Клуб «червонных валетов»-2

1 глава ВНЕСЕНЫ ИЗМЕНЕНИЯ

В мастерской Фаберже, по обыкновению, работа кипела неустанно. В воздухе витал едва уловимый аромат канифоли и воска, смешанный со специфическим металлическим запахом свежей стружки. Сквозь огромные окна падал холодный петербургский свет, идеально выхватывавший каждую пылинку и каждую грань драгоценных камней.

Карлу Густавовичу Фаберже ведом был особый секрет: он умел созидать ту благородную и вдохновляющую атмосферу, в которой душе всякого художника неудержимо хотелось творить.

Аполлинария стремительно пересекала обширную залу мастерской. На ходу она сняла муфту, развязала шарф, и расстегнула пуговицы пальто, наполняя помещение свежестью морозного дня.

— Доброго здоровьечка, Ксаверий Петрович! — звонко произнесла она.

— Полюшка! Душа моя, давненько вас не было видно… — отозвался старый мастер, на мгновение отвлекаясь от дела.

— Экзамены изволила сдавать… Последняя сессия осталась, — с легким вздохом пояснила девушка.— Здравствуйте, Петр Петрович!

— Аполлинария Аркадьевна, мое нижайшее почтение, — галантно поклонился тот.

В этом сугубо мужском царстве Фаберже все питали искреннюю симпатию к единственной барышне, оживлявшей своим присутствием строгий лад мастерской. Наконец она достигла дверей отдельного кабинета, где в уединении трудились ее дядюшка Василий — признанный искуснейшим миниатюристом во всей Империи — и Эмиль Фаберже.

Там царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и деликатным скрежетом резца.

Василий, вооружившись цейсовской лупой, замер над крошечным предметом. На бархатной подушечке покоилось пасхальное яйцо из прозрачного горного хрусталя, внутри которого, будто скованная вечным льдом, застыла миниатюрная зимняя сцена. Дядя как раз наносил тончайшие штрихи эмалью на лепестки подснежников, скрытых внутри композиции — работа столь тонкая, что казалось, будто цветы распустятся от одного лишь теплого дыхания.

— Тише, Поля, — не оборачиваясь, прошептал Василий, — еще одно движение, и весна в этом хрустале не настанет.

Эмиль Фаберже, отложив эскиз, поднялся навстречу племяннице мастера, оправив свой рабочий пиджак.

— Аполлинария Аркадьевна, вы явились как раз вовремя, чтобы спасти нас от этого добровольного и, признаться, весьма голодного заточения, — улыбнулся он. — Ваш дядюшка готов спорить с самим Богом за право оживлять камни. Как ваши успехи в науках? Надеюсь, профессора на экзамене были к вам более благосклонны, чем суровые законы ювелирного дела?

— Всё сдано на «отлично»! — не без гордости похвасталась девушка, сияя глазами.

— Ни на единую секунду не позволял себе в том усомниться, — заявил приятель.

— Полюшка, душа моя, умница! — Василий Иванович наконец отложил лупу в сторону и, поднявшись, нежно запечатлел поцелуй на лбу племянницы. — Такое событие непременно должно быть отмечено! Имею честь предложить: по завершении трудов заглянем-ка в ресторацию к Абрикосову.

— Дядюшка, помилуйте! — всплеснула руками Аполлинария. — Ведь там цены кусаются!

— А мне нынче жалована премия от самого шефа. К тому же, твой старый дядя довольно ценится в этих стенах и потому может себе позволить толику кутежа… Решено: пригласим твою матушку, Митеньку…

— Ах, нет, — покачала головой девушка, — у мамы завтра премьера, доделывает костюмы к «Пиковой даме». А Митя скорее всего уже убежал на голубятню…

— Решено, идём втроём! Вы как, Эмиль Густавович, не против?

— С удовольствием составлю вам компанию, мэтр, — Эмиль Карлович изящно поклонился, — Коль скоро Аполлинария Аркадьевна столь блистательно одолела гранит науки, было бы преступлением оставить это без достойного чествования.

К тому же, Василий Иванович, я давно хотел обсудить с вами за бокалом доброго рейнвейна одну идею для императорского портсигара… под звуки скрипок мыслится куда складнее.

— Вот и славно! — воскликнул дядюшка, потирая руки. — Полюшка, возражения не принимаются! Раз матушка занята Мельпоменой, мы поднимем бокал за её успех и твою золотую голову.

Аполлинария лишь смущенно улыбнулась, поправляя выбившийся локон. Перспектива оказаться в «Абрикосове» кружила голову похлеще любого экзамена.

— Ну, раз само провидение и господин Фаберже настаивают… — пропела она, — то я не смею более перечить.

Зал ресторации Абрикосова являл собой образец истинного петербургского изящества. Высокие потолки, украшенные лепниной с позолотой, отражали мягкий свет хрустальных люстр, чьи подвески мелодично перезванивали от легкого сквозняка приоткрытых дверей. Стены, затянутые в шелковые обои фисташкового цвета, были уставлены зеркалами в тяжелых рамах, зрительно расширяющими пространство до бесконечности.

Столы, накрытые хрустящими белоснежными скатертями из тончайшего льна, были сервированы с безупречным вкусом: тяжелое столовое серебро с вензелями торгового дома, фарфоровые тарелки с золотой каемкой и тонкостенные бокалы, в которых играли блики ламп.

Официанты, облаченные в накрахмаленные сорочки и безупречные фраки, двигались с грацией балетмейстеров, неся на подносах кулинарные шедевры.

Воздух был наполнен сложной симфонией запахов: жареной дичи, свежего хлеба, лесных трав и едва уловимым, дразнящим ароматом хрена и домашней горчицы.

2 глава

Черные лакированные экипажи нескончаемой вереницей сворачивали с шумного, залитого огнями Невского проспекта на Михайловскую улицу, оглашая морозный воздух перестуком копыт и скрипом рессор. Величественное здание Дворянского собрания сияло всеми своими окнами, точно гигантский бриллиант, вставленный в оправу из петербургских сумерек. У парадного подъезда выстроилась пестрая толпа: дамы в собольих ротондах и господа в парадных шинелях спешили укрыться от налетающего с Невы ветра в теплых недрах вестибюля.

Молодые люди быстро шли по тротуару, огибая зазевавшихся прохожих. Аполлинария, плотнее кутаясь в меховую муфту, то и дело поглядывала на ярко раскрашенные афиши, расклеенные вдоль пути.

— Хоть бы это была она… — вполголоса, точно молитву, произнесла девушка, и облачко пара растаяло в холодном воздухе.

— Помилуйте, Аполлинария Аркадьевна, — Эмиль добродушно рассмеялся, галантно поддерживая спутницу под локоть, чтобы та не оступилась на обледенелой плите. — Право, забавно наблюдать, как вас тревожит судьба некой Таббы, в то время как нынче вечером сам Петр Ильич Чайковский изволит сидеть за роялем! Подумайте только: он будет аккомпанировать своей любимице, несравненной Александре Панаевой! Подобная милость фортуны выпадает раз в жизни. Нам несказанно повезло!

— Наверняка Табба — ее лучшая ученица, — с пылом возразила Аполлинария, не желая уступать. — Раз ей позволено выступать в столь блистательном окружении, значит, талантом она не уступает своим наставникам. Впрочем, — она на мгновение замолкла, коснувшись рукой ридикюля, где лежал ключ, — я была бы искренне рада видеть её любом случае.

Они вошли под своды Собрания, где воздух уже был пропитан ароматами дорогих духов, пудры и предвкушением музыкального триумфа.

И вот зал Дворянского собрания погрузился в ту особенную, гулкую тишину, какая воцаряется лишь в предвкушении истинного таинства. Сотни свечей в хрустальных люстрах отражались в лакированной крышке рояля.

Когда на сцене появился Петр Ильич Чайковский и направился к инструменту, сдержанный ропот восхищения пробежал по рядам и перешел в овации. Композитор, облаченный в безупречный фрак, полностью беловолосый, с аккуратно подстриженной седой бородой и усами, выглядел предельно сосредоточенным. Взгляд его светло-голубых глаз был необыкновенно кроток, добр, подёрнут глубокой грустью — казалось, он совершенно отрешен от зала. Пальцы мягко коснулись клавиш, извлекая первые томительно-нежные звуки прелюдии.

Александра Панаева, дива, наделенная истинно классической русской красотою, вскинула свои выразительные темные очи и запела: «Растворил я окно...».

— Не зря ее сравнивают с возвышенными героинями Тургенева, — в молитвенном восхищении прошептал Эмиль. — это романс на слова великого князя Константина Романова посвящен именно ей.

— Не знала, что вы столь страстный приверженец романсов, — сдержанно отозвалась Аполлинария.

Восторг Фаберже необъяснимо выводил её из равновесия. Эмиль слушал, прикрыв глаза, совершенно покоренный гармонией звука. Музыка Чайковского не просто аккомпанировала — она дышала в унисон с исполнительницей, сплетаясь в единое кружево чувств.

В конечном итоге и Аполлинария оставила свои тревоги, растворившись в созвучиях, ибо на подмостках в тот час царили великие гении.

Зал сотрясся от бурных аплодисментов. Певица, с достоинством и врожденным аристократизмом, присущим её родовитому происхождению, поклонилась публике. Композитор же, напротив, держался скромно и даже несколько смущенно. Он поспешно кланялся, прижимая руку к сердцу, и старался как можно скорее обратить внимание публики на исполнительницу, показывая, что успех принадлежит исключительно ей.

Аполлинария еще раз взглянула на печатные листы с перечнем произведений и краткими аннотациями, которые они получили при входе.

— Господа, — произнес Петр Ильич, кротко и учтиво, — имею честь представить вам ученицу госпожи Панаевой, воспитанницу консерватории Таббу Персик. Прошу любить и жаловать.

Когда на сцену вышла Табба, по рядам пронесся едва уловимый вздох. Она была облачена в платье из тяжелого черного шелка, которое подчеркивало её необычайную, почти фарфоровую бледность. Но не красота повзрослевшей девочки поразила Аполлинарию, а взгляд певицы — прямой, гордый и исполненный затаенной тревоги, точно она искала кого-то в море лиц.

— Это она, — выдохнула Поля, впиваясь пальцами в бархат кресла. — Эмиль, это та самая Табба...

Её спутник хранил молчание, зачарованно наблюдая за сценой, на которой неожиданно появилось удивительное создание— прелестное, величавое и вместе с тем хрупкое.

Чайковский вновь коснулся клавиш, но теперь музыка утратила кротость.

Голос юной певицы взвился под своды зала — чистое, глубокое контральто, в котором слышались отзвуки цыганских романсов. Голос Таббы — густое, роковое контральто — не пел, а исповедовался, заставляя почтенную публику инстинктивно выпрямлять спины. В её пении слышался не блеск петербургских зал, а свист ветра в степи и звон разбитого хрусталя.

Едва лишь в зале возвестили антракт, Аполлинария, отринув всякое стеснение, увлекла за собою вконец ошарашенного Эмиля закулисы. В тесном, едва освещенном коридоре, где воздух пропах пылью декораций и пудрой, они внезапно столкнулись с дивою нос к носу.

Табба замерла у самой стены, тяжело дыша, окружённая охапками алых роз, которые в полумраке казались пятнами крови.