутствии.

Осталось только Клеймо на ключице.

Оно пульсировало ровно, спокойно, в том же медленном, убаюкивающем ритме, с каким бьётся сердце спящего младенца. Оно не боялось этой тьмы, оно узнало что-то в ней.

— Твоя сила узнала мою, — произнёс голос.

Глава 9

Теперь в нём слышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. Не злая, скорее усталая. Как у старого учителя, который в тысячный раз объясняет первокурснику очевидное.

— Феникс всегда чует Тенемру, свет чует тень и наоборот.

Постепенно, очень медленно, тьма начала рассеиваться.

Не уходить, она не уходила, она всё ещё была здесь, заполняла каждый угол этого пространства, она просто уплотнялась, собиралась, концентрировалась в фигуру, сидящую в центре помещения.

Мастер. Он не был стар. По крайней мере, так не казалось. Я ожидала увидеть дряхлого старика, сгорбленного под тяжестью лет и собственной силы, но его фигура — широкая, мощная, с резкими, рублеными линиями плеч говорила о силе, не растраченной годами. О силе, которая только крепла, уплотняясь, как эта тьма вокруг него. Но лица у него не было.

Вернее, лицо скрывала маска. Обсидиановая, идеально гладкая, без прорезей для глаз и рта, без намёка на черты. Просто овал чёрного стекла, в котором отражалось — я с удивлением поняла моё собственное Клеймо.

Оно горело в отражении маски ровным, золотисто-багровым светом. Пульсировало в том же ритме, что и на моей коже. Словно вторая, парная метка. Словно мы с ним были соединены невидимой нитью, протянутой через всю эту тьму.

— Подойди, — приказал Мастер. — Дай мне увидеть тебя.

— Ты не можешь видеть, — ответила я.

В моём голосе не было дерзости. Только простое, усталое недоумение. Я слишком устала для дерзости и слишком опустела для вызова. Я просто констатировала факт: у него нет глаз, а значит, он не может видеть.

Он не ответил, только ждал и я сделала шаг.

Мои босые ступни коснулись холодного камня, здесь не было прожилок, только гладкий, отполированный пол. Второй шаг, третий...

Я остановилась в двух футах от него. Достаточно близко, чтобы почувствовать исходящий от него холод.

Не физический холод и не тот, что пробирает до костей зимней ночью или в сырой тюремной камере, это был иной холод. Экзистенциальный. Холод пустоты, забвения и того момента, когда ты перестаёшь существовать не только для других, но и для себя.

Маска медленно, очень медленно наклонилась влево, изучая меня. Оценивая и взвешивая на невидимых весах, которые я не могла видеть, но всем своим существом чувствовала.

— Ты боишься, — сказал Мастер.

Это не был вопрос.

— Да, — ответила я.

Ложь была бессмысленна перед тем, кто видел без глаз.

— Хорошо, — в его голосе прозвучало удовлетворение. Глубокое, спокойное, почти отеческое. — Страх единственный честный учитель. Не слушай тех, кто говорит, что его нужно преодолеть. Его нужно использовать как топливо.

Он поднял руку. Его пальцы были длинными, тонкими, с неестественно бледной кожей, почти светящейся в темноте. Они двигались медленно, плавно, словно под водой. Он не прикоснулся ко мне, а просто остановил ладонь в дюйме от моего Клейма.

И всё же я почувствовала это прикосновение. Холод. Глубокий, древний, нечеловеческий холод, проникающий под кожу, в кости, в самую душу. Он не обжигал, он стирал. Медленно, методично, безжалостно. Моё пламя внутри отчаянно дёрнулось, забилось, заметалось, пытаясь защититься от этого вторжения. Искры брызнули в разные стороны, обжигая меня изнутри.

— Тише, — сказал Мастер.

Его голос прозвучал почти ласково. Почти нежно как у матери, успокаивающей испуганного ребёнка.

— Я не враг тебе, дитя. Я зеркало, посмотри на меня.

Он медленно повернул свою маску и в полированном обсидиане я увидела не своё отражение. Я увидела пламя.

Не Клеймо, не крылья и не искры на пальцах, которые я так боялась и так жаждала. Саму суть, первооснову. То, чем я была на самом деле, под слоями страха, боли, предательства и усталости.

Багрово-золотой вихрь, в центре которого билась, трепетала, рвалась наружу птица. Её перья были из чистого света не обжигающего, а просветляющего. Глаза из древней, всепонимающей боли, которая не ломает, а преображает. Её клюв был открыт в беззвучном крике, который длился тысячелетия и не собирался заканчиваться.

И она была прекрасна и одновременно ужасна. И она была мной.

— Ты видела это? — спросил Мастер. — Свою правду?

— Нет, — прошептала я.

Слёзы, которых у меня, казалось, не осталось, вдруг обожгли глаза. Горячие, солёные, живые. Они потекли по моим грязным щекам, оставляя светлые дорожки на коже, покрытой копотью и пеплом.

— Я видела только пепел и боль.

— Потому что ты смотрела на то, что осталось, — сказал Мастер.

Он убрал руку. Холод отступил, но не исчез полностью остался где-то на периферии моего сознания, молчаливый свидетель, вечный наблюдатель. Он не уйдёт и я знала это. Он будет ждать.

— А нужно смотреть на то, что горит. Пламя, дитя, это не разрушение, это превращение. Ты сжигаешь не мир. Ты сжигаешь себя прежнюю.

Пауза. Долгая и тягучая, наполненная чем-то, что я не могла назвать.

— И это больно. Это всегда больно, но только так рождается новое.

Тишина в комнате стала абсолютной. Я слышала, как мои слёзы падают на каменный пол: редкие, тяжёлые капли, разбивающиеся на тысячи мелких брызг. Я слышала, как моё сердце бьётся в унисон с Клеймом на ключице, как дышит тьма вокруг нас.

Наконец Мастер произнёс:

— Ты будешь учиться здесь. Не контролировать огонь. Контролировать боль, которая его рождает.

Он говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово.

— Ты будешь терпеть неудачи, будешь срываться и ненавидеть меня, себя, этот Шпиль и весь мир. Это нормально и это часть пути.

Он сделал паузу и в его голосе впервые проступило что-то человеческое. Не холод, не тьма, не древняя сила Тенемры, а усталость. Глубокая, выматывающая усталость существа, которое слишком долго несло свой груз.

— Но запомни одно, Элиана из сгоревшего дома.

Он произнёс моё имя так, словно пробовал его на вкус. Словно вплетал его в ткань этой тьмы, делая частью себя.

Глава 10

Он поднялся и его фигура, сидевшая до этого неподвижно, вдруг стала огромной. Не физически — он не вырос, не расправил плечи, не изменил позу. Просто пространство вокруг него сжалось, уплотнилось, признавая его власть над собой. Он заполнял собой всю комнату, всю тьму, всё моё существо.

— Я не научу тебя быть безопасной, я научу тебя быть целой.

Пауза длилась дольше всех предыдущих.

— А целостность это единственная защита, которая тебе нужна.

— А теперь иди, твоя комната третья слева от входа. Торрин покажет, какие прожилки можно переступать, а какие нет.

Он говорил теперь ровно, деловито, словно мы обсуждали расписание занятий.

— Еда приходит сама, когда голод перевешивает страх. Не пытайся сбежать, стены помнят каждого, кто уходи и не все из них вернулись.

Я развернулась, чтобы уйти. Мои ноги почти не слушались, колени дрожали, в висках пульсировала тупая, назойливая боль. Я сделала шаг к двери, той самой, невидимой в темноте, но я чувствовала её присутствие, как чувствуют приближение грозы.

— Элиана.

Я замерла.

— Тот парень с мечом на платформе.

Мастер произносил слова медленно, взвешенно. Каждое падало в тишину отдельно, отчётливо, невыносимо весомо.

— Кайден Синклер. Он будет твоей тенью. Он будет искать в тебе угрозу и будет ждать, когда ты оступишься.

Пауза. Долга и тягучая, наполненная чем-то, что я не могла назвать.

— Не оступись.

Дверь за моей спиной закрылась бесшумно.

Я стояла, прислонившись спиной к холодному дереву, и пыталась удержать в голове всё, что услышала. Слова Мастера кружились в моём сознании, как пепел на ветру, складываясь в причудливые, неустойчивые узоры, которые рассыпались при первой попытке их удержать.

Смотреть на то, что горит, контролировать боль и быть целой.

Но мысли расползались, как дым, оставляя только одно имя, выжженное в сознании раскалённым клеймом. Кайден Синклер.

Я не знала, почему Мастер предупредил меня именно о нём. Почему среди всех угроз, всех опасностей этого места, среди прожилок, помнящих обиды, среди безмолвных обитателей с пустыми глазами, среди самой тьмы, служащей своему хозяину, он выделил одного ученика с холодными глазами и ледяным голосом.

Но я знала одно. Когда я смотрела на него там, на платформе, в предрассветных сумерках, когда его слова падали на меня, как приговор, я чувствовала не просто враждебность. Я чувствовала отражение.

Такую же непоколебимую уверенность в своей правоте, какую сама носила в себе до того, как мир раскололся на «до» и «после». Такую же слепоту к чужой боли, прикрытую красивыми словами о долге и порядке. Такую же пустоту там, где должно было быть сердце.

Он был тем, кем я могла бы стать, если бы меня не предали.

Или, может быть, я была тем, кем мог бы стать он, если бы его научили сомневаться.

Я оттолкнулась от двери и, старательно обходя чёрные прожилки, побрела к третьей комнате слева. Моё тело требовало отдыха, разум тишины, а душа хотя бы часа забвения без снов о пламени и предательстве.

Перегородка комнаты — мутная, опаловая, струящаяся тем же внутренним светом, что и все остальные, расступилась передо мной, впуская внутрь. Не сопротивлялась, не спрашивала, не оценивала. Просто приняла.

Там было тесно.

Узкая каменная лежанка, покрытая грубым шерстяным одеялом, пахнущим пылью, камнем и чужим, давнишним одиночеством. Глиняный кувшин с водой на полу, рядом такая же глиняная плошка и больше ничего.

Ни окна, ни свечи, ни единого предмета роскоши или утешения.

Только стены, помнящие всех, кто здесь спал, и потолок, слишком низкий для того, кто привык смотреть на звёзды.

Я опустилась на лежанку.

Моё тело, которое я так долго заставляла двигаться, терпеть, не сдаваться, наконец позволило себе сдаться. Боль, которую я сдерживала часами, днями, вечностью с той самой минуты, когда Сильвия швырнула окровавленный кинжал под кровать, хлынула через край.

Она заполнила каждую клетку, каждую кость, каждую мышцу. Она была не острой, острая боль быстро проходит. Она была тупой, ноющей, всепроникающей. Боль от предательства тех, кто должен был защищать, от ненависти тех, кто обещал любовь. Боль от одиночества в мире, где у тебя отняли даже право на правду.

Я свернулась калачиком на узкой лежанке, обхватив колени руками. Моё изорванное, обгоревшее платье, всё, что осталось от Элианы Кренделл, невесты, дочери, жертвы и сбилось подо мной неудобным комком.

И впервые за многие дни, с той самой ночи в комнате с белым платьем и ослепительно-лживой улыбкой кузины, я позволила себе плакать.

Беззвучно, без надрыва. Без театральных рыданий, которые так любила моя мать.

Просто слёзы, катящиеся по моим грязным щекам и падающие на грубое шерстяное одеяло. Капля за каплей. Медленно, тяжело, как расплавленный воск.

Где-то в глубине моей груди Клеймо пульсировало ровным, успокаивающим ритмом. Оно не обжигало, а просто было.

Тихое, тёплое и только моё.

Над кратером, за толщей обсидианового купола, над вечными снегами горных вершин, над всем этим холодным, чужим, враждебным миром поднималось солнце.

Я не видела его света и не чувствовала его тепла. Но я знала, что оно есть. Оно всегда есть, даже когда плотные тучи закрывают небо, даже когда ты заперт в каменном мешке на краю света, даже когда весь мир против тебя.

Солнце есть и оно взойдёт снова. Я закрыла глаза.

Начинался мой первый день в Обсидиановом Шпиле. Начиналась моя новая жизнь, которая обещала быть очень интересной или же ужасающей для меня.

Глава 11

POV Кайден Синклер

Я стоял в тени колонны на галерее, опоясывающей Большой Зал Академии, и наблюдал, как прибывают остальные. Рассветное солнце, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, окрашивало базальтовые стены в багровые тона, превращая строгую архитектуру Шпиля в декорацию к какой-то древней, кровавой легенде.

Внизу кипела привычная жизнь. Ученики Факультета Объятий в мантиях цвета зари спешили на утреннюю медитацию в Сады Тишины. Их наставница, Магистр Сирина Вейл, проплывала меж ними, словно воплощение того самого Зефира, чью метку носила — лёгкая, воздушная, с неизменной мягкой улыбкой, которая никогда не касалась её усталых глаз.

Факультет Формы в серо-голубых мантиях толпился у входов в лаборатории артефакторики. Я слышал обрывки их разговоров — о кристаллических решётках, о коэффициентах поглощения энергии, о новом заклинании, которое обещает совершить прорыв в создании защитных амулетов. Их миром были точность, расчёт, измеримые результаты. Никакой боли и страсти. Только холодный, чистый разум.

Я почти завидовал им.

— Синклер.

Голос Магистра Ренна не повышался, никогда не повышался, но пробивал любой гул, любой шум, достигая адресата с точностью стрелы. Я обернулся. Магистр стоял в трёх шагах от меня, сливаясь с тенью колонны так естественно, будто был её частью. Его мантия цвета запёкшейся крови — багровые сумерки, символ Факультета Воли ниспадала тяжёлыми, неподвижными складками. На груди, поверх вышитого сжатого кулака, висел амулет: стилизованное пламя, заключённое в клетку из чёрного металла.

— Докладывай, — приказал он.

Я вытянулся, приняв идеально ровную стойку. Руки за спиной, подбородок поднят, взгляд ровно в точку между бровями собеседника.

— Объект прибыл на рассвете. Приземление аварийное, с полным истощением магического резерва. Физическое состояние крайнее истощение, множественные ссадины и ушибы, признаков открытых ран нет. Психологическое состояние стабильно нестабильное. Демонстрирует отказ от сотрудничества, но без открытой агрессии. Помещена в Круг Безмолвных. Мастер принял её без задержек.

Ренн слушал, не перебивая. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту местности, где каждый шрам был рекой, каждая складка горным хребтом. Он был стар, но не немощен. В его возрасте большинство магистров уже давно осели в тёплых кабинетах, перекладывая боевую подготовку на более молодых. Ренн же по-прежнему лично вёл тренировки Факультета Воли, и горе тому ученику, который осмеливался жаловаться на усталость в его присутствии.

— Мастер, — повторил он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на презрение. — Этот старый паук. Что он ей сказал?

— Меня не допустили к разговору, — ответил я ровно. — Стражники подтверждают: она пробыла в его келье около четверти часа. По выходу видимых изменений нет.

— Видимых, — Ренн усмехнулся. Усмешка на его лице выглядела так же естественно, как цветы на поле боя. — Он не меняет видимое, Синклер. Он меняет суть по капле год за годом. И его «ученики» выходят оттуда с пустыми глазами и смертью в крови. Ты знаешь, кто он был до маски?

Я знал. Все знали. Но произносить это вслух было запрещено неписаным, железным правилом Академии.

— Носитель полной метки Тенемры, — ответил я, тщательно выбирая слова. — Добровольно стёр свою личность, чтобы достичь абсолютного контроля над архетипом Забвения.

— Добровольно, — повторил Ренн, и теперь в его голосе прозвучала настоящая, глубинная горечь. — Он был лучшим из нас, Синклер. Лучшим боевым магом своего поколения. А теперь он пустая оболочка, которая учит пустых детей искусству быть пустыми. И твоя новая подопечная идеальный кандидат в его коллекцию.

Он повернулся ко мне, и его глаза тёмные, почти чёрные впились в мои с силой физического удара.

— Поэтому ты будешь следить за ней неотступно. Не потому, что она опасна сейчас, она истощена, напугана, сломлена. А потому, что она может стать опасной потом. Когда старый паук закончит свою работу и когда её боль превратится не в пепел, а в холодную, расчётливую ярость.

Он сделал шаг ближе. Я чувствовал запах его мантии, старый металл, дым, что-то едкое, напоминающее о кузницах.

— Ты знаешь, что такое Феникс, Синклер? Не из учебников, не из лекций, а истинную суть.

Я помедлил с ответом. Вопрос был не риторическим.

— Архетип возрождения через разрушение, — произнёс я слова, выученные на первом курсе. — Символ цикла смерти и рождения. Неуправляемая, дикая магия преобразования.

— Слова, — отрезал Ренн. — Пустые звуки. Феникс это не магия. Феникс это отказ. Отказ принимать мир таким, каков он есть. Отказ гореть тихо и умирать, когда пришло время. Каждый носитель этой метки в истории Эмбирии приносил не возрождение. Он приносил пожары, революции и кровь.

Он перевёл взгляд на окно, за которым золотистый рассвет окончательно победил серый пепел ночи.

— И каждый из них начинал точно так же. Брошенный, преданный, сломленный, с красивыми глазами и тихим голосом. А заканчивал на костре или в море, утопленный Левиафаном. Или под завалами, раздавленный Горным Колоссом. Потому что порядок всегда побеждает хаос. Всегда. Вопрос лишь в цене.

Он замолчал. Тишина между нами стала плотной, почти осязаемой. Я слышал, как внизу, в Большом Зале, начинается утренняя перекличка. Гул голосов, шарканье ног, скрип скамей. Обычный, ничем не примечательный день в Академии.

— Каков приказ, Магистр? — спросил я.

Ренн снова посмотрел на меня. В его глазах я увидел не жестокость, а усталость. Усталость человека, который слишком долго сражается в войне, где нет победителей, только выжившие.

— Наблюдай, — сказал он. — Учись и жди. Фениксы всегда сгорают сами. Наша задача проследить, чтобы вместе с ними не сгорело всё остальное.

Он развернулся и пошёл вдоль галереи, его тяжёлая мантия волочилась по каменным плитам, издавая звук, похожий на шипение змеи. На полпути он остановился, не оборачиваясь.

Глава 12

Я не знала, сколько проспала. Время в Круге Безмолвных текло иначе, не линейно, как в том мире, где солнце сменяло луну, а зима весну. Здесь время было тягучим, вязким, как смола, капающая с факелов где-то в дальних коридорах. Оно не измерялось часами или днями. Оно измерялось только одним: тем, насколько глубоко ты смог провалиться в забвение, прежде чем боль снова выдернула тебя на поверхность.

Меня выдернул звук. Тихий, едва уловимый шорох, который не принадлежал ни камню, ни ветру, ни шагам. Я открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, глядя в низкий, каменный потолок, который нависал надо мной, как крышка гроба. Серый свет сочился сквозь опаловую перегородку комнаты, окрашивая всё вокруг в цвет старой, выцветшей кости.

Шорох повторился у самой перегородки. Я медленно, стараясь не делать резких движений, приподнялась на локте. Моё тело отозвалось глухой, но уже не острой болью, мышцы успели немного отдохнуть, хотя каждая кость, казалось, ныла отдельно, напоминая о пережитом.

За мутной поверхностью перегородки угадывался силуэт. Неподвижный и терпеливый.

— Ты не спишь, — раздался голос. Тот самый, ровный и безэмоциональный. Торрин.

— Уже нет, — ответила я. Голос прозвучал хрипло, словно я не говорила несколько дней. Может, так и было. — Сколько прошло?

— Два рассвета, — сказал Торрин. — Ты спала, а мы не будили. Мастер сказал пусть спит. Фениксам нужно много сна после первого полёта.

Я села, свесив ноги с лежанки. Глиняный кувшин с водой стоял там же, где и вчера или позавчера? и я с жадностью припала к нему, игнорируя, что вода была холодной до ломоты в зубах.

— Фениксам? — переспросила я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мы здесь называем друг друга по архетипам?

— Нет, — Торрин не двигался с места. Его силуэт за перегородкой оставался таким же неподвижным, как статуя. — Мы здесь вообще не называем друг друга. Но о тебе говорят. Клеймо светится даже сквозь перегородку и все это видели.

Я опустила взгляд на свою ключицу. Клеймо пульсировало ровным, спокойным светом, заметным, но не ярким. Я коснулась его пальцем. Тёплое и живое.

— И что они говорят?

Торрин помолчал. Достаточно долго, чтобы я поняла, ответ мне не понравится.

— Что ты умрёшь здесь, — сказал он наконец. — Как все мы. Только быстрее. Потому что Феникс не может гореть в клетке. Он сжигает себя сам.

Я сжала пальцы в кулак. Внутри шевельнулось что-то, похожее на гнев, но слишком слабое, слишком далёкое, чтобы назвать его этим словом.

— Я пришла не умирать, — сказала я тихо.

— Никто не приходит умирать, — ответил Торрин. — Но многие остаются. Перегородка дрогнула, расступилась, и он вошёл внутрь.

Вблизи Торрин выглядел ещё более странным, чем в сумраке Круга. Его прозрачная кожа отливала голубизной там, где сквозь неё просвечивали вены, а бесцветные глаза смотрели на меня с выражением, которое невозможно было прочитать — в них просто не было ничего, кроме пустоты. Но в этой пустоте, я чувствовала, скрывалось что-то. Какая-то древняя, усталая мудрость, которую не купишь ни за какие деньги и не получишь ни в одной академии.

— Ты странная, — сказал он, разглядывая меня так же пристально, как я его. — Ты не плакала во сне. Все новенькие плачут во сне, а ты нет.

— Я плакала, — возразила я. — Когда уснула.

— Это не считается, — Торрин покачал головой. — Сон другое. Во сне душа не контролирует себя, а твоя душа молчала. Она не плачет, твоя душа, она… жжёт.

Он протянул руку и, не спрашивая разрешения, коснулся моего Клейма.

Я дёрнулась, ожидая боли или, наоборот, того ледяного прикосновения, что оставил во мне Мастер, но ничего не произошло. Торрин просто держал пальцы на моей ключице, и его лицо оставалось таким же бесстрастным, как и всегда.

— Горячее, — констатировал он. — Очень. У других Фениксов было теплее, а у тебя горячо. Опасно горячо.

Он убрал руку и посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за всё время его взгляд не был пустым, в нём мелькнуло что-то, похожее на… жалость? Предостережение?

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спросил он. — В Круге, а не на факультетах?

Я усмехнулась. Горько, безрадостно.

— Потому что я опасна и нестабильна. А еще меня считают еретичкой и убийцей, если верить приговору.

— Нет, — Торрин помотал головой, и его пепельные волосы качнулись, словно сухая трава под ветром. — Это не причина. Здесь все опасны и нестабильны. Всех считали убийцами там, откуда они пришли. Это не отличает тебя от других.

Он помолчал, и в этом молчании я вдруг остро почувствовала, что сейчас услышу что-то важное. Что-то, что Торрин не должен был говорить.

— Ты здесь, потому что Магистр Ренн так решил, — сказал он тихо. — Факультет Воли хотел тебя забрать. Для изучения, для… опытов. Чтобы понять, как гасить Феникса. Мастер сказал — нет. Мастер сказал — она будет в Круге. Под его защитой. Ренн был в ярости, но Мастер старше, сильнее и он победил.

Я смотрела на него, не в силах поверить услышанному.

— Факультет Воли? — переспросила я. — Тот самый, где учится… Кайден Синклер?

— Да, — Торрин кивнул. — Тот самый. Они охотятся на таких, как мы. Не снаружи, а внутри. Считают, что мы угроза порядку. Что нас нужно контролировать и изучать. А если не получается…

Он не закончил. Да и не нужно было.

— И поэтому Мастер забрал меня сюда, — медленно проговорила я, складывая кусочки мозаики. — Чтобы защитить.

— Чтобы дать шанс, — поправил Торрин. — Защита в Шпиле иллюзия. Если Ренн захочет тебя достать, он достанет. Но пока ты в Круге, он не может сделать это открыто. Ему нужен повод или ошибка. Что-то, что позволит ему прийти и сказать: «я же говорил».

Он наклонился ближе. Его голос упал до шёпота, хотя в комнате, кроме нас, никого не было, а перегородка, я знала, глушила звуки.

— Поэтому ты должна быть осторожна. Очень осторожна. Не давай им повода и не показывай слабость. Не срывайся и не позволяй огню вырваться наружу, если рядом кто-то с факультета Воли.

Глава 13

— Я знаю, — перебил Торрин. — Я видел таких, как ты. Много. Но у тебя есть преимущество, которого не было у других.

— Какое?

— Ты не сломалась, — он посмотрел на меня своими пустыми глазами, и в них снова мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Другие ломались в первую ночь. Кричали, звали маму и просили пощады. Ты просто лежала и молчала даже во сне. Твоя душа не кричит, Элиана. Она жжёт и это пугает их больше всего.

Я не знала, что ответить. Комплимент ли это был или предупреждение? В этом странном месте, полном теней и молчаливых фигур, я перестала понимать даже самые простые вещи.

— Спасибо, — сказала я наконец. — За то, что рассказал. Ты не должен был.

— Не должен, — согласился Торрин. — Но ты мне нужна.

— Зачем?

Он помолчал. Долго. Так долго, что я уже решила, что он мне не ответит.

— Я забываю, — сказал он наконец, и в его голосе впервые проступила эмоция. Не боль, а что-то более глубокое. Тоска. Моя сила Тенемра. Не как у Мастера, я слабый, только осколок, но я забываю. Каждый день что-то уходит. Лица, имена, слова и я записываю в камнях, но камни тоже забывают.

Он достал из кармана своей серой мантии тот самый булыжник, что гладил при нашей первой встрече. Теперь я увидела на нём тонкие, едва заметные царапины, буквы, складывающиеся в слова.

— Я пишу здесь всё, что важно, — сказал он. — Чтобы помнить утром. Но камни не говорят, кто я. Камни не знают, что я чувствую. Мне нужен кто-то, кто будет помнить меня, когда я забуду себя.

Он поднял на меня свои пустые глаза.

— Ты Феникс и вы не забываете. Вы помните даже то, что сгорело дотла. Ты можешь помнить меня?

Сердце сжалось, но не от боли, а от неожиданной, острой жалости к этому странному юноше с руками, пахнущими камнем, и глазами, в которых медленно угасал свет.

— Буду, — сказала я твёрдо. — Обещаю.

Торрин кивнул все раз и то коротко и перевёл разговор, словно мы только что обсуждали погоду.

— Тебе нужно есть. Еда приходит, когда голод перевешивает страх. Твой голод уже перевесил. Пошли.

Он поднялся и, не оглядываясь, вышел из комнаты. Я, спотыкаясь и хватаясь за стены, последовала за ним.

***

Круг Безмолвных днём — если серый, сочащийся сквозь обсидиановый купол свет можно было назвать днём, выглядел иначе, чем ночью. Теперь я видела детали, ускользнувшие от меня в тот первый, полный истощения и боли вечер.

Это было огромное, неправильной формы пространство, выточенное самой природой в толще вулканической породы. Стены здесь не знали резца, они были такими, какими создал их огонь тысячелетия назад: оплавленными, текучими, застывшими в момент катастрофы. Чёрный базальт перемежался с прожилками обсидиана, которые тянулись по стенам, как вены, пульсирующие тёмной кровью земли.

В центре Круга, там, где пол немного понижался, образовывая естественную впадину, стояли длинные каменные столы. За ними, на грубых скамьях, сидели обитатели Круга.

Их было, может быть, два десятка. Может, три. Я не могла сосчитать точно, они не сидели вместе, как обычные ученики в обычной столовой. Каждый держался особняком, на расстоянии вытянутой руки от соседа. Между ними зияли пустоты, но не физические, а какие-то иные, словно само пространство боялось сближать этих людей.

Они ели молча.

Абсолютная, нерушимая тишина висела над Кругом, такая плотная, что её можно было резать ножом. Ни звука посуды, ни шарканья ног, ни кашля, ни вздоха. Только тишина, в которой каждое движение становилось оглушительно громким.

Я остановилась на пороге, не решаясь войти.

— Они не кусаются, — сказал Торрин, заметив мою заминку. — Большинство.

— А меньшинство? — спросила я, не двигаясь с места.

— Меньшинство не ест с нами, — ответил он. — Иди, твоё место у дальнего края, там, где светло.

Я посмотрела туда, куда он указывал. У дальнего края стола, прямо под отверстием в куполе, сквозь которое падал самый яркий пучок серого света, действительно стояла пустая скамья. Одна. Отделённая от остальных особенно широким промежутком.

— Почему там? — спросила я.

— Потому что ты Феникс, — сказал Торрин. — Ты любишь свет. Даже такой.

Я сделала шаг, второй и третий.

Два десятка пар глаз, разных, странных, пугающих — проводили меня до самого места. Я чувствовала их взгляды на своей спине, как прикосновения холодных пальцев, но никто не заговорил. Никто не шелохнулся.

На столе, прямо перед пустой скамьёй, стояла миска с какой-то похлёбкой и ломоть тёмного, почти чёрного хлеба. Пар поднимался от еды тонкими струйками, и запах простой, грубый, но такой человеческий, ударил в ноздри, заставив желудок болезненно сжаться.

Я села и в ту же секунду тишина вокруг словно уплотнилась. Стала ещё более внимательной, ещё более тяжёлой. Все взгляды, теперь я это отчётливо чувствовала уставились на мои руки.

Я взяла ложку, зачерпнула похлёбку и медленно поднесла ко рту. Ничего не произошло. Я ела, а они смотрели. Было очень неловко, но я держалась как могла. Не могла я просто сдаться в первый день своего сознательного выхода из комнатушки. И в их глазах я видела не враждебность, не любопытство, даже не оценку. Я видела ожидание чего-то. Того, что должно было случиться, но не случилось.

Когда я опустошила миску наполовину, Торрин бесшумно скользнул на скамью напротив меня. Его миска была пуста, хлеб нетронут.

— Они ждали, что ты загоришься, — сказал он тихо, одними губами. — Прошлый Феникс не мог есть. Всё сгорало у него в руках, даже вода.

Я замерла с ложкой на полпути ко рту.

— И что с ним стало?

— Его забрал Факультет Воли, — ответил Торрин. — Три года назад. Он больше не приходит на завтрак.

Я опустила ложку в миску. Аппетит пропал.

— Ты поэтому меня предупредил? — спросила я так же тихо. — Чтобы я не зажигалась?

— Чтобы ты знала, — поправил Торрин. — Знание это единственное оружие, которое у тебя есть. Огня у тебя и так достаточно.

Глава 14

Храм Пепла находился глубоко под Кругом Безмолвных.

Мы спускались по винтовой лестнице, вырубленной прямо в толще вулканической породы, и с каждым шагом воздух становился теплее. Не жарче, а именно теплее, суше и старше. Пропитанным чем-то, что я не могла определить, но что заставляло Клеймо на моей ключице пульсировать быстрее, взволнованнее.

Стены здесь были не чёрными, а пепельно-серыми. Они мерцали в свете редких факелов, и я вдруг поняла, что мерцание это не от факелов. Стены светились сами. Слабо, едва заметно, но светились.

— Здесь хоронили Фениксов, — сказал Торрин, не оборачиваясь. — Тех, кто сгорел до конца. Их пепел в стенах и поэтому они светятся.

Я остановилась, прижимая ладонь к стене. Камень был тёплым, почти горячим и под пальцами, сквозь грубую поверхность, я почувствовала пульс. Слабый, далёкий, но несомненно живой.

— Они всё ещё здесь, — прошептала я.

— Они всё ещё горят, — поправил Торрин. — Тихо, долго, пока не найдётся тот, кто зажжётся ярче.

Он посмотрел на меня через плечо. В его пустых глазах на мгновение отразился свет стен.

— Может это будешь ты.

Лестница кончилась. Мы стояли перед дверью, такой же, как у Мастера, деревянной, старой, покрытой трещинами. Но здесь трещины складывались не в случайный узор, они образовывали фигуру. Птицу с расправленными крыльями.

Феникс.

— Дальше я не пойду, — сказал Торрин. — Мастер ждёт. Помни, что я сказал. Не сгорай, но и не гасни.

Он развернулся и исчез в темноте лестницы, оставив меня одну перед дверью, за которой пульсировало тепло, похожее на биение моего собственного сердца.

Я осмелилась и толкнула дверь навстречу неизведанному.

***

Храм Пепла оказался огромным.

Настолько огромным, что у меня перехватило дыхание. Это была естественная пещера, свод которой терялся где-то в темноте наверху, но стены, пол, даже воздух здесь были пропитаны светом. Тем самым, пепельно-золотистым, что я видела на лестнице, но здесь он был в сотни раз ярче.

Пол пещеры был покрыт ровным слоем пепла. Тонкого, мелкого, почти невесомого. Он вздымался маленькими облачками при каждом моём шаге, оседал на лодыжках, на подоле моей новой серой мантии, мне дали её перед уходом, взамен лохмотьев бывшего платья.

В центре пещеры, на единственном каменном выступе, не тронутом пеплом, сидел Мастер. Его обсидиановая маска блестела в полумраке, отражая тысячи крошечных огоньков, горящих в стенах.

— Подойди, — сказал он.

Я подошла. Пепла здесь не было, только гладкий, тёплый камень. Я остановилась в двух шагах от него, как в прошлый раз.

— Ты ела, — сказал Мастер. Это не был вопрос. — Хорошо. Феникс не может учиться голодным. Голодный Феникс сжигает всё вокруг в поисках пищи. Ты сдерживалась и это похвально.

Он поднял руку, и пепел у моих ног вдруг зашевелился, закружился, взметнулся вверх маленьким смерчем. Когда он опал, на том месте, где только что была ровная серая поверхность, лежало перо.

Огненно-рыжее, с золотым отливом, настоящее перо огромной птицы.

— Возьми, — приказал Мастер.

Я наклонилась и подняла перо. Оно было тёплым, горячим, почти обжигающим. Но я не выпустила его.

— Это перо Феникса, который сгорел здесь триста лет назад, — сказал Мастер. — Он был сильным, даже слишком сильным. Он не умел контролировать свою боль и сжёг целый город, прежде чем понял, что натворил. Потом он пришёл сюда и сжёг себя добровольно. Чтобы больше никому не навредить.

Я смотрела на перо в своей руке. Оно пульсировало в том же ритме, что и моё Клеймо.

— Зачем вы мне это показываете? — спросила я.

— Чтобы ты поняла, — ответил Мастер. — Феникс это не дар и не проклятие. Это выбор. Каждый день и каждую минуту. Ты выбираешь сгореть или гореть. Сжечь других или сжечь свою боль. Первое легко, а второе почти невозможно.

Он поднялся. Его фигура нависла надо мной, тень от маски закрыла свет.

— Твоё первое испытание простое. Ты должна зажечь огонь. Не тот, что сжигает, а тот, что очищает. Огонь, который не тронет это перо, но сожжёт пепел вокруг него.

Он указал на пол у моих ног.

— У тебя есть час. Если не получится ты останешься в Круге навсегда. Если получится, у тебя будет шанс подняться на факультет.

— Но Торрин сказал, что Факультет Воли хочет меня забрать, — возразила я. — Что Ренн…

— Ренн хочет тебя сломать, — перебил Мастер. — Я хочу, чтобы ты стала сильной. Настолько сильной, чтобы он не смог тебя сломать, даже если очень захочет. Это разные вещи, дитя. Разные пути. Выбирать тебе.

Он отошёл к стене и замер, сливаясь с тенями.

Я осталась одна в центре Храма Пепла, с пером древнего Феникса в руке и тысячами огоньков, горящих в стенах вокруг.

Огонь, который не жжёт. Огонь, который очищает.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, что чувствовала в тот миг, когда цепи рассыпались пеплом на моих запястьях. Тогда я не думала. Тогда я просто горела всей своей болью, всем своим гневом и отчаянием.

Но здесь нельзя было гореть, здесь нужно было зажечь.

Я опустилась на колени в пепел, медленно положила перо перед собой на камень и протянула руки ладонями вверх.

Внутри меня, глубоко под рёбрами, там, где билось моё второе сердце, шевельнулось тепло.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Помоги мне.

Пламя не сразу, но медленными искрами отозвалось на мою мольбу о помощи.

Глава 15

Я не знаю, сколько просидела так, на коленях в пепле, глядя на перо древнего Феникса. Время в этом месте текло иначе, а может, минута прошла, а может, целый час. Я перестала чувствовать холод каменного пола, перестала чувствовать тяжесть собственного тела. Осталось только перо передо мной и этот странный, пульсирующий жар глубоко в груди.Я не знала, что мне делать дальше. Как вообще возможно сделать то, что мне сказали?

— Ты слишком много думаешь, — голос Мастера донёсся откуда-то из темноты, ровный и спокойный, как всегда. — Фениксы не думают, они чувствуют и делают то, что необходимо.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Ладони были испачканы пеплом, тонкие трещинки на коже забились серой пылью. Никакого огня. Ни искры, которая хотя бы мельком должна была зажечься на моих ладонях.

— Я не знаю как, — призналась я. Голос прозвучал глухо, устало. — В темнице оно пришло само. Я не звала его, оно просто... вспыхнуло.

— Потому что ты была на грани, — Мастер шагнул ближе, но остался за пределами каменного выступа, на котором я сидела. — Смерть, отчаяние, предательство это лёгкое топливо. Любой дурак может зажечь огонь в аду, а ты попробуй зажечь его здесь в абсолютной тишине, когда никто не всаживает тебе нож в спину.

Я сжала пальцы в кулаки. Я настолько была сосредоточенной, что видела по своими ногами пыль, серую, мелку и слишком въедливую.

— Значит, чтобы зажечь огонь, мне нужно снова оказаться на грани? — спросила я с горькой усмешкой. — Мне снова кого-то убить? Или пусть меня убьют?

— Не ёрничай, — осадил меня Мастер. — Ёрничанье защита слабых. А ты не слабая, Элиана. Ты просто пока не знаешь, кто ты.

Я подняла на него глаза. Его обсидиановая маска ничего не выражала, просто гладкий чёрный овал, в котором отражался слабый свет стен. Но почему-то мне казалось, что он улыбается. Не губами — их у него не было, а чем-то другим, что чувствовалось даже сквозь эту жуткую тьму, в которую он был закутан.

— Расскажите мне, — попросила я. — Расскажите, как это было у вас. Вы ведь тоже... горели прежде чем стать этим?

Мастер молчал долго. Так долго, что я уже решила, что мне он точно не ответит. Точно не сегодня. Но потом он вздохнул. Я впервые слышала, чтобы он вздыхал, такой человеческий, такой обычный звук.

— Ты можешь обращаться ко мне на «ты», Элиана. Я твой учитель жизни, а не магистр, преподающий в академии, — он проговорил это печально, но было ясно, что для него так будет легче и я подчинилась его воле. Далее он продолжил, а я стала внимательно слушать его слова. — Я горел так ярко, что спалил дотла всё, что любил, — сказал он наконец. Голос его звучал иначе, тише, усталее, словно каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины. — Жену, своих любимых детей и дом. Целую деревню, где меня знали и уважали. Я проснулся однажды утром, а вокруг только пепел и крики выживших. Они проклинали меня и были совершенно правы. Я стал себя ненавидеть всем своим нутром и даже не представлял, что же мне делать дальше.

Я замерла, боясь дышать. Передо мной сидел не безликий Мастер в маске, передо мной сидел человек, который потерял всё. Точно так же, как я. Только его потеря была страшнее, он убил своих сам.

— И тогда я пришёл сюда, — продолжил он. — В этот самый храм. И попросил Тенемру забрать у меня память. Всю до последнего воспоминания, чтобы я мог смотреть на мир и не видеть в нём своих мёртвых детей.

— И она забрала? — прошептала я.

— Забрала, — кивнул Мастер. — Но Тенемра хитрая тварь. Она забрала не только боль, она забрала радость, любовь и надежду, которая теплилась в моей душе. Всё, что делало меня человеком. Оставила только долг и пустоту и эту маску, чтобы я не видел своего лица, лица, которое забыло, как улыбаться.

Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не жалости, он не просил жалости. Какого-то странного, щемящего понимания.

— Вы поэтому мне помогаете? — спросила я. — Потому что не хотите, чтобы я закончила так же?

— Я помогаю тебе, потому что ты живая, — ответил Мастер. — Ты чувствуешь боль, но не даёшь ей сломать себя, также ты злишься, но не сжигаешь всё вокруг. Ты плачешь, когда никто не видит. Это редкость, Элиана. Такая редкость, что я готов потратить на тебя своё время, которого у меня, в общем-то, много.

Он поднялся и подошёл ближе. Теперь он стоял прямо напротив меня, и его тень накрыла меня с головой.

— А теперь закрой глаза и перестань думать, — приказал он. — Просто закрой и дыши. Ровно и глубоко. Как будто ты спишь, но не спишь, как-будто вокруг тебя никого нет.

Я послушалась, закрыла глаза и сделала вдох, а затем выдох. Ещё вдох. Медленно, стараясь не думать ни о перьях, ни об огне, ни о том, что у меня всего час, а я уже потратила половину, сидя здесь и слушая чужие трагедии.

— Хорошо, — голос Мастера доносился откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. — А теперь вспомни тот миг в темнице. Когда цепи рассыпались, что ты чувствовала?

— Ярость, — ответила я не задумываясь. — Бешеную, дикую ярость на всех. На Леонарда, отца, мать и на Сильвию. На весь мир, который решил, что я должна умереть.

— Не та ярость, — перебил Мастер. — Это поверхностное. Копни глубже. Что под яростью, что там?

Я задумалась. Под яростью? Я никогда не копала под саму ярость. Ярость была моим спасательным кругом, моей последней защитой от того, чтобы не рухнуть в бездну.

Но я послушалась и представила тот момент. Цепи на запястьях, холодный камень и запах сырости и страха, а затем жар у лица.

— Боль, — прошептала я. — Под яростью была боль. Огромная, как океан. Они предали меня. Все те, кого я любила и кому я верила безоговорочно. Для кого была готова на всё. Они просто... взяли и выбросили меня как ненужную вещь.

— И что ты сделала с этой болью? — спросил Мастер.

— Я... я превратила её в ярость, — поняла я вдруг. — Чтобы не умереть от неё, чтобы выжить в этом суровом и никчемном мире.

Глава 16

— Не выходит, — всхлипнула я, открывая глаза. — У меня получается только плакать или злиться, а огня нет.

Мастер молчал, он лишь смотрел на меня через свою чёрную маску. Потом вдруг сделал то, чего я совсем не ожидала.

Он сел рядом со мной на пол прямо в пепел. Человек, закутанный в тьму и забвение, сел в грязь, как простой смертный. Я была очень удивлена такому необычному его поступку. Да, знала я его не так давно, но такого точно не ожидала от него.

— Я расскажу тебе одну вещь, которую мало кто знает, — сказал он тихо. — Огонь Феникса это не магия. Это не дар и не проклятие. Это просто способ любить. Любить так сильно, что готов сгореть сам, лишь бы те, кого ты любишь, были в тепле.

Я смотрела на него, забыв вытереть слёзы, они текли по моей щеке медленнее, но не переставали копиться в глазах, отчего я еле видела Мастера заплывшими от соленых слез глазами.

— Ты не зажигаешь огонь, когда злишься, — продолжал Мастер. — Ты зажигаешь его, когда любишь и когда тебе есть что защищать. Когда ты готова отдать всё ради кого-то другого. В темнице ты не злилась, ты оплакивала свою погибшую любовь и из этой любви, из её пепла, родилось пламя.

— Но мне некого любить, — возразила я. — Все, кого я любила, предали меня. И я не уверена, что когда-нибудь снова смогу полюбить кого-то.

— Себя, — сказал Мастер. — Полюби себя. Ту, что выжила. Ту, что пролетела сотни миль на крыльях из ничего, ту, что сидит сейчас в пепле и плачет, но не сдаётся. Полюби её и тогда огонь придёт.

Я медленно закрыла глаза, чтобы попробовать полюбить себя и как можно явственнее это прочувствовать глубоко внутри.

Я начинала думать и это мне немного начинало мешать. После того, как меня назвали пятном, еретичкой, убийцей. После того, как собственная мать смотрела на меня сухими глазами и притворно рыдала в кружевной платок. Полюбить себя? Как это вообще возможно было? Но я попыталась сделать это, честно.

Я представила ту девочку, которая неделю назад стояла перед зеркалом в белом платье и верила, что жертва имеет смысл. Я представила, как обнимаю её за плечи и говорю: "Ты не виновата. Ты сделала всё, что могла. Ты хорошая и т жива".

И вдруг на душе мгновенно потеплело.

Не жар, не пламя, не обжигающая волна, а простое человеческое тепло. Глубокое, спокойное, ровное. Оно разлилось по груди, по рукам, по кончикам пальцев. Я открыла глаза и посмотрела на свои ладони. На них танцевали искры.

Маленькие, золотистые, совсем не страшные. Они перепрыгивали с пальца на палец, кружились в странном, медленном танце и не обжигали. Я чувствовала только тепло — приятное, живое, как от любимого человека, который обнимает тебя холодным вечером.

— Смотри, — прошептал Мастер.

Я перевела взгляд на перо. Оно лежало на камне в центре моих ладоней, и вокруг него, по кругу, загорался пепел. Тонкие, едва заметные язычки пламени лизали серую пыль, но само перо оставалось нетронутым. Оно даже не нагрелось и я видела это, потому что его цвет не менялся.

— Получилось, — выдохнула я.

— Да, — в голосе Мастера впервые прозвучало что-то, похожее на улыбку. — Получилось. Ты прошла первое испытание, Элиана.

Искры на моих пальцах погасли так же внезапно, как и появились. Я устало опустила руки на колени. Во всём теле была странная, приятная слабость как после долгой прогулки или хорошего плача.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ты будешь учиться, — ответил Мастер. — Каждый день по часу, а может и по два. Я научу тебя не только зажигать, но и гасить. Он поднялся, отряхнул пепел со своей мантии, жест такой человеческий, что у меня защипало в носу. Иногда мне казалось, что Мастер все еще был человеком, но некие жесты говорили об обратном. И от этого становилось немного грустно.

— А через месяц будет Большое Испытание, — добавил он. — Если захочешь и если ты будешь готова к нему не только магически, но и морально.

— Какое? — насторожилась я.

— Ты встретишься с Факультетом Воли, — сказал Мастер. — На арене. Перед всей академией и покажешь, чему научилась. Я думаю ты сможешь с этим справиться, если ты будешь усердно учиться и постигать азы своей магии.

У меня перехватило дыхание.

— С Факультетом Воли? — переспросила я. — С Кайденом Синклером?

— В том числе, — кивнул Мастер. — Большое Испытание это не экзамен, а право. Право перейти из Круга на любой факультет, который тебя примет. Если ты выиграешь, ты будешь абсолютно свободной птицей. В прямом и переносном смысле этих слов. Если проиграешь, то останешься здесь навсегда.

Я смотрела на него и не верила.

— Но Торрин сказал, что Факультет Воли хочет меня забрать для опытов и что Ренн...

— Ренн хочет тебя сломать, — перебил Мастер. — Но на арене всё честно и там нельзя сломать, там можно только победить или проиграть. И если ты победишь, Ренн ни за что не посмеет тронуть тебя. Никто не посмеет это сделать.

Он помолчал, давая мне переварить информацию.

— Но помни, — добавил он тихо. — На арене ты будешь одна, а у них команда, опыт и годы тренировок. Ты будешь гореть, а они гасить. Твой огонь против их стали и никто не поможет. Я говорю тебе об этом, чтобы ты была готова ко всему, а не для того, чтобы напугать тебя.

Я сжала в кулак перо древнего Феникса. Оно всё ещё было тёплым.

— Месяц, — сказала я. — У меня есть месяц?

— Месяц, — подтвердил Мастер. — А теперь иди и отдыхай. Завтра начнём.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали, в висках стучало, но внутри было странное, незнакомое чувство. Не надежда, я уже давно разучилась надеяться. Что-то другое. Азарт? Злость? Желание доказать? И это чувство точно не должно меня отпускать, пока я не выиграю на арене. Ведь я не привыкла сдаваться.

Дорогие читатели!

Хочу познакомить Вас с еще одной историей нашего моба "Запятнанная репутация".

"Проклятый генерал", Оксана Владимирова

Глава 17

Я вышла из Храма Пепла и начала подниматься по тёмной лестнице, прижимая к груди перо, как самое дорогое сокровище.

В Круге меня уже ждал Торрин.

Он сидел на том самом выступе, где я впервые его увидела, и гладил свой камень. Когда я появилась из-за поворота, он поднял голову и посмотрел на меня своими пустыми глазами.

— Ты горела, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация факта. — Я чувствовал это даже здесь.

— Горела, — подтвердила я, садясь рядом. — И у меня получилось.

— Я знал, что получится, — Торрин пожал плечами. — Ты не такая, как другие. Ты не боишься себя и рано или поздно, ты начнешь принимать себя такой, какая ты есть.

Я хотела возразить, что я боялась, ещё как боялась, каждую секунду боялась, что огонь вырвется и сожжёт всё вокруг, но вместо этого спросила:

— Ты был на Большом Испытании?

Торрин замер. Его пальцы перестали гладить камень.

— Был, — ответил он после долгой паузы. — Давно, когда ещё помнил, кто я.

— И что там? — я повернулась к нему, пытаясь поймать его взгляд. — Расскажи.

— Там очень шумно и многолюдно, — сказал Торрин. — Все смотрят на тебя как на цирковое животное. Тысячи глаз следят за каждым твоим движением, а на арене только ты и они. И холод, который пробирает твои кости до дрожи. Такой холод, что пламя гаснет само собой без боя.

Он посмотрел на меня и в его пустых глазах отражался слабый свет Круга.

— Я проиграл, — сказал он просто. — Забыл, зачем вышел. Забыл, кто я и просто стоял и смотрел, как они приближаются. А потом всё.

— Что всё? — переспросила я.

— Меня принесли обратно в Круг, — ответил Торрин. — Без памяти, имени, без ничего. Мастер сказал, что Тенемра забрала лишнее, а я думаю она забрала всё. Оставила лишь камни внутри меня.

Он протянул мне свой булыжник. Я взяла его и повертела в руках. На нём были выцарапаны слова, тонкие, едва заметные, почти стёртые временем.

«Торрин. Ты здесь. Ты нужен. Не забывай».

— Кто это написал? — спросила я.

— Я, — ответил Торрин. — Вчера. А завтра, может быть, не вспомню.

Я сжала камень в руке так сильно, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Тёплый, шершавый и такой настоящий камень находился у меня в руках..

— Я помню, — сказала я твёрдо. — Я буду помнить и тебе обещаю, что у меня все получится.

Торрин кивнул лишь раз и улыбнулся в ответ мне ясной улыбкой.

Впервые за всё время я увидела, как он улыбается. Улыбка у него была странная, кривая, неуверенная, словно он забыл, как это делается, и сейчас пробовал заново. Но она была.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я покажу тебе настоящий Круг. Не тот, что видят новенькие.

Он поднялся и жестом поманил меня за собой.

Мы пошли вдоль стены, туда, где комнаты заканчивались и начинался хаос естественных каменных образований. Торрин двигался всё так же уверенно, обходя чёрные прожилки, и я старалась не отставать, повторяя каждый его шаг.

— Здесь живёт Лисса, — сказал он, останавливаясь у одной из дверей, почти неотличимой от других. — Она не вообще говорит с тех пор как пришла, но она видит все. И даже то, что спрятано.

За мутной перегородкой мелькнул силуэт — женский, худой, с длинными волосами, закрывающими лицо. Я не успела разглядеть ничего, кроме быстрого движения, и силуэт исчез.

— Она боится чужих, — пояснил Торрин. — Но тебя, может, не будет. Ты пахнешь огнём, а огонь она любит.

— Чем пахну? — переспросила я.

— Огнём, — повторил Торрин. — И пеплом и ещё чем-то... живым. Лисса говорит, от тебя пахнет жизнью, а она редко ошибается.

Мы пошли дальше. Торрин показывал мне обитателей Круга — молча, кивками и короткими фразами. Вот Дрен, который превращает воду в лёд одним взглядом, но не может пить — лёд обжигает ему губы. Вот старая женщина по имени Ингрид, которая видит будущее в трещинах камня, но никогда не говорит, что увидела, потому что будущее всегда страшное. Вот мальчик, почти ребёнок, который умеет становиться невидимым, но не может вернуться обратно, его находят по звуку плача по ночам.

Я слушала и чувствовала, как внутри разрастается странное, тёплое чувство. Не жалость, нет, эти люди не просили жалости и не солидарность, я ведь ещё не знала, своя ли я среди них. Что-то другое. Понимание, что я не одна и что я могу также оказаться вместе с ними в соседней комнате. И все меня будут считать странной.

— А здесь, — Торрин остановился у последней комнаты, самой дальней, почти скрытой в темноте, — здесь живёт тот, о ком лучше не знать.

— Почему? — спросила я.

— Потому что он помнит всё, — ответил Торрин. — Каждую смерть и каждое предательство. Каждую боль, которую причинил ему мир. И когда он злится, всё это выходит наружу. Ты видишь чужие смерти, слышишь чужие крики и чувствуешь чужую боль. Не приближайся к нему, если хочешь остаться в живых. Я серьезно, Элиана.

— И что с ним случилось? — мое любопытство было не сдержать.

— Он был палачом, — тихо сказал Торрин. — В Эмбирии. Он казнил еретиков, а потом его поймали. Оказалось, он сам носитель Тенемра, как у меня, только наоборот. Он не забывает, он все помнит. Каждое лицо, крик и они не дают ему спать.

Я смотрела на тёмный проём комнаты и чувствовала, как по спине бежит холодок. Где-то там, во тьме, сидел человек, который нёс в себе память о сотнях смертей и он не мог позабыть о них никогда.

— Идём, — Торрин тронул меня за рукав. — Хватит на сегодня, видно, что ты устала.

Я кивнула и послушно пошла за ним обратно, к своей комнате.

Перед тем как войти, я обернулась и посмотрела на Круг. Серый свет лился сверху, освещая каменные выступы, мутные перегородки, неподвижные фигуры в серых мантиях, бесшумно передвигающиеся вдоль Круга. Это место больше не казалось мне чужим. Оно было страшным, жутковато действующим на меня, но оно было моим.

— Торрин, — окликнула я его, когда он уже собрался уходить.

Он медленно обернулся.

Глава 18

Каждое утро я спускалась в Храм Пепла и Мастер учил меня. Не просто зажигать огонь, а чувствовать его всей душой и телом Я должна была научиться его понимать, дружить с ним, если можно так сказать про пламя. Он заставлял меня сидеть в темноте часами, пока искры не начинали танцевать на кончиках пальцев сами собой, без всякого усилия. Я училась гасить огонь так же легко, как зажигать, просто переставая хотеть, мастер буквально заставлял меня отличать гнев от боли, ярость от отчаяния, и каждый раз, когда я срывалась, когда пламя вырывалось наружу неконтролируемым потоком, он просто ждал рядом, пока я не возьму себя в руки. Я была ему за это очень благодарна.

— Ты не борешься с огнём, — говорил он. — Ты договариваешься с ним. Это как с диким зверем и если ты его боишься, он тебя укусит. Если ты пытаешься его убить, он убьёт тебя первой. Но если ты уважаешь его, кормишь, заботишься, он станет твоим лучшим другом.

Я не была уверена, что хочу дружить с пламенем, которое может испепелить целый город, но я очень старалась это сделать. В первую очередь для самой себя.

Торрин приходил ко мне каждый вечер. Мы сидели на его выступе, пили воду из глиняных кружек и очень много говорили. Вернее, говорила в основном я, а он слушал и иногда вставлял короткие фразы, которые могли бы меня успокоить и заверить, что все будет хорошо. Вообще, Торрин был тем самым лучшим другом, о котором я бы мечтала всю жизнь. Но будь я на месте прежней Элианы Кренделл, со всеми титулами и привилегиями, мне ни за что бы не удалось стать другом такого чудесного парня. Просто бы не разрешили и общество, со своими правилами и древними устоями, не поняли бы меня. Мне с этим в академии очень повезло. Хоть в чем-то...

Я рассказывала ему о своей жизни до Шпиля, о белом платье, о предательстве, о темнице. Он слушал и гладил свой камень, и я никогда не знала, запомнит ли он это завтра.

Но он приходил снова и снова каждый вечер. Значит, что-то оставалось в его памяти и не ускользало от его внимания.

— Завтра Большое Испытание, — сказала я ему накануне, глядя, как серый свет сквозь купол медленно угасает, сменяясь сумерками. — Ты придешь смотреть?

— Нет, — ответил Торрин, не поднимая глаз от камня. — Я не хожу туда. Там очень шумно и слишком много людей. Я забываю себя в толпе.

Я кивнула. Я уже привыкла, что Торрин не такой, как все и не ждала от него обычных реакций.

— Ты справишься, — добавил он вдруг. Поднял на меня свои пустые глаза. — Ты сильная и ты не забываешь.

— Спасибо, — сказала я.

Мы помолчали. В Круге было тихо, всегда тихо, но сейчас эта тишина казалась особенно глубокой, почти осязаемой. Где-то в дальних комнатах мерцал свет, кто-то не спал, кто-то боролся со своими демонами, кто-то просто сидел и ждал рассвета.

— Торрин, — спросила я вдруг. — А ты когда-нибудь видел Кайдена Синклера? Близко?

Он замер. Его пальцы перестали гладить камень.

— Видел, — ответил он после долгой паузы. — Один раз на арене, когда проиграл. И я не хотел бы повторить этот опыт хотя бы единожды.

— Какой он? — спросила я. — Не со стороны, не как противник, а просто... какой?

Торрин долго молчал. Я уже думала, что не ответит, но потом он сказал:

— Очень холодный. Как лёд, который никогда не тает. Но подо льдом... я не знаю. Я ничего не чувствовал подо льдом. Может, там пусто, а может, там так глубоко, что никто не достанет.

Я сжала в руке кружку.

— Он ненавидит таких как мы, — сказала я. — Считает нас угрозой.

— Он боится, — поправил Торрин. — Ненависть это просто страх, который надел маску. Он боится того, что не может контролировать. Боится, что однажды мы вырвемся и сожжём его мир, а его мир это всё, что у него есть. И его к такому мышлению подталкивает магистр Ренн. Он всячески цепляется за Синклера, потому что имеет для него такой вес, что тот точно ему не откажет в любых его просьбах.

Я посмотрела на Торрина с удивлением. Иногда он говорил такие вещи, что я забывала — передо мной сидит человек, который каждое утро просыпается и не помнит своего имени.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я забываю себя, — ответил он. — Но других я помню и их боль со страхами тоже. Они остаются, даже когда я ухожу. Кайден Синклер сильно боится и этот страх делает его жестоким.

Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от предчувствия завтрашнего дня.

— Иди спать, — сказал Торрин. — Завтра тебе понадобятся силы.

Я поднялась, коснулась его плеча на прощание и пошла к своей комнате. Перо древнего Феникса лежало под подушкой, я не расставалась с ним ни на день. Оно грело меня по ночам, напоминало, что я не одна, что до меня были другие и после меня будут.

Я заснула почти сразу, провалившись в тёмный, спокойный сон без сновидений.

Дорогие читатели!

Хочу познакомить Вас с еще одной историей нашего моба "Запятнанная репутация".

"Беглая целительница для дракона", Виктория Серебрянская

https://litnet.com/shrt/La9Y

Стараниями навязанного жениха мое имя стало синонимом позора. От скандала я сбежала туда, где не задают лишних вопросов и считают каждый бинт. Приграничная крепость встретила меня холодом, тяжелыми условиями и начальником-драконом, который ни в грош не ставит меня как целителя. Мне придется отвоевать свое право лечить и не позволить прошлому разрушить мою новую жизнь. Но как сохранить рассудок, когда враг снаружи — ничто по сравнению с хозяином крепости, который намерен выжить меня любой ценой?
Я справлюсь. Но только бы никто не догадался, что эта жизнь изначально была не моей.

Глава 19

Утро началось с шума.

Я проснулась от того, что в Круге было... громко. Нет, не громко в обычном смысле, обитатели Круга по-прежнему молчали, но сам воздух вибрировал от напряжения. Даже сквозь перегородку своей комнаты я чувствовала, что сегодня будет особенный ден для меня.

Я оделась в свежую серую форму, которую мне принесли её ещё ночью, бесшумно положив у входа. Умылась водой из кувшина и причесала волосы пальцами, гребня у меня не было, да и кто здесь смотрит на причёски? Подошла к выходу и замерла.

Перед моей комнатой стоял Торрин и не один. Рядом с ним стояла Лисса, та самая молчаливая девушка, которая пряталась от чужих.

Я моргнула, думая, что сплю.

— Она хочет пойти с тобой, — сказал Торрин. — Говорит, что видела, что ты победишь. Ты не против ее присутствия?

Я посмотрела на Лиссу. Она стояла, опустив голову, длинные волосы закрывали лицо. Но вдруг она подняла взгляд и я увидела её глаза.

Они были странными. Почти белыми, с едва заметными зрачками. И в них горел огонь. Не мой огонь, а другой, глубокий, древний. Она смотрела на меня, и я чувствовала, как по коже бегут мурашки.

— Спасибо, — сказала я. — Я постараюсь не подвести. Я очень рада знакомству и такой приятной компании.

Лисса кивнула и быстро отвернулась, снова спрятав лицо за волосами. Торрин коснулся её плеча, жест был таким естественным, таким привычным, что я вдруг поняла: они здесь своя семья. Странная, сломанная, но семья.

— Пошли, — сказал Торрин. — Я провожу тебя до выхода, дальше ты сама.

Мы пошли через Круг. Обитатели выходили из комнат, провожая меня взглядами. Кто-то кивал, кто-то просто смотрел. Старая Ингрид, которая видела будущее, подняла руку и помахала первый раз за всё время. Дрен, тот, что превращал воду в лёд, сжал кулак и я не знала, что это значит, но решила считать поддержкой.

У входа в Круг, там, где обсидиановая дверь впускала и выпускала нас в большой мир, стоял Мастер.

Он ждал меня.

— Ты готова? — спросил он. Его голос звучал ровно, как всегда, но я чувствовала, что он очень волнуется, но пытается это скрыть от лишних глаз. По-своему, по-мастерски, но волнуется.

— Нет, — честно ответила я. — Но пойду.

Мастер кивнул, затем протянул руку и на его ладони лежало что-то маленькое, блестящее.

— Возьми, — сказал он. — Это тебе поможет.

Я взяла. Это была брошь, маленький серебряный феникс с расправленными крыльями. Совсем простой, без драгоценных камней, но тёплый на ощупь.

— Её сделал один из нас, — сказал Мастер. — Давно. Для таких же, как ты. Она не даст огню погаснуть, даже если вокруг будет холодно.

Я приколола брошь к верху одежды, прямо у ворота, рядом с Клеймом. Серебро приятно холодило кожу.

— Спасибо, — сказала я.

— Иди, — ответил Мастер. — И помни, что ты не одна.

Я шагнула в обсидиановую дверь, и она мягко, почти ласково выпустила меня в коридоры Шпиля.

***

Коридоры гудели от гула и шуба огромного количества людей. Я никогда не была в основной части Академии — только в Круге и в Храме Пепла. И теперь я шла по широким, высоким переходам, вырубленным в чёрном камне, и чувствовала себя муравьём, случайно заползшим в чужой дом.

Везде были люди. Ученики в мантиях разных цветов спешили по своим делам, обменивались короткими фразами, смеялись, спорили. На меня никто не обращал внимания, серая мантия Круга Безмолвных делала меня невидимой или почти невидимой.

Я заметила несколько взглядов, скользнувших по мне и тут же отвернувшихся. В них читалось что-то странное — не презрение, не страх, скорее, неловкость. Как будто они видели что-то, чего не должно быть, и не знали, как на это реагировать.

— Серая, — услышала я шёпот за спиной. — Из Круга. На Испытание?

— Тише, она услышит.

— Пусть слышит. Всё равно сегодня проиграет.

Я сжала кулаки, но заставила себя не оборачиваться. Мастер учил меня: огонь не тратится на тех, кто не стоит внимания. Лисса шла за мной, словно парила в воздухе и пока я не вспомнила о ней и не обернулась, она никак не выдавала себя позади себя.

Дорога привела нас к огромным двойным дверям из тёмного металла. На них был выбит символ — сжатый кулак Факультета Воли. За дверями слышался глухой, нарастающий гул, голоса сотен людей, собравшихся в одном месте.

Я толкнула дверь и вошла вместе с Лиссой.Но идти нам пришлось по разным дорогам.

Дорогие читатели!

Хочу познакомить Вас с еще одной историей нашего моба "Запятнанная репутация".

"Алхимия изгнанницы", Мирослава Меленская

https://litnet.com/shrt/fIci

Я — Лира фон Алдрин, лучший алхимик королевства. Мой дар — источник невероятной силы и моё проклятие. На балу в честь моей помолвки я поднесла принцессе бокал с лимонадом. Через час она была при смерти. А я — в камере, обвиняемая в отравлении.

------

Крик. Чей-то крик разорвал тишину. Потом начался хаос.

А я стояла, заворожённая, глядя на пустой бокал, валявшийся на полу. На капли жёлтой жидкости, смешивающиеся с розовым мрамором.

— Схватить её! — голос Грейдона прозвучал громовым раскатом, заглушая всё. Его палец, прямой и неумолимый, как клинок, был направлен на меня. — Алхимик Лира фон Алдрин! Вы арестованы по обвинению в покушении на жизнь Её Королевского Высочества!

Ко мне уже бежали стражники. Я обернулась, ища взгляд отца. Он стоял неподвижно, его лицо было маской ледяного спокойствия. И в его глазах я прочла не ужас, не защиту, а… решение. Мгновенное и бесповоротное.

Глава 20

Арена не просто оказалась огромной. Она была бездонной.

Представьте себе древний кратер, на дне которого идеально ровная круглая площадка. Не просто поле, чаша, похожая на алтарь. Место, где либо сгорают дотла, либо восстают заново, а вокруг каменные ступени, уходящие высоко вверх, теряющиеся где-то в полумраке под куполом, на которых сидят люди. Сотни, тысячи людей и все в мантиях, закатные, грозовые, багровые, цвета запёкшейся крови и утренней зари. Все смотрят вниз, смотрят на меня.

У меня перехватило дыхание. Воздух стал вязким, как смола.

Я стояла у входа на арену — маленькая, серая, нелепая в своей убогой мантии, испачканной пеплом ещё той, прошлой жизни. Надо мной нависала эта каменная чаша, заполненная людьми, и казалось, что сейчас она опрокинется и похоронит меня под обломками чужих взглядов. Гул голосов был оглушительным, они обсуждали, смеялись, спорили, перекрикивались через ряды. Кто-то свистел, кто-то хлопал соседа по плечу и тыкал пальцем вниз, указывая на меня.

А потом один голос прорезал этот гул, как нож — тонкий, звонкий, жестокий в своей радости:

— Серая! Смотрите, серая!

И волна шёпота прокатилась по трибунам. Словно ветер прошёлся по сухой траве, словно змеи зашевелились в гнезде. Это было хуже крика. Это было признание, что меня заметили. Как замечают уродство и чуму.

Я вцепилась пальцами в грубую ткань брюк на бёдрах, пытаясь унять дрожь, но это у меня плохо получалось.

— Элиана из Круга Безмолвных.

Голос прозвучал откуда-то сверху, и он был как удар гонга — чистый, мощный, перекрывающий шум без малейшего усилия. Я задрала голову так резко, что хрустнуло в шее.

На самой высокой трибуне, в ложе, отделанной чёрным полированным камнем, стояли они. Три фигуры, три вершителя судеб, три столпа, на которых держался этот мир.

Я узнала их сразу по мантиям, осанке и по той незримой, но физически ощутимой власти, которая исходила от них даже на таком расстоянии.

Магистр Сирина Вейл стояла чуть в стороне, и от неё веяло теплом, которое не мог растопить холод этих стен. Лёгкая, почти невесомая в своей мантии цвета зари, нежно-розовой с золотыми прожилками, как у настоящего рассвета. Её лицо… оно было добрым. По-настоящему добрым, не наигранно, но глаза, глаза смотрели устало. Смотрели с той глубокой, выматывающей душу усталостью человека, который слишком долго пытается помирить тех, кто мириться не хочет. Который слишком часто видел, как его ученики убивают друг друга во имя правды, которую каждый считает единственной.

Магистр Гаррет Ренн стоял напротив неё, и между ними словно была незримая трещина. Он был тяжёлым, массивным как валун, который вот-вот сорвётся с горы и раздавит всё на своём пути. Багровая мантия Факультета Воли плескалась вокруг него, как языки пламени, хотя ветра там не было. Его лицо было изрезано морщинами, глубокими, жёсткими, похожими на шрамы, но в них не было мудрости, только презрение. Только уверенность в собственной правоте, закалённая годами побед. Он смотрел на меня, и его взгляд был как удар плети — хлёсткий, обжигающий, оставляющий невидимые рубцы на коже. Он уже вынес мне приговор, осталось только привести его в исполнение.

И третий Архимагистр Келлан Торн. Он стоял в центре, между ними, и был похож на скалу, которую не способно поколебать даже землетрясение. Неподвижный, бесстрастный, его лицо не выражало ничего. Ни одобрения, ни осуждения, ни любопытства. Только абсолютная, пугающая отстранённость судьи, который видел слишком много смертей, чтобы волноваться из-за ещё одной. Но глаза — о, эти глаза. Тёмные, глубокие и такие тёмные, что в них тонул свет факелов. Они смотрели на меня, и мне показалось, что они видят всё. Каждую мою лож, слабость и каждую искру того проклятого пламени, что я пыталась погасить в груди.

Я невольно сжалась под этим взглядом и в то же время выпрямилась. Сама не знаю, откуда взялись силы, но я не должна была показывать свой страх. Только не сейчас, не перед испытанием, которое я должна была пройти на блестящем уровне. Необходимо доказать всем им, что даже такие как мы, Безмолвные и опасные ученики, можем показать им всем, что стоим их внимания.

— Ты выходишь на Большое Испытание, — произнёс Архимагистр, и его голос заполнил арену до самого верха, не повышаясь, не напрягаясь. Он просто был везде. — По правилам Круга, ты имеешь право сразиться за место на любом факультете. Твой противник будет выбран жребием.

Последовала долгая пауза. За это время я успела услышать, как колотится моё сердце и как скрипит песок под моими босыми пятками. Как кто-то на верхних рядах затаил дыхание.

— Готова ли ты?

Тишина рухнула на арену, как каменная плита. Тысячи людей замерли. Тысячи пар глаз впились в мою спину, в моё лицо, в мои дрожащие пальцы.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один и ещё.

Песок под ногами был холодным и колким. Он впивался в кожу, напоминая, что это не сон, что это реальность. Я шла к центру арены, и каждый шаг отдавался эхом в гробовой тишине. Серая фигурка на огромной сцене. Маленькая, ничтожная и обречённая на провал, которого они так все жаждали увидеть.

Я остановилась ровно посередине, там, где сходились невидимые линии, где магия этого места была сильнее всего. Подняла голову и посмотрела прямо на ложу магистров, затем на Архимагистра, в его чёрные, бездонные глаза.

— Готова, — сказала я. Мой голос прозвучал тихо, очень тихо для такого огромного места.

В нём не было мощи Архимагистра, не было стали. Но в наступившей вдруг абсолютной тишине, когда даже ветер перестал дуть, его услышали все. Каждый человек на этих тысячных трибунах.

Я сама не знала, откуда взяла этот голос, но он был.

Архимагистр чуть склонил голову и на миг мне показалось — или в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес?

— Тогда пусть жребий решит, — объявил он.

Он поднял руку, просто поднял, без заклинаний, без жестов и над ареной, прямо над моей головой, зажглась сфера.

Глава 21

Я видела его только раз на платформе, в предрассветных сумерках, когда была на грани смерти от истощения. Тогда он показался мне просто холодным, просто чужим, просто частью враждебного мира.

Сейчас я видела его по-другому. Совсем под другим углом и мое первое впечатление пока не изменилось в другую сторону.

Он был высоким, выше, чем я запомнила. Широкие плечи, прямая спина, идеальная осанка человека, который с детства знает, что он лучше других. На нём была форма Факультета Воли — чёрные штаны, белая рубашка, поверх которой надет лёгкий доспех из тёмной кожи с металлическими вставками. На поясе меч, но не учебный, а настоящий.

Лицо... его лицо было красивым. Я не хотела это признавать, но это было так. Правильные черты, чёткая линия челюсти, тёмные волосы, зачёсанные назад. Но глаза... глаза были страшными. Они были холодные, серые, как грозовое небо перед бурей. В них не было ничего, ни любопытства, ни злости, ни даже презрения, только пустота и лёд как и говорил о нем Торрин.

Он шёл через арену медленно, не торопясь, и каждый его шаг отдавался эхом в тишине. Тысячи людей смотрели на него, и я вдруг поняла: они не просто уважают его, они им восхищаются. Он был для них идеалом, тем, кем они хотели стать, он был для них примером для подражания.

Он остановился в десяти шагах от меня и наши взгляды ни на секунду не оторвались друг от друга, а тишина так и давила в своем покое и ужасающем предвестии.

— Ну, — сказал он наконец. Голос у него был таким же, как и тогда, ровным, холодным, без единой эмоции. — Серая. Ты решила, что готова?

— Решила, — ответила я. Старалась, чтобы голос не дрожал. Кажется, получилось.

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой — не веселье, а насмешка вкупе с презрением.

— Мастер зря тратил на тебя время, — сказал он. — Ты не выиграешь. Ты даже не успеешь зажечь свой огонь, как я тебя остановлю.

— Ты так уверен? — спросила я. Он подначивал меня и мне это очень нравилось. У меня был шанс его победить и его усмешки только загорали огонь в моей душе все сильнее и сильнее.

— Абсолютно, — ответил он. — Я знаю таких, как ты. Вы думаете, что ваша боль делает вас особенными, что ваши страдания дают вам право гореть и жечь других, но вы просто слабые. Вы не умеете контролировать себя и вы слишком опасны для окружающих вас людей.

Каждое его слово было как пощёчина. Я чувствовала, как внутри закипает злость — тёплая, живая, готовая выплеснуться наружу.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — сказала я сквозь зубы.

— Я знаю достаточно, — он сделал шаг ближе. — Ты убила человека, сбежала из тюрьмы и приползла сюда, надеясь, что тебя спрячут. А теперь ты стоишь здесь, в серой мантии, принадлежащей академии и думаешь, что имеешь право на что-то большее. Не имеешь ты ничего. Ни одной детали и вещи в стенах этой академии.

— Я никого не убивала, — мой голос сорвался. Я ненавидела себя за эту слабость. — Меня подставили, предали все те, кому я безоговорочно верила.

— О, я знаю эту историю, — он усмехнулся снова. — Все вы рассказываете одно и то же. Меня подставили, я не виновата, мир жесток, а потом вы зажигаете свой огонь и сжигаете всё вокруг, потому что не умеете справляться с болью.

— Заткнись, — выдохнула я.

— Что? — он притворился, что не расслышал. — Я не расслышал. Серая что-то сказала?

— Заткнись, — повторила я громче. — Ты не знаешь, через что я прошла. Ты не знаешь, как это, когда твоя собственная мать смотрит на тебя сухими глазами и притворно рыдает, чтобы спасти свою шкуру. Когда твой отец стоит спиной и не оборачивается. Когда человек, которому ты собиралась отдать жизнь, называет тебя пятном. ТЫ НИЧЕГО ОБО МНЕ НЕ ЗНАЕШЬ, — четко проговорила я.

Он слушал. Его лицо оставалось неподвижным.

— И что? — спросил он холодно. — Думаешь, ты одна такая? Думаешь, у остальных жизнь была сахарной? У меня отец погиб, когда мне было десять. Мать продала фамильные драгоценности, чтобы оплатить моё обучение и умерла от голода. Я пробивался сам без огня и магии. Просто потому, что знал: если я сдамся никто не придёт мне на помощь.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами было не больше трёх шагов.

— Так что не надо мне рассказывать про свою боль, — процедил он. — Твоя боль не делает тебя особенной. Твоя боль это просто боль и то, что ты с ней делаешь, это твой выбор. И ты выбрала гореть и жечь, я же выбрал стать сильнее.

— Ты не сильнее, — вырвалось у меня. — Ты просто замёрз. Ты превратил своё сердце в лёд, чтобы не чувствовать. А лёд, он очень хрупкий. Один удар и ты разлетишься на куски, будто тебя никогда и не было. И никто через время о тебя и не вспомнит.

В его глазах что-то мелькнуло. На секунду, всего на секунду, лёд треснул. Я увидела там что-то живое. Боль, со смесью гнева и отчаяния.

А потом трещина затянулась, и он снова стал холодным и непроницаемым.

— Хватит болтать, — сказал он. — Давай уже покончим с этим.

Он вытащил меч.

Я встала в стойку. Руки опущены, ладони раскрыты. Внутри меня разгоралось тепло, но не злое, не дикое, а спокойное, уверенное. То самое, которому учил меня Мастер.

Архимагистр поднял руку.

— Начинайте, — сказал он.

Дорогие читатели!

Хочу познакомить Вас с еще одной историей нашего моба "Запятнанная репутация".

"Второй шанс. Опозоренная невеста злодея", Дита Терми, Эя Фаль

https://litnet.com/shrt/jdND

Глава 22

Кайден атаковал первым стремительно и быстро, ожидая, что я буду медлить и не сориентируюсь в быстром темпе, который он взял себе на вооружение.

Я ожидала, что он будет тянуть, испытывать меня, играть. Но нет, Кайден Синклер не играл, он просто сделал своё дело, быстро и эффективно, как машина.

Меч сверкнул в воздухе, целя мне в плечо. Я отпрыгнула, едва успев увернуться от удара. Лезвие прошло в дюйме от моей кожи.

— Медленно, — прокомментировал он. — Очень медленно.

Второй удар пришелся на мои ноги. Я подпрыгнула, чувствуя, как ветер от клинка холодит щиколотки.

— Ещё медленнее.

Третий удар в корпус. Я уклонилась, но недостаточно быстро, так что рукоять меча врезалась мне в ребра. Я охнула, отлетела назад, едва удержавшись на ногах.

— Ты вообще умеешь драться? — спросил он, останавливаясь. — Или только языком молоть?

Я выпрямилась, потирая ушибленное место. Боль была острой, но терпимой. Главное не показывать, что больно. Он пытался меня сбить с толку, давя на мою беспомощность. Но я ведь всю свою жизнь была леди и не брала в руки меч. Для моей семьи намного важнее, чтобы я обладала безукоризненными манерами, умела шить и красиво разговаривать. Об обороне и речи быть не могло.

— Я не воин, — ответила я. — Я никогда не училась этому мастертсву.

Сказала больше для констатации факта, нежели для того, чтобы вызвать к себе его жалость.

— Тогда покажи, — он взмахнул мечом, приглашая. — Зажги свой огонь. Я жду этого.

Я закрыла глаза всего на секунду. Вдохнула, выдохнула и вспомнила, чему учил Мастер: не злись, не бойся, просто позволь теплу быть. Его слова разлились по моим венам теплой жидкостью, давая силы противостоят всем невзгодам и моему противнику в том числе.

Когда я открыла глаза, на моих пальцах танцевали искры.

Кайден замер. Впервые за всё время на его лице появилось что-то похожее на удивление.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, правда, что ты действительно Феникс.

— Я же говорила, — ответила я.

Я шагнула вперёд и метнула в него сгусток пламени.

Он отразил его мечом. Лезвие вспыхнуло, но не загорелось, я же увидела, что оно покрыто тонкой голубоватой плёнкой. Защита от огня. Конечно, у него была защита.

— Думала, я приду неподготовленным? — усмехнулся он. — Я знаю всё о твоём огне. Как он зажигается, горит и главное как его гасить.

Он рванул вперёд и начался наш настоящий бой.

Я уворачивалась, уклонялась, падала, вскакивала, метала огонь, пыталась достать его хоть чем-то. Он был быстрее, намного быстрее и ловчее меня. Каждое моё движение он читал заранее, каждый удар блокировал или уходил от него за долю секунды до того, как пламя касалось цели.

— Ты такая слабая, — говорил он между атаками. — Твой огонь это просто искры, им можно только пугать, но нельзя победить.

— Заткнись, — выдохнула я, уворачиваясь от очередного удара.

— Ты думала, что месяц тренировок что-то изменит? — продолжал он. — Месяц против десяти лет? Ты серьезно? Ты серьезно так считаешь?

— Я сказала тебе заткнись!

Я взмахнула руками, и волна пламени вырвалась из меня, широкая, горячая, почти ослепительная. Она накрыла его, и на секунду мне показалось, что я достала.

Но когда огонь рассеялся, он стоял на том же месте. Чуть обгоревший, с почерневшим краем рубашки, но стоял и улыбался.

— Близко, — сказал он. — Но недостаточно точно и сильно.

А потом он сделал то, чего я совсем не ожидала.

Он бросил меч. Просто отшвырнул его в сторону и клинок со звоном покатился по каменному полу.

— Что ты... — начала я.

— Хватит игр, — перебил он. — Я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты проиграешь. Без огня и магии. Просто ты и я наедине друг с другом.

Он шагнул ко мне, а я инстинктивно шагнула назад. Ещё шаг и я отступила. Ещё шаг и я упёрлась спиной в каменный барьер, отделяющий арену от первых рядов зрителей.

— Тебе не куда бежать, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Сдавайся и я попрошу магистра быть милосердным.

— Ни за что, — выдохнула я.

— Упрямая, — он покачал головой. — Глупая, но упрямая и целеустремленная девочка.

Он протянул руку и схватил меня за ворот робы. Потянул к себе так резко, что я ударилась грудью о его доспех. Его лицо было в нескольких дюймах от моего и я по чувствовала его дыхание — холодное, ровное и увидела его глаза настолько близко, что стало так неловко.

Близко, совсем близко. В них не было льда, в них была ненависть. Чистая, незамутнённая, вымороженная ненависть к тому, что я собой представляла.

— Ты мне противна, — прошипел он. — Вся твоя порода. Вы приходите, горите, жжёте всё вокруг, а потом удивляетесь, почему вас ненавидят. Ты думаешь, ты первая? Думаешь, ты особенная? Ты просто очередная искра, которая погаснет, не успев разгореться.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри закипает что-то страшное. Не огонь, а что-то глубже, темнее. Та самая боль, которую я так долго прятала, которую Мастер учил меня превращать в свет.

— Отпусти, — сказала я тихо.

— Или что? — усмехнулся он. — Сожжёшь меня? Давай, попробуй. Посмотрим, что у тебя выйдет.

Я закрыла глаза. Но не для того, чтобы зажечь огонь, а чтобы не видеть его лица, чтобы вспомнить, то что почти утратила в своей памяти.

Белое платье, улыбка Сильвии, кинжал под кроватью, капитан стражи,— воспоминания так и мелькали у меня перед глазами. Глаза Леонарда, спина отца, сухие глаза матери, холод цепей и лязг засова. Окончательным был мой приговор.

И вдруг цепи, рассыпающиеся пеплом. Крылья из огня и полёт, такой легкий и свободный.

Я открыла глаза.

— Ты прав, — сказала я. — Я не особенная. Я просто та, кто выжил и я зажглась.

Дорогие читатели!

Хочу познакомить Вас с еще одной историей нашего моба "Запятнанная репутация".

"Хозяйка проклятого утёса. (не) любимая дракона", Фиона Сталь

Глава 23

Я просто стала огнём всем своим нутром и существом. Кожа светилась золотом, волосы взметнулись, не тронутые пламенем, но живые, полные силы. Клеймо на ключице горело так ярко, что на него больно было смотреть. А моментами кожу жгло так нестерпимо, что я старалась не показывать своей боли всем присутствующим, особенно Синклеру.

Кайден отдёрнул руку, но поздно, его пальцы уже начали гореть огнем. Он отшатнулся, глядя на меня с чем-то, похожим на страх.

— Это невозможно, — прошептал он. — Ты не можешь...

— Я могу, я все могу — ответила я смотря на него испепеляющим взглядом.

Я шагнула к нему, а он отступил. Ещё шаг, ещё отступление. Теперь он пятился, а я наступала, и в моих глазах горел огонь, который он так ненавидел и так боялся.

— Ты говорил, что я слабая, — сказала я. — Что мой огонь просто искры, что я погасну, не успев разгореться.

— Заткнись, — выдохнул он, а его голос предательски дрогнул.

— Ты говорил, что твоя боль важнее моей, что твой лёд сильнее моего пламени.

— Заткнись!

— А теперь посмотри на себя, — я остановилась. — Ты пятишься. Ты боишься. Тот, кто называл себя сильным, бежит от серой девчонки из Круга Безмолвных.

Он замер, а его лицо исказилось от ярости, от стыда, от ненависти к себе за эту слабость. Я очень была рада видеть его состояние. Я была рада, что смогла увидеть его ярость и боль и главное показать ему самому это состояние.

— Я не боюсь, — прошипел он.

— Боишься, — сказала я тихо. — И это нормально. Потому что я действительно страшная. Я та, кто сгорел и возродился. Я та, у кого отняли всё и кто всё равно жив. Я та, кто умеет превращать боль в свет.

Я протянула руку. На моей ладони плясало маленькое, безобидное пламя — тёплое, золотое, совсем не страшное.

— Я не враг тебе, Кайден Синклер, — сказала я. — Я просто человек как ты, которому и больно и который боится некоторых вещей. Который так хочет, чтобы его кто-то понял.

Он смотрел на мою ладонь. На огонь, который не жёг меня и на девушку в серой мантии, которая только что горела, как факел, а теперь стояла перед ним и протягивала руку.

На трибунах было тихо. Тысячи людей затаили дыхание.

— Ты... — начал он и замолчал.

А потом произошло то, чего никто не ожидал.

Кайден Синклер, лучший ученик Факультета Воли, гордость Академии, живое воплощение дисциплины и порядка, протянул руку и коснулся моего пламени.

Он не обжёгся. Он просто держал ладонь над огнём, и его лицо... его лицо менялось. Лёд таял, а пустота заполнялась чем-то живым. Болью? Пониманием? Я и не знала на что это было похоже.

— Я ненавижу тебя, — сказал он тихо. Так тихо, что только я могла слышать. — За то, что ты заставляешь меня чувствовать. Я прятал это в себе годами, а ты начала все выталкивать обратно.

— Я знаю, — ответила я. — Я тоже себя ненавижу. Иногда.

Он убрал руку, отвернулся и поднял с пола меч.

— Бой окончен, — сказал он громко, обращаясь к трибунам. — Ничья.

— Ничья? — переспросил Архимагистр. В его голосе звучало удивление.

— Ничья, — подтвердил Кайден. — Она не проиграла, я не выиграл. А значит ничья.

Он посмотрел на меня в последний раз, долгим, странным взглядом, в котором смешались ненависть, уважение и что-то ещё, что я не могла определить.

— Увидимся, серая, — сказал он и ушёл с арены, не оглядываясь.

Я осталась одна под светом тысячи глаз. С огнём, который всё ещё горел на моих пальцах, тихий и тёплый.

— Элиана из Круга Безмолвных, — провозгласил Архимагистр. — По правилам Большого Испытания, ничья даёт тебе право выбора. Ты можешь остаться в Круге, а можешь перейти на любой факультет, который согласится тебя принять.

Последовала тишина, которая отдавалась в ушах невероятным гулом.

Я подняла голову и посмотрела на ложи магистров. Магистр Сирина Вейл улыбалась тепло и искренне. Магистр Ренн смотрел с ненавистью, которую даже не пытался скрыть. Архимагистр ждал.

Я перевела взгляд на трибуны. Тысячи лиц, глаз и среди них серые мантии Круга. Там, на самом верху, почти у самого выхода, стояли они. Торрин, Лисса, старая Ингрид и Дрен. Торрин все таки пришел поддержать меня. Другие, чьих имён я ещё не знала, но чьи лица запомнила за этот месяц.

Они пришли, смотрели и ждали моего ответа. А я боялась вымолвить и слова, потому что не знала, что и ответить. Это юыло такое ответственное решение для меня. Оно бы полностью изменило мое жизнь на До и После.

— Я остаюсь в Круге, — сказала я.

Шёпот прокатился по трибунам. Кто-то ахнул, а кто-то засмеялся, наверное решив, что я сошла с ума.

— Ты уверена? — спросил Архимагистр. — Это редкий шанс. Другие факультеты...

— Я уверена, — перебила я. — Там мой дом. Там те, кто приняли меня, когда никто другой не принял. Там Мастер, который научил меня быть собой и я не брошу их ради... этого.

Я обвела рукой арену, трибуны, всю эту помпезность и величие.

Архимагистр кивнул. На его лице мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Твой выбор принят, — сказал он. — Ты можешь идти.

Я развернулась и пошла к выходу. Спина прямая, шаг твёрдый, огонь на пальцах погас сам собой.

Тысячи глаз провожали меня до самых дверей. Все были в шоке, от которого точно не придут в скором времени в себя.

А когда я вышла в коридор и дверь за мной закрылась, отсекая гул голосов, я прислонилась к стене и выдохнула.

— Ты справилась.

Я подняла голову. В коридоре стоял Торрин. Один. Его бесцветные глаза смотрели на меня с чем-то, похожим на гордость.

— Ты же говорил, что не пойдёшь, — сказала я. Голос дрожал.

— Не пошёл, — ответил он. — Лисса рассказала, она видела.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время, по-настоящему, не через силу.

— Пойдём домой, — сказала я.

Он кивнул. Мы пошли по тёмным коридорам Шпиля, серые фигуры в серых мантиях, изгои среди изгоев, безумцы среди безумцев. Мы шли домой в Круг Безмолвных.

Глава 24

Прошла целая неделя после Большого Испытания, которая показалась мне целой жизнью.

Неделя, за которую моя жизнь в Круге изменилась до неузнаваемости. Она была настолько насыщенной, что я порой уставала от такого большого к себе внимания. Те, кто раньше просто смотрели на меня из темноты своих комнат, теперь кивали при встрече. Кто-то даже останавливался на секунду дольше, чем нужно, будто хотел заговорить, но не решался. Лисса перестала прятаться, когда я проходила мимо, теперь она просто стояла и смотрела своими странными глазами, и в этом взгляде не было страха. Только тихое, спокойное принятие. Я же потихоньку привыкала ко всем странностям и стала по-настоящему своей в этом небольшом, но дружном обществе.

— Ты теперь знаменитость, — сказал Торрин одним вечером, когда мы сидели на его выступе и смотрели, как серый свет сквозь купол медленно угасает. — Все говорят о тебе и о том, как ты стояла против Синклера и не сдалась.

— Я не стояла, — возразила я. — Я чуть не проиграла, если бы он не бросил меч... мне показалось, что он просто из жалости мне подался.

— Но он бросил, — перебил Торрин. — Почему?

Я замолчала. Я и сама не знала ответа на этот вопрос.

Каждый вечер, засыпая в своей тесной комнате, я вспоминала тот момент. Как он смотрел на огонь на моей ладони и как его лицо менялось. Как лёд в глазах таял, обнажая что-то живое и болезненное.

— Он ненавидит меня, — сказала я наконец. — Но в той ненависти было что-то ещё и до сих пор не понимаю что именно.

Торрин пожал плечами. Это движение у него получалось странно, словно он не совсем помнил, как оно делается и просто повторял заученное.

— Может, он ненавидит не тебя, — сказал он. — Может, он ненавидит то, что ты в нём будишь.

— Что я бужу?

— Жизнь, — просто ответил Торрин. — Он мёртвый внутри. Ты живая. А мёртвые всегда ненавидят живых. Потому что живые напоминают им, что они потеряли.

Я смотрела на него и в который раз удивлялась, откуда в этом человеке, забывающем собственное имя, такая глубокая мудрость.

— Ты философ, Торрин, — сказала я.

— Я камень, — ответил он, поглаживая свой булыжник. — Камни много думают, у них есть на это много времени.

Я улыбнулась и отпила воды из кружки. Вода была холодной, чуть отдавала металлом, здесь всё отдавало металлом, камнем и пеплом. Но я привыкла.

— Завтра Мастер ждёт тебя, — напомнил Торрин. — Говорит, что тебя ждет новый этап.

— Знаю, — вздохнула я. — Он хочет научить меня чему-то ещё. Говорит, что я готова, но я сама в этом сомневаюсь. Мастер верит в меня больше, чем я сама.

— Ты готова, — кивнул Торрин. — Ты сильнее, чем думаешь.

Я хотела ответить, но вдруг заметила какое-то движение в дальнем конце Круга. Там, у самого входа, мелькнула тень. Слишком быстрая, слишком целеустремлённая для обитателей Круга.

— Торрин, — тихо сказала я. — Там кто-то чужой.

Он поднял голову, прищурился. Его бесцветные глаза ничего не выражали, но я знала, что он видит больше, чем кажется.

— Странник, — сказал он. — Не из наших, он пришёл снаружи.

— Снаружи? — я напряглась. — Кто мог прийти снаружи в Круг?

Тень двинулась в нашу сторону. Медленно, осторожно, словно изучая местность. Я встала, готовая к чему угодно. Торрин остался сидеть, но его пальцы крепче сжали камень.

Через минуту тень приблизилась настолько, что я смогла разглядеть фигуру.

Это была девушка. Молодая, может, чуть старше меня. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, усталое лицо с острыми скулами, мантия цвета багрового сумерек — Факультет Воли. В руках она сжимала какой-то свиток, а её глаза... её глаза бегали по сторонам, цепляясь за каждую тень, за каждую фигуру в серых робах.

— Элиана Кренделл? — спросила она, останавливаясь в нескольких шагах. Голос дрожал.

— Кто спрашивает? — ответила я настороженно.

— Меня зовут Лира, — сказала девушка. — Я с Факультета Воли. Вернее... была, но теперь я здесь.

Она обвела рукой Круг, и в её жесте читалось что-то среднее между отчаянием и облегчением.

— Что значит «была»? — спросила я.

— То и значит, — Лира горько усмехнулась. — Меня перевели только что приказом Магистра Ренна.

Я моргнула, пытаясь переварить услышанное. Перевод на Круг Безмолвных был не просто наказанием — это был приговор. Здесь оказывались только те, кого считали слишком опасными или слишком сломленными для обычной жизни.

— За что? — спросила я.

— За то, что я задавала вопросы, — ответила Лира. — О тебе.

Воздух вокруг словно застыл.

— Обо мне? — переспросила я. — Какие вопросы?

Лира сделала шаг ближе, понизила голос:

— Я работаю в архивах Факультета Объятий. Помогаю систематизировать старые дела. И неделю назад, после твоего Испытания, я наткнулась на кое-что странное.

Она оглянулась, будто боялась, что нас подслушивают. В Круге было тихо, но тишина здесь всегда была особенной, внимательной, все слышащей.

— Дело Кассиана Вэйла, — сказала Лира. — Того самого, в убийстве которого тебя обвинили.

У меня перехватило дыхание.

Глава 25

— Что ты нашла? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Несоответствия, — ответила Лира. — Много несоответствий. Например, время смерти не совпадает с показаниями свидетелей. Орудие убийства, тот кинжал, вообще не мог быть тем, чем его убили, рана была нанесена другим клинком, более широким. А кинжал просто... подбросили.

Я слушала, и внутри меня разгоралось знакомое тепло. Не гнев, а надежда на то, что свет совсем скоро может пролиться на правду.

— Ты уверена?

— Абсолютно, — кивнула Лира. — Я проверила трижды и когда я пошла с этим к своему магистру, меня вместо благодарности отправили сюда прямо сейчас. Без объяснений и без права обжалования.

Она замолчала, и я увидела, как дрожат её губы. Она держалась из последних сил.

— Я всё потеряла, — прошептала она. — Из-за того, что просто хотела правды.

Я смотрела на неё и чувствовала странное, щемящее родство. Она была такой же, как я. Задавала вопросы и получила по голове. Система не прощала тех, кто копал слишком глубоко и совал свой нос, туда, по мнению некоторых, не следовало.

— Идём, — сказала я, протягивая руку. — Я покажу тебе, где здесь можно сесть и поговорить спокойно.

Лира взяла меня за руку, и я почувствовала, как дрожат её пальцы. Холодные, испуганные и такие живые.

— Торрин, — обернулась я. — Ты с нами?

Он покачал головой.

— Я посторожу, — сказал он. — Чужие могут прийти снова.

Я кивнула и повела Лиру к своему выступу, тому самому, где мы обычно сидели с Торрином. Усадила её и медленно села рядом с ней, чтобы не спугнуть.

— Рассказывай всё, — сказала я. — С самого начала, ничего не пропуская.

Лира глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Дело Кассиана Вэйла поступило в архив три месяца назад, — начала она. — Обычное дело об убийстве, ничего особенного. Но когда я начала его разбирать, заметила странность. В протоколах вскрытия было сказано, что смерть наступила от удара узким клинком, примерно в два пальца шириной, а кинжал, который нашли у тебя, имел лезвие почти в три пальца. Я проверила, такая рана не могла быть нанесена этим оружием.

— Может, ошиблись? — спросила я.

— Может, — согласилась Лира. — Но потом я нашла показания свидетелей. Тех, кто видел убийцу. Их было трое и все трое описывали человека совсем не похожего на тебя. Высокого широкоплечего мужчину, но никак не девушку.

— Но в суде говорили... — начала я.

— В суде говорили то, что хотели слышать, — перебила Лира. — Я проверила. Те свидетели, что давали показания против тебя, были совсем другими людьми. Их имена не совпадают с теми, кто был в первых протоколах.

Я молча переваривала информацию. Значит, всё было подстроено с самого начала. Не только кинжал, не только моё обвинение, все свидетели, все доказательства, весь суд.

— Кто это сделал? — спросила я тихо.

— Я не знаю, — Лира покачала головой. — Но знаю, что дело замяли очень быстро и очень чисто. Кто-то наверху постарался. Кто-то, кто был с большими связями.

— Ренн, — выдохнула я.

— Что?

— Магистр Ренн, — повторила я. — Он был в Эмбирии примерно в то время. Торрин говорил, что он хотел забрать меня на Факультет Воли для опытов, а Мастер не отдал.

Лира побледнела.

— Ты думаешь, он...?

— Я думаю, что он способен на многое, — сказала я. — Очень многое.

Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как внутри меня разрастается что-то тяжёлое и горячее. Не гнев, а решимость, что теперь у меня были доказательства. Пусть косвенные и пусть только слова Лиры, но это было больше, чем ничего. И теперь я могла оправдать себя со всеми доказательствами, а не просто словами, которые я бросала им в лицо, зная, что я не буду ими услышана.

— Что ты будешь делать? — спросила Лира.

— Сначала — поговорю с Мастером, — ответила я. — Он знает больше, чем говорит. Потом... посмотрим.

— А я? — в голосе Лиры звучала такая беспомощность, что у меня сжалось сердце. — Я здесь совсем одна и я ничего не знаю об этом месте. Я очень боюсь неизвестности.

Я посмотрела на неё. Испуганная девушка в мантии чужого факультета, выброшенная сюда за правду. Точно так же, как выбросили меня. Я тоже тогда всего боялась и не знала, что делать дальше. Без помощи кого-то со стороны, очень трудно обустроиться на новом месте.

— Ты не одна, — сказала я твёрдо. — Здесь все такие. Все, кого выбросили. Все, кому некуда идти. Но мы держимся вместе и помогаем друг другу.

Я протянула руку и коснулась её плеча.

— Я научу тебя, как здесь выжить. Торрин поможет и Лисса тоже, если захочешь. Мы здесь все свои.

Лира посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что подарила ей весь мир.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе и всем вам.

— Не за что, — ответила я. — Мы, серые и должны держаться вместе.