Клуб анонимных Мечтателей

КОНТРОЛЬНАЯ КАРТА ДИСПАНСЕРНОГО НАБЛЮДЕНИЯ ВИЛЬЯМА ЛЕВАНА

РАСПОРЯДОК ДНЯ Психиатрической лечебницы непорочного Гектора

Пролог. Психиатрическая лечебница непорочного Гектора

Когда находишься в психбольнице, по большей части не задумываешься, с кем дружить. Особенно, когда в столовой начали выдавать ножи.

Каждый четверг начинался одинаково. Ровно в 9:30 группу F-20 запускали в игровой зал и усаживали в круг из 5 человек – двух девочек и трёх юношей. Ровно в 9:35 госпожа Элеонора Клер приглашала внутрь санитаров-охранников, а после закрывала дверь на ключ.

У Сомы из 15 палаты была глупая привычка подрезать кончики волос. После того, как он начал воровать ножницы, настрого запретили проносить в спальный бокс вещи. И стали досматривать. Только это не остановило. Сома начал рвать пряди о кровать.

Он присаживался на колени, опирался лбом об изголовье, а после, прилагая немало усилий, со всей дури тёр волосы о металлические прутья. На групповой терапии столь странное желание объяснял неудобством, которое возникало каждый раз, когда пряди становились длиннее ушей.

Госпожа Элеонора была проницательна. Ей хватало пару секунд посмотреть на Сому, чтобы с точностью до часа определить, в какой день недели он сорвался. Так было и с Алексией, когда та начинала царапать живот до крови. И с Михаэлем, в очередной раз пристающим к новеньким с предложениями вставить себе ложку в ладонь. Но только не с Вилли Левана. Иначе тяжело объяснить, по какой причине его выписывают.

– Что ж, – начала госпожа Элеонора. Она всегда садилась спиной к двери, зажимала ключ между средним и безымянным пальцем. А после, закинув нога на ногу, высокомерно осматривала ребят. – Могу вас поздравить. Целых 4 дня без происшествий. Это рекорд. – Она опустила голову, предупредительно уставившись на Вилли. Видимо, факт, что он вместо сессии в городе пошёл гулять, потрепал немало нервов. – Теперь перейдём к основной теме встречи. Вилли, сегодня начнём с тебя.

Презрение госпожи чувствовалось за километр. Вилли неосознанно вцепился в браслет, проводя пальцами по гравировке.

– С меня? – недоумённо он скрючил брови. – Но сегодня же очередь…

– В твоем дневнике написано, что ты не мечтал уже более двух недель. – Элеонора прищурилась. Который день она ошивалась рядом, ожидая, когда же Вилли начнёт оправдываться за побег. – Расскажи, как ты сейчас себя чувствуешь? Было ли желание помечтать?

– Реабилитируюсь, госпожа, – он нервно улыбнулся. Может, Элеонора и верила в сказки насчёт ремиссии, врать ей в глаза до сих пор вызывало страх. Хоть и делал Вилли это ежедневно более 5 лет. – Осторожно, потихоньку…

– Кажется, вчера, – она поправила чёлку. Это всегда означало, что она видела и слышала то, что видеть и слышать совершенно не стоило. – Когда дежурный санитар совершал обход, слышал, как ты разговаривал с кем-то в комнате… Вилли, тебе стоит ответить честно. Ты снова мечтал?

Вопрос поставил в тупик. А ещё точнее, взбесил до кипения крови.

Вилли грешил мечтать. Любил представлять людей рядом с собой, как разговаривает с ними или о чем-то спорит. Любил становиться героем, например, магом или, напротив, самым обычным человеком на всём материке. Любил быть тем, кем никогда не станет в реальности. Да и что в этом плохо? Наяву у Вилли не было ни денег, ни единомышленников, ни поддержки семьи, в отличие от ярких грёз.

“Главное правило реальности – не запутаться в своих иллюзиях” – писалось на постере в его палате. И хоть Вилли наконец-то выписывали, он и не думал переставать мечтать. Никогда. Это его дело, а не заболевание. А гибель той дамы, которая зачем-то умерла после избиений… Горькое совпадение, а не зависимость.

– Вы правы, – Вилли усмехнулся. Он старался сохранить лицо, поскольку уже не первый год даже мечтал при людях. Научился с определенной периодичностью перелистывать страницы, даже запоминать слова по диагонали, если попросят пересказать текст. – Я разговаривал. Но не с собой. Я беседовал с Яком. Мне показалось, что ему… одиноко.

– Одиноко? – она приподняла бровь. – Яку? Он что-то отвечал тебе?

– Нет, Як не говорит. Вы же знаете это. – Вилли нервно захихикал. – Просто мне показалось, что он… Он меня слышит. Ему ведь, – он поднял глаза. Полные надежды, сострадания. Именно такие, какие и ждут в психушке. – Должно быть очень одиноко. Весь день сидеть в палате, никуда не выходить, ни с кем не разговаривать… Я всё надеюсь, что ему станет лучше! Мне его та-а-к жаль!

Элеонора озадаченно кивнула, возвращаясь к планшету. Сделав пару нажатий на экран, ещё раз искоса посмотрела.

– Очень трогательно, Вилли, – её взгляд переключился на Киру рядом, которая, как и всегда, что-то заговорила на своем шизоидном языке. – Вот только будь аккуратен в своих суждениях. Разговаривать с теми, кто тебя НИКОГДА не поймёт, может показаться другим… Ненормальным. Не забывай об этом.

Ненормальным. Госпожа смотрела с такой суровостью, что Вилли внутренне сжался. Ненормальным.

3 года судов за причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшего за собой смерть. Вилли хотели поместить и в колонию для несовершеннолетних, и отправить на исправительные работы. Даже расстрелять.

А всё из-за каких-то мечт. Из-за случайности, маленькой агрессии, небольшой вспышки. Из-за дурацкого синдрома навязчивых грёз, который какой-то умник лет 30 назад назвал страшной зависимостью.

Вилли терпел 5 лет. Раздражающих, долгих. Бессмысленных. Сначала постоянные допросы и анализы, пока судебный психиатр Хаул Гром наконец-то не добился смягчения мер. А потом и ещё 2 года испытательного срока.

Вилли грезил о выписке каждую ночь. Каждую ночь представлял, как выйдет с сумкой из лечебницы непорочного Гектора и больше никогда в неё не вернётся. Как обернётся, посмотрит на окна, в коридорах за которыми не так давно ходил сам. И уйдёт. Навсегда. Безвозвратно. И сможет наконец-то свободно мечтать.

Он вёл себя, как паинька: во всём потакал, ни с кем не дрался, не спорил, даже когда очень-очень хотел. Пару раз успокаивал членов группы, причем успешно! А если и мечтал, то только в одиночестве. Где никто не заметит его терпких грёз.

Глава 1. Безнадёжно больные

Вилли любил мечтать. А ещё он до беспамятства обожал котиков.

Пушистая шерстка, тёплая спинка и обаятельная мордочка. Как можно не любить кошечек, если они так и просятся, чтобы их затискали до смерти! Гладили, обнимали, прижимали к себе и бесконечно-бесконечное количество раз… В моменты такие Вилли старался остановиться. Он любил кошечек до смерти. Но не до ИХ смерти.

Психиатрическая лечебница непорочного Гектора находилась в небольшой деревушке на окраине города Нонас. Кто-то называл её реабилитационным центром, санаторием, местом “излечения душевных невзгод”. В крайнем случае, психологическим диспансером. Но Вилли Левана, находившийся в подобном месте уже более 5 лет, знал, что лучшим названием будет незамысловатое “Тюрьма”. Если не “Колония для непригодных”.

Вандалы, бездари, безумцы и социопаты. В лечебницу непорочного Гектора отправляли всех, кто когда-либо нарушил закон: убийц, поджигателей, садистов, маньяков. Даже извращенцев. Но, самое смешное, детей.

Мысль, что госпожа Элеонора обладала невероятно огромным авторитетом, печалила. Ведь это означало, что по её инициативе выписку могут отложить.

В условия досрочного освобождения входило беспрецедентное посещение клуба анонимных Мечтателей по воскресеньям. А, поскольку, людей с таким же диагнозом в деревне не было, Вилли возили в город.

Он не хотел подставляться и нарушать режим, и уж тем более давать ещё один повод отложить выписку. И хоть всячески старался себя контролировать, к сожалению, подобное получалось не всегда.

После очередной групповой терапии Элеонора поспешила по делам. Каждый четный четверг к ней приходил лейтенант Диан. Он забирал документы, подписывал отчётности, совершал плановый обход. А также консультировался по поводу пациентов. Правда, иногда создавалось впечатление, что Диан приходил не для работы, а к судебному психиатру Хаулу, братцу, вместо процедур который вечно попивал кофеёк.

Групповые терапии ввели пару лет назад взамен индивидуальных бесед. И хоть связывали это с “современными методами борьбы с социопатией”, Вилли знал, что произошло так из-за недостатка персонала. Потому что в Непорочке, как лечебницу называли бывалые, работать не хотел никто.

Вилли вернулся в палату. Настроение было ни к чёрту, ноги не держали, а мечтать хотелось настолько, что еле удавалось сдерживаться, чтобы не начать. Нужен план по спасению собственной шкуры. Причем немедленно.

Закрыв дверь, он стянул прилипшую к спине рубашку. На дворе было всего 7 апреля, а духота стояла такая, словно месяц перевалил за июль. Да и после терапий с Элеонорой безумно тошнило, что попросту хотелось открыть форточку и высунуться наружу. Или сбежать… Если бы не решетка и отсутствие ручки на окне, Вилли бы давно скрылся в высоких горах. Но нет, край безопасности.

Вилли сжал зубы. Каждое воскресенье он проживал одно и то же: называй имя, порочь честь, выставляй душу нараспашку, как и сюжет грёзы. А после страдай, если посчитаешь прогулку за котиком лучше 30 завистливых глаз.

Вилли растёр лицо, собираясь с мыслями. Он понимал, что совершил ошибку, что зря сбежал. Что сам обрезал крылья, которые даже вырасти не могли. Но ему настолько осточертело сидеть в Непорочке, что альтернатива поплакаться перед Элеонорой уже не казалась такой ничтожной.

А как иначе? Дальше терпеть это безобразие? Эти две койки, окно с решёткой между ними, письменный стол у каждого свой, да плакат над кроватью с мотивирующей цитатой? У Вилли, как и у остальных заключённых, даже одежды было всего три комплекта – белая хлопковая рубашка с белыми штанами. Белые штаны с белой хлопковой рубашкой... И хлопковый комплект белой пижамы со штанами и рубашкой! Невероятно разнообразно! Потому что на белом видно кровь.

Пару месяцев назад Вилли смог убедить завхоза выкрасить одежду в йоде и марганцовке, под предлогом, что в противном случае расскажет Элеоноре какой-нибудь компромат. Например, о пристрастии господина Фалко пить, или об окне в столовую, которое разбил он, а не Заки из группы “особо агрессивных”. И как бы смешно не было, блеф сработал. Теперь, кроме белого, были хоть какие-то цвета. Хоть и до сих пор тусклые.

Взгляд остановился на соседней кровати. А вот и ещё один фиолетовый псих.

Як. Як Маус. Шизофреник без признаков жизни. Вилли делил с ним комнату более 2 лет. И каждый день Як выглядел одинаково: пугающие глаза, опухшие руки, голова, покосившаяся в бок. Повезло хотя бы, что разрешили укладывать его на ночь лицом к стене. Иначе Вилли бы давным-давно понадобилась психологическая помощь, но уже совершенно иного профиля. Хотя и без того хотелось попросту проораться где-нибудь в поле.

– Везёт тебе, – начал Вилли, осматривая Яка сверху-донизу. Тот всегда выглядел грязно, хоть даже не потел. – Тебя не заставляют извиняться за воображаемые проступки перед женщиной с комплексом бога. Ты просто сидишь и производишь продукты жизнедеятельности. Идеальная жизнь, согласись?

Вилли встал с кровати. Он потянулся, чувствуя, как позвонки поочередно хрустят. Спина непосильно гудела, что под конец дня хотелось лечь на пол бревном. Даже не мечтать.

Время с 11:45 до 13:00 считалось личным. Ввели его, чтобы пациенты окончательно проснулись, подумали о результатах терапии, заполнили дневник “мыслей”, который необходимо сдавать еженедельно. А может быть и привели себя в порядок. Хотя Вилли уверен, что в это время Элеонора попросту переводила дух после часа дёрганий Киры, оров Михаэля и резких приступов Сомы чесаться до крови.

Оставалось 40 минут. Бесконечных, бьющих, как рыба по льду. В моменты такие Вилли невероятно скучал по утренним процедурам или вечерам, когда безделица разбавлялась хотя бы помощью медсестре.

Вилли подошел к пластиковой корзине, решив хотя бы переодеться для поднятия настроения. Хотя знал, что ничто не способно сделать счастливее седативных или курения украденных сигарет на крыше.

Покопавшись в содержимом корзины, он вынул коричневые штаны и лиловую рубашку. Если марганцовка красила в бледно-лиловый, то йод в тёмно-коричневый. Выглядело не особо качественно, но куда лучше раздражающего больничного цвета.

Глава 2. Галлюциногенные макаки

Каждый четверг приходил представитель Службы пробации – лейтенант Диан Гром. Или человек, который пихает детей в психушку.

Вилли вошёл в кабинет, нервно улыбнувшись. Он аккуратно закрыл за собой дверь, подойдя ближе к столу. И приготовился к самому позорному позору своей психической карьеры.

Кабинет Элеоноры был одним из немногих мест, где вещи и документы хранились в открытом доступе. Если бы не мягкие стены, комнатка и вовсе показалась бы довольно милой. Вот только шкафы со всевозможной документацией и материалы для экспертиз с подобным не согласятся: кляксы, кубики, игрушки и песочница для ребят помладше. Всё для успешного шествия с ума… Жаль, что вместо игр Вилли ждет лишь сухой и колкий разбор полетов.

Элеонора сидела в компьютере, переписывая данные с каких-то бумаг. Рядом с ней, поглядывая в окошко, стоял Диан, чуть покачиваясь на носках. Если господин Хаул был высоким, что говорить о лейтенанте, переваливающем метра за два. Элеонора закончила клацать по клавишам, собирая бумаги в кучку. Она постучала ими по столу, прежде чем заговорить.

– Кто тут у нас? – она подняла глаза. Выглядели они устало. Видимо, разговоры с шизофрениками поднадоели. – Вилли Левана. Сейчас открою твою карточку.

Пока Элеонора искала на компьютере контрольную карту, господин Диан развернулся от окна, уставившись со всем гневом в глазах. И чего так пялится? Хочет автограф попросить? Мысли научился читать? По спине Вилли скользнул не холодок, а целое мороженое.

– Вилли Левана, – начал Диан довольно уверенно. Обычно он держался в стороне. – Рад тебя видеть. Какой-то ты встревоженный. Плохо себя чувствуешь?

– Не хуже, чем всегда, – Вилли нервно хихикнул, затеребив низ рубашки. – Просто… не выспался.

– Не выспался… – повторила Элеонора, наконец-то долистав до нужного момента. – Таблетки ОЗС-медиум 50 мг по 1,75 утром. – Она перевела на Вилли взгляд. – Ты уже пил лекарства сегодня?

– Нет. Медсестра Никси сказала, что вы сами дадите.

Элеонора встала с места, подойдя к стеклянному шкафчику позади спины. Вставив ключ в замок, несколько раз прокрутила, прежде чем отворить дверцу и осмотреть содержимое. Это был огромный стеллаж с бесчисленным количеством препаратов в коробках разных цветов. Забавно. Хоть что-то цветное. Кроме галлюцинаций.

Элеонора налила воды в стакан и всучила таблетки. Вилли поморщился, но послушно выпил. Хоть у таблеток и был неприятный вкус, а там и побочки в виде прилива в нижние конечности тела под вечер, да тошнота, не выпить варианта не оставалось. Ведь обязательство добросовестно соблюдать предписания входило в требования для досрочной выписки. А ради свободы Вилли даже бы на голову встал. Конечно, если всё-таки матрас постелют. А то ещё ударится. Впрочем, и без этого говорят, что он на всю голову поехавший.

Элеонора дождалась, когда Вилли проглотит, после чего попросила показать язык. Отвратно частая процедура. Вилли аж научился за пару движений челюстью полностью показывать рот. Веры квотникам как не было, так и не будет.

– И так, Вилли, – открыла Элеонора медкарту. Чего-то от упоминания имени внутри всё нервно затрепетало. – За прошедший квартал заметны улучшения. Общий индекс ремиссии вырос до 80 процентов. Это похвально.

– Но… – напрягся Вилли, уже понимая, к чему всё клонит.

– Но у меня есть к тебе некоторые вопросы. А ещё точнее, к твоему поведению. – Она махнула рукой на Диана. – Господин Диан, пожалуйста, скажите Вилли, что хотели. А потом уже скажу я.

Это было жестоко. Крайне, учитывая, сколь сильна изжога Вилли и без того. Госпожа Элеонора не просто играла на нервах, она резала по ним бритвой. Самой острой и грязной, которую только нашла.

Из чёрной папки господин Диан достал документы. Хотя Вилли бы даже обрадовался, если бы в ней оказался пистолет. Или какая-нибудь тетрадь смерти.

– Пару дней назад состоялась комиссия насчет твоего досрочного завершения принудительного лечения. Поскольку ты сирота, придется учесть некоторые формальности насчет места жительства, а также пенсии по потере кормильца. – Диан опёрся руками о стол, предупредительно прищурившись. – Но всё это будет иметь смысл, только если ты действительно вылечился, Вилли.

Какой смешной дядька.

Вилли уже и не знал, что значит здоровый человек. Всю сознательную жизнь он провёл в палате, где и примера такого не было. Посмотреть хотя бы на Элеонору, которая вроде и не была сумасшедшей, но вела себя истинно так. Иначе не объяснить, почему до сих пор не уволилась.

До 13 лет Вилли поменял около 3 приёмных семей, от самой последней даже получал что-то наподобие ласки. Но эта “нормальность” и частично не сравнится с “нормальностью” из мечтаний. Грёзы задрали планку по самое “не могу”. Вилли внимательно прочитал заключение.

– Я понял. От меня что-то требуется?

– Пока что нет, просто предупреждаю. – Диан посмотрел на часы. – Если есть кто-то на примете, кто возьмет на тебя опек…

– Нет таких, – Вилли нервно улыбнулся.

– Ясно. Тогда… После решим. Сегодня я должен уйти пораньше. Ты случаем не видел Хаула?

– Ну, как сказать… – Вилли хихикнул. – Кажется… Кажется он просил не говорить, что лежит в саду на заднем дворе.

Диан расспрашивать не стал. Вместо этого тихо выругался, отправляясь на выход. Если он работал, как в последний раз, то Хаул, как в НЕ последний раз. То есть, никак.

Дверь захлопнулась. Громко, грубо. Жестоко. В маленьком кабинетике с шумом работающего кондиционера над головой и запахом медикаментов осталось два человека – госпожа Элеонора Клер и Мечтатель Вилли Левана. Сумасшедшие игры объявляются открытыми.

В омраченной пустоте вдохи звучали громче. Вилли еле дышал, чтобы не шуметь. Он знал. Знал, чего Элеонора ждала. Чего требовала. И к чему это приведёт.

Когда играть в “смотрю в пол” надоело, Вилли поднял глаза. Как и ожидалось, всё это время уважаемая госпожа Клер испепеляла взглядом.

Глава 3. Звучание свободы

Расписание не менялось. Оно было одинаковым для всех групп, чем и отличаясь, так это кабинетами и этажами. И единственное, что оставалось – четко следовать правилам, чтобы незаметно их нарушать.

После прогулки следовали врачебные процедуры. Для кого-то это ожидание в очередях, капельницы, уколы, лекарства, возможно, стоматологи или уролог. А для наиболее спокойных даже часов посещения. Но Вилли был особенно больным.

Навязчивые грёзы, как и любую зависимость, по большей части лечили словами. Тем же просмотром видео лекций, чтением обязательной литературы, психологическими беседами, взамен нормальных терапий. А курировал всё это дело, конечно же, завхоз.

Мастерская. Небольшой домик, попасть в который можно исключительно с улицы. Хаул довёл до необходимого места, после чего Вилли с широкой улыбкой рванул внутрь.

– Дедушка, доброе утро!

Вилли обожал дедушку Фалко. И его коричневые штаны на подтяжках, и вываливающееся пузо. Чем-то Фалко напоминал гнома на фабрике по изготовлению подарков для детей – та же белоснежная борода, сидячий образ жизни и занятие реставрацией в свободное время... Но старость не щадила даже здоровых. Иначе не объяснить, почему какой год подряд Фалко приходится опираться на трость.

– Вилли, – Фалко встал из-за стола, откладывая в сторону рубанок. – Сегодня ты позднее обычного.

– Здравия, Фалко, – Хаул закрыл за собой дверь. Он пожал руку, мельком метнув взгляд в Вилли. Тот уже во всю подошёл к столярному станку, рассматривая новый заказ. На этот раз была роскошная картина с очаровательной девушкой во весь рост. – Как самочувствие? Колени уже не так болят?

– Ох, нет, сынок, – он нежно улыбнулся, клацая тростью по полу. На втором шаге согнулся в спине от боли. Вилли помог сесть на стул. – Лекарства, которые ты мне прописал, отлично помогают. Спасибо тебе.

– Будем Вам, – Хаул Гром прокашлялся, поправив очки. Он достал из кармана халата флешку и маленький листочек. – Как и всегда, учебные материалы и контрольные вопросы. Сегодня я не смогу забрать Вилли, мне надо решить некоторые вопросы насчёт завершения его лечения… Надеюсь, – он посмотрел на Вилли. – С этим проблем не возникнет?

– Нет, что ты. – Фалко улыбнулся глазами. Так улыбаться мог только он. – Вилли мальчик спокойный, дойдёт уж до корпуса без происшествий.

– А дойдёт ли?

– 99 процентов из 100, господин Хаул. – Вилли подло улыбнулся. Желание пнуть кое-кому в пах увеличилось в разы. Не для таких вопросов он строил из себя тихоню.

– 99? – Гром выпрямился, окинув оценивающим взглядом. – Почему не 100?

– Потому что про 100 Вы не поверите. А про 99 звучит вполне честно. Плюс, никто не знает, дойду ли я. В том смысле, что мне в любой момент может на голову кирпич прилететь. И, бум. Кома.

– Какие у тебя… необычные умозаключения.

Кончик губ нервно дёрнулся. Вилли задержал дыхание, ощущая, как желчь подкрадывается к горлу. Он был близок к провалу, как никогда.

– Из… Из практики господина Диана. Он с-сегодня рассказывал о строителе, на которого позавчера кирпич упал. Это не я не придумал.

– Диана. Сегодня. Кирпич? – Хаул прищурился, подойдя ближе.

– Ага, – Вилли сделал шаг назад, чуть не навернувшись с пяток. – Прям в каску! И что кровь вокруг такая пыщ-пыщ. А потом мигалки везде виу-виу… Прям так и сказал. Считайте, прямая цитата человеческих негодований!

Хаул спорить не стал. Вместо этого ещё раз поправил очки, отправляясь на выход. Лишь на прощание выглянул из-за двери, на пару секунд задержав взгляд на Вилли. Возможно, в этот раз ложь и вправду звучала неубедительно. Но что поделаешь, если так внезапно подозревают те, на кого даже подумать нельзя.

Вилли стоял с настолько спокойной рожей, про себя же секунды считая, только чтобы не закричать. Раздражало, что идеи Михи воспринимали за бред сумасшедшего, а Вилли – за рецидив. В такие моменты казалось, что все старания быть пай-мальчиком шли прахом по ветру. Противным и жалким.

Хаул громко хлопнул дверью, да ещё и так сильно, что пыль вокруг поднялась. Вилли выдавил нервную улыбочку, но от лишних слов воздержался. Помнил, что продержаться осталось всего 2 недели.

Домик Фалко ничем не отличался от склада рабочих инструментов. На входе за решеткой с замком стояла огромная корзина с вилами, граблями и метелкой. По другое сторону от двери в ряд выстроились многочисленные химикаты, одним из которых не так давно Миха себя и облил. Именно здесь хранились все запасные стулья, приборы, дополнительные огнетушители и старая мебель. А на чердаке вообще лежал старый матрац, где, по правде говоря, Вилли не так редко отсыпался.

– Что вы реставрируете на этот раз? – Левана подошёл ближе, лучше рассматривая раму. Она была покрыта позолотой, лишь в некоторых местах спадая ошмётками.

– «Мадам Патриция», – Фалко откинулся на спинку стула. – Портрет знатной особы давних времён. Очаровательное изображение, не так ли?

Очаровательное. Очаровательное, как вечернее небо. Как трава, коты и фотографии. Как люди, запечатленные в определенный момент. И как мечты. Грёзы, которые ненавидят.

Безнадежный больной. Клеймо, наравне с убийцей и сиротой. Как бы Вилли не лечили, чем бы не убеждали, никто не мог с точностью до нуля подтвердить, что он в здравом уме. То тесты показывали не то, то комиссия из города решала, что всё это симуляция. Хотя от симуляции оставались только надежды на покупку приставки в будущем.

В мастерской стало невероятно душно. Вилли отвернулся от портрета, чувствуя, как начинает тошнить от собственных мыслей. Взгляд невольно упал на фотоаппарат. Уже старенький и потертый, не особо хорошего разрешения, но, самое главное, рабочий. Пальцы сами потянулись к нему.

– Вилли? – продолжая поглядывать, прервал думы Фалко. Вилли моментально отдёрнул руку, сжимая ладонь в кулак.

– Извините, – отчеканил он на автомате. Его сердце забилось ошеломительно быстро. Забывается. Потерпи ещё чуть-чуть, пока что опасно. И рано. – Ничего не трогать без разрешения. Я помню.

Глава 4. Неподвижная сюсюкалка

Не только четверги, но и пятницы начинались одинаково.

В 8:00 в коридорах лечебницы непорочного Гектора на всю громкость играла музыка. По понедельникам джаз, по вторникам лирика. В субботу, например, симфонический оркестр. В пятницу вовсе скрипка.

Вилли еле открыл глаза. Бошка трещала по швам, а все мысли только о чем и были, так это о выписке. О двух неделях бесспорного поддакивания и любезностей. Он посмотрел в окно: солнце скрылось за пеленой облаков, а в воздухе запахло давним желанием исчезнуть с лица планеты.

Як. Вилли хорошо помнил, как и этой ночью уложил его лицом к стене. Сейчас же этот больной сидел неподвижно, своими до жути пустыми глазами глядя прямо в душу. Под классическую мелодию подобное выглядело вдвойне комично.

Вилли недовольно поморщился, прежде чем встать. Ежедневная практика – проклинать того, кто придумал просыпаться раньше пения петухов, да еще и под взорами психа. Утром Вилли практически ничем не отличался от Михаэля – тоже хотел кого-нибудь расчленить.

– Опять ночью сидел и смотрел, как я спал? – он толкнул Яка указательным пальцем за лоб. – Фетишист и извращенец.

Вилли принялся переодеваться. Делать в палате попросту нечего, разве что кровать заправить, да на птиц за окошком рассмотреть. Двери открывали только после подъема или когда пациент шумел и просился на горшок. В остальных случаях безумцы сидели по клеткам до прихода мамочки.

– Доброе утро, мальчики! – начала Никси Энс, завозя в палату тележку с инструментами. Забавно, что уже года два эта медсестра не боялась заходить без санитара. Только жаль, что пока что исключительно к Алексии и Вилли. – Как спалось? Как настроение?

– Не уникальнее предыдущих дней. И песенный репертуар за столько-то лет можно было и обновить.

– Ты, как всегда, в прекрасном настроении с утра, Вилли? – она достала из халата диагностический фонарик, присаживаясь к Яку. – Что ж, тогда давай сегодня осмотрим всё побыстрее.

Медсестра Никси. Самая добрая во всей Непорочке. Она относилась к больным, как к родным детям: лелеяла, холила, даже без угрызения совести или злобы выслушивала истории про танцующий пончик. Кажется, только благодаря ей утро от «не хочу жить, всё достало» улучшалось до «всё достало, но я поживу». Даже несмотря на то, что Вилли приходилось помогать менять Яку подгузники.

Вилли держал колени, пока Никси стягивала с Яка штаны. В моменты такие инстинкт даже спать с открытыми глазами проигрывал перед брезгливостью, особенно после того, как Вилли однажды увидел кое-что лишнее. Стены хотя бы не глазели, пока пациент крепко спал. Вроде бы.

Ласковый и терпеливый голосок Никси всегда успокаивал. Она не просто сюсюкалась с неподвижностью Яка, а действительно отдавала работе себя. Это была доброта, от которой хотелось рвать на себе кожу, только чтобы добраться до сердца и ощутить исходящее от него тепло.

– Как… Как обстоят дела со свадьбой? – не сдержался Вилли. С Никси всё было просто: подруга, приятельница, медсестра. Обслуживающий персонал, почти не пилящий мозги. С ней можно притворяться не так сильно. – Не волнуешься ещё?

– О-о-о, я даже не знаю, – она улыбнулась. – Чем ближе день, тем страшнее становится. И мысли в голове: а вдруг что-то пойдёт не так, вдруг погода испортится, платье порвется. Ожидание убивает!

– Понимаю. У меня также.

– Тебя ведь выписывают? – она посмотрела в ответ. Чем-то взгляд такой неприятно взбудоражил органы. – Я так рада! Ты столько лет здесь, и наконец-то всё совсем скоро закончится, да?

Вилли улыбнулся. Он неумышленно крепче сжал кисть Яка. От чего-то тёплые слова Никси попали в сердце жгучей стрелой. Вроде и приятной, согревающей. Но в то же время вызывающей дрожь.

– Сам не могу поверить, если честно, – признался он. Взгляд невольно упал на голову Яка, у которого от усердий Никси аж пала прядь. – Так странно осознавать, что через пару месяцев всего этого не будет. Ну, – он дёрнул рукой, – хотя бы ежедневного мытья вот этой задницы.

Рука Вилли вдруг оказалась в тисках.

Дыхание затаилось. Як Маус перехватил кисть, сжав со всей силы. Его пальцы смещали кости на запястье, пока Вилли даже понять, что происходит, не успевал.

– Эй, эй, – поспевала Никси, только натянув Яку штаны. – Ты чего? Як, ты слышишь меня?

Вилли пытался вырваться. Если Як хватался, то мертвой хваткой, если рычал, то как для соревнований. Его горячие пальцы впивались в кожу, подобно уколам от бешенства, которые в прошлом году проставили всем из-за очередного случая. Сердце, дурацкое сердце, забилось быстрее часов. Вилли отдёрнул руку, чувствуя, как копоть пошла по коже. Жив. Не убили, хоть и запястье сгорало.

– Всё, всё, всё, – убаюкивала Никси. Як редко проявлял признаки жизни, но когда проявлял, всегда крайне болезненно. В прошлый раз чуть рубашку не порвал. Вилли потёр руку. Она аж покраснела. – Ты чего, Як? Ты чего?

– Извини, – оклемался Вилли, понимая, что нет времени истерить – закопает себя самостоятельно. – Скорее всего, это я слишком крепко держал, вот и разозлился.

– Ничего-ничего, ты-то сам, как?

Невероятно сдерживаясь.

Сердце противно стучало, импульсами отдаваясь в висках. Не говоря уже о кровавой змее, подползающей к горлу. Вилли укусил язык, только чтобы не ляпнуть лишнего. А где-то может быть и оставить Яка с Михаэлем наедине. Чтобы эта сволочь, позволившая тронуть без разрешения, сгнила на своей сраной кровати.

Но Вилли не такой. Он лапочка, который мог лишь улыбнуться. До тех пор, пока не посмотрел на руку.

Браслет. Его не было.

Вилли ощупывал запястье, в надежде, что браслет вернется сам собой, пока взгляд не переключился на простыню под плечом Яка.

— Он мой браслет стянул! — вырвалось от ярости.

Злость бурей взрывалась в груди: Вилли попытался вернуть браслет, да вместо него чуть шизофренический укус не словил.

– Слышь ты, мясник недоделанный, верни браслет!