Клуб «червонных валетов»-2

1 глава

В мастерской Фаберже, по обыкновению, работа кипела неустанно. В воздухе витал едва уловимый аромат канифоли и воска, смешанный со специфическим металлическим запахом свежей стружки. Сквозь огромные окна падал холодный петербургский свет, идеально выхватывавший каждую пылинку и каждую грань драгоценных камней.

Карлу Густавовичу Фаберже ведом был особый секрет: он умел созидать ту благородную и вдохновляющую атмосферу, в которой душе всякого художника неудержимо хотелось творить.

Аполлинария стремительно пересекала обширную залу мастерской. На ходу она сняла муфту, развязала шарф, и расстегнула пуговицы пальто, наполняя помещение свежестью морозного дня.

— Доброго здоровьечка, Ксаверий Петрович! — звонко произнесла она.

— Полюшка! Душа моя, давненько вас не было видно… — отозвался старый мастер, на мгновение отвлекаясь от дела.

— Экзамены изволила сдавать… Последняя сессия осталась, — с легким вздохом пояснила девушка.— Здравствуйте, Петр Петрович!

— Аполлинария Аркадьевна, мое нижайшее почтение, — галантно поклонился тот.

В этом сугубо мужском царстве Фаберже все питали искреннюю симпатию к единственной барышне, оживлявшей своим присутствием строгий лад мастерской. Наконец она достигла дверей отдельного кабинета, где в уединении трудились ее дядюшка Василий — признанный искуснейшим миниатюристом во всей Империи — и Эмиль Фаберже.

Там царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и деликатным скрежетом резца.

Василий, вооружившись цейсовской лупой, замер над крошечным предметом. На бархатной подушечке покоилось пасхальное яйцо из прозрачного горного хрусталя, внутри которого, будто скованная вечным льдом, застыла миниатюрная зимняя сцена. Дядя как раз наносил тончайшие штрихи эмалью на лепестки подснежников, скрытых внутри композиции — работа столь тонкая, что казалось, будто цветы распустятся от одного лишь теплого дыхания.

— Тише, Поля, — не оборачиваясь, прошептал Василий, — еще одно движение, и весна в этом хрустале не настанет.

Эмиль Фаберже, отложив эскиз, поднялся навстречу племяннице мастера, оправив свой рабочий пиджак.

— Аполлинария Аркадьевна, вы явились как раз вовремя, чтобы спасти нас от этого добровольного и, признаться, весьма голодного заточения, — улыбнулся он. — Ваш дядюшка готов спорить с самим Богом за право оживлять камни. Как ваши успехи в науках? Надеюсь, профессора на экзамене были к вам более благосклонны, чем суровые законы ювелирного дела?

— Всё сдано на «отлично»! — не без гордости похвасталась девушка, сияя глазами.

— Ни на единую секунду не позволял себе в том усомниться, — заявил приятель.

— Полюшка, душа моя, умница! — Василий Иванович наконец отложил лупу в сторону и, поднявшись, нежно запечатлел поцелуй на лбу племянницы. — Такое событие непременно должно быть отмечено! Имею честь предложить: по завершении трудов заглянем-ка в ресторацию к Абрикосову.

— Дядюшка, помилуйте! — всплеснула руками Аполлинария. — Ведь там цены кусаются!

— А мне нынче жалована премия от самого шефа. К тому же, твой старый дядя довольно ценится в этих стенах и потому может себе позволить толику кутежа… Решено: пригласим твою матушку, Митеньку…

— Ах, нет, — покачала головой девушка, — у мамы завтра премьера, доделывает костюмы к «Пиковой даме». А Митя скорее всего уже убежал на голубятню…

— Решено, идём втроём! Вы как, Эмиль Густавович, не против?

— С удовольствием составлю вам компанию, мэтр, — Эмиль Карлович изящно поклонился, — Коль скоро Аполлинария Аркадьевна столь блистательно одолела гранит науки, было бы преступлением оставить это без достойного чествования.

К тому же, Василий Иванович, я давно хотел обсудить с вами за бокалом доброго рейнвейна одну идею для императорского портсигара… под звуки скрипок мыслится куда складнее.

— Вот и славно! — воскликнул дядюшка, потирая руки. — Полюшка, возражения не принимаются! Раз матушка занята Мельпоменой, мы поднимем бокал за её успех и твою золотую голову.

Аполлинария лишь смущенно улыбнулась, поправляя выбившийся локон. Перспектива оказаться в «Абрикосове» кружила голову похлеще любого экзамена.

— Ну, раз само провидение и господин Фаберже настаивают… — пропела она, — то я не смею более перечить.

Зал ресторации Абрикосова являл собой образец истинного петербургского изящества. Высокие потолки, украшенные лепниной с позолотой, отражали мягкий свет хрустальных люстр, чьи подвески мелодично перезванивали от легкого сквозняка приоткрытых дверей. Стены, затянутые в шелковые обои фисташкового цвета, были уставлены зеркалами в тяжелых рамах, зрительно расширяющими пространство до бесконечности.

Столы, накрытые хрустящими белоснежными скатертями из тончайшего льна, были сервированы с безупречным вкусом: тяжелое столовое серебро с вензелями торгового дома, фарфоровые тарелки с золотой каемкой и тонкостенные бокалы, в которых играли блики ламп.

Официанты, облаченные в накрахмаленные сорочки и безупречные фраки, двигались с грацией балетмейстеров, неся на подносах кулинарные шедевры.

Воздух был наполнен сложной симфонией запахов: жареной дичи, свежего хлеба, лесных трав и едва уловимым, дразнящим ароматом хрена и домашней горчицы.