Клуб наслаждений 5. Странные мужчины

Пролог

Утро не пришло — оно впилось в неё языком.

Она не проснулась — ее разбудили. Изнутри. Между ног. Языком, который уже знал её вкус наизусть. Сначала был сон. Потом лёгкое движение — в бедре, в животе. Потом — резкий толчок удовольствия. Ева приоткрыла глаза и увидела свет сквозь шторы. В комнате пахло её влагой. И мужчиной, который не говорил. Только лизал.

Он был уже там. Между. Внутри. В ней — без проникновения. Только языком. Словно был там всю ночь. Или будто не мог ждать. Её бёдра дрогнули. Грудь вздыбилась. Она выгнулась навстречу. Ещё не до конца осознавая, что происходит, но тело уже знало: её едят. Снова. И это будет долго.

Он работал языком с одержимостью наркомана, который знает только один вкус. Её. Не давал ей отдышаться. Не искал благодарности. Только сосал, целовал, тёрся носом, языком, губами. Она застонала. Глубоко. Изнутри живота. Потому что этот язык — он был не просто искусным. Он был голодным. Не прекращающим. Не устающим. Он словно хотел высосать не только её соки — её силу. Её сознание.

Оргазм накрыл быстро. Резко. Без подготовки. Она сжала его голову между бёдер, запрокинула голову, простонала вслух, неприлично. Потом — второй. Без паузы. Он знал, как добить. Кругами. Потом точкой. Потом нажимом. Её голос был хриплым. Слов — не было. Только дыхание.

На кухне было светло. Тихо. Вилла дышала покоем.

Ева сидела за столом — в шёлковом халате, с босыми ногами, поджатыми под себя. На тарелке — круассан с миндальной начинкой. Рядом — кофе. Марианна ушла, как и просили. Весь дом был её. И его.

Он был под столом. На коленях. У неё между бёдер. Халат приподнят. Трусиков, конечно, не было. Он знал — искать не нужно. Только вкус. Только губы. Только её клитор, на который он нырял снова и снова, как в спасительный воздух.

Она откусила кусочек круассана и чуть задрожала. Его язык прошёлся по складке, медленно, с нажимом, потом — лёгкий толчок, снова и снова. Он чередовал темп, как музыкант — ноты. Сначала нежно. Потом резко. Потом снова нежно, но с силой, будто хотел проникнуть глубже, чем это позволено ртом.

Ева прикрыла глаза. Сделала глоток кофе. И простонала.

— Я ем, — прошептала она, — и меня едят. Это даже красиво.

Он не остановился. Он был в ней. Всё глубже. Слюна текла по её коже. Его подбородок тёрся о внутреннюю сторону бедра. Ева задыхалась. Улыбалась. Закрывала рот рукой — чтобы не кричать. Впилась ногтями в край стола. Она не могла больше. Но и не хотела останавливаться.

Оргазм пришёл горячий, как растопленный шоколад. Прямо за столом. Без театра. Без пафоса. Только язык. Только еда. Только суть.

Он не вышел из-под стола. Даже когда она закончила завтрак.

Она посмотрела вниз и сказала:

— У тебя фетиш? Или ты просто создан, чтобы лизать?

Он не ответил. Только поцеловал её клитор.

Как будто сказал: И то, и другое. И навсегда.

И снова продолжил.

Глава 1. Приглашение без права отказа

Утро 24 августа было таким тихим, что даже Париж казался воспитанным. Ева стояла у окна, босая, с чашкой чёрного кофе, который пах около-эротично: горько, честно, слишком близко к коже. Город под ней двигался лениво — как будто не понимал, что сегодня её день может снова уйти в ту сторону, где люди называют власть «игрой».

Телефон на столе завибрировал один раз — коротко, настойчиво, как будто знал, что она не любит длинные обращения.

Сообщение. Неизвестный номер. Только одна строка:

«Самолёт вылетает через три часа.
Пилот будет ждать столько, сколько понадобится. — М.Л.»

Ева медленно поставила чашку. В груди — ни дрожи, ни страха.
Только тонкий горячий импульс, который пробежал вдоль позвоночника вниз — слишком уверенный, слишком интимный, чтобы быть простым приглашением.

Она перечитала сообщение второй раз. Лицо оставалось холодным.
А вот ниже живота — тёплый, раздражающий жар, которого она запрещала себе признавать.

Ева нажала кнопку на панели:

— Позовите Антуана, пожалуйста. Срочно.

Марианна появилась почти сразу.
— Уже звоню ему, мадам.

Через семь минут Антуан вошёл в гостиную — быстрый шаг, взволнованный, хотя он старался это скрывать.
Ева протянула ему телефон.

Он взглянул на экран.
Выдохнул.
Почти бесшумно.

— Это… серьёзный жест, мадам. Очень прямой.

— Прямее некуда, — сухо ответила Ева.

Антуан провёл пальцем по подбородку — его жест, когда он оценивает риски.

— Будьте осторожны, — сказал он тихо. — Но… вы должны поехать.

Ева медленно подняла взгляд.

— Должна?

— Он всё-таки заплатил девяносто миллионов за ужин с вами.
Игнорировать такое приглашение — будет выглядеть как оскорбление.
И он — не мужчина, которого стоит оскорблять без необходимости.

Ева отвернулась к окну.
Париж жил своим ритмом.
А внутри неё ритм был другим — острым, опасным, странно тягучим.

Он купил ужин. Но ведёт себя так, будто купил возможность касаться моего времени.

Она ещё раз взглянула на экран.
«Пилот будет ждать столько, сколько понадобится.»

Уверенность.
Не вопрос.
Приказ, замаскированный под заботу.

И это почему-то тронуло больше, чем раздражало.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поеду.

Но в голосе прозвучало не согласие.
А интерес.

Тот самый, от которого начинаются игры, меняющие траектории.

Ева медленно выдохнула, отвернувшись к окну.
Город жил своей жизнью.
А внутри неё росло ощущение, что кто-то только что щёлкнул выключателем в комнате, где она давно не была.

Зачем он так уверен, будто этот полёт — неизбежность?

Через двадцать минут она вышла из дома.
И остановилась.

На парковке стоял фургон — белый, с логотипом люксовой службы обслуживания. Боковая дверь была открыта, а мужчина в перчатках держал список.

— Мадам Лоран? Доставка к вашему сегодняшнему полёту.

Ева прищурилась — почти раздражённо.

— К моему полёту?

— Да, мадам. Всё подготовлено по инструкции господина Лауренци.

Внутри — аккуратные коробки, каждая обёрнута тканью:

• набор для полёта из шёлка;
• плед цвета шампанского;
• кремы и масла с пометкой First Class Only;
• свежие белые пионы;
• бутылка редкого Krug;
• и конверт — матовый, чёрный, без имени.

Она вскрыла его ногтем.

«Париж сегодня отдохнёт.
Сегодня — ваша очередь.»

Ева почувствовала, как внутри неё поднимается раздражение.
Слишком роскошно.
Слишком точно.
Слишком так, будто её оформили, как коллекционную вещь, которую готовят отправить в правильные руки.

Она захлопнула коробку — резким движением.

— Нахально, — сказала она.

Антуан, стоявший рядом, тихо откашлялся:

— Это… уже стиль, мадам.

Она закрыла глаза на секунду.
Это не стиль.
Это приглашение без права отказа.
И я ненавижу, когда мной пользуются как сюжетной линией.

Но когда водитель открыл дверь машины, она села внутрь.

Не потому, что хотела.
Не потому, что ему обязана.

А потому, что внутри неё всё равно жили горячие импульсы — те, что появляются только перед игрой, где ставки равны её гордости.

Машина плавно тронулась.
Париж остался позади.
Ева смотрела в окно и думала:

Ужин, говоришь?
Посмотрим, что ты на самом деле задумал, Лауренци.

У трапа её встречали так, будто она не пассажир, а глава какого-то невидимого государства: капитан в безупречной форме, стюардесса с тихой улыбкой, личный администратор Маттео с планшетом в руках. Это было не гостеприимство — это было уважение, выставленное в тонком золоте жестов. Ева поднялась по ступенькам медленно, почти царственно, хотя сама ненавидела такие слова.

Самолёт был не самолётом — мини-отелем в воздухе. Панорамные окна, светлое дерево, мягкое золото в деталях, мраморная стойка бара, кресла, которые не просто комфортные, а интимно обнимающие тело. Никакой кричащей роскоши — всё тихое, дорогое, как хорошо воспитанная рука, которая умеет касаться без давления.

На столике лежала карточка. Строгая, белая, с тонкой серебряной линией по краю.
«Дорога к ужину должна быть такой же красивой, как вы были в тот вечер.»
Ева почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он помнит. Он отметил точность моей власти. Он изучил её.

Стюардесса предложила ей переобуться в мягкие тапочки, подала тончайший плед, развернула набор с кремами и маслами, словно это небольшой ритуал ухода перед полётом. На стол поставили лёгкий ужин, охлаждённое шампанское и маленькую вазу с пионами — теми, что она любит, хотя нигде о них не говорила. Она ощутила то странное чувство, от которого всегда хотелось щуриться: её будто раздевают вниманием.

Воздух в салоне был тёплым, ровным, почти интимным. Он не давил, не приглашал, не обещал — он просто был слишком правильным, чтобы его можно было игнорировать. Он готовит меня к ужину так, будто это не встреча… а вступление в его мир.

Глава 2. Ужин хищника

Когда дверь самолёта открылась, холодный стокгольмский воздух ударил ей в лицо свежим лезвием. Но холод мгновенно потерял значение — потому что у самого трапа, прямо под лампами, стоял Маттео. Один. Без охраны, без ассистентов, без привычного окружения богачей. Это выглядело не как жест вежливости — как заявление: он здесь ради неё, и только.

Он смотрел так, будто снимал с неё не одежду — состояние. Тонкий, прямой взгляд, который не торопится, не ищет ответа, а оценивает, насколько глубоко можно зайти. Ева замедлила шаг. Не для него — для себя. Чтобы вернуть дыхание.

— Добрый вечер, Ева, — сказал он низко.
Без улыбки.
Но с той едва заметной тенью уважения, которую сильные мужчины дарят только равным.

Он слегка подал ей руку — жест нейтральный, точный, почти деловой.
Она посмотрела на его пальцы, красивые, сильные… и не коснулась. Просто прошла мимо, будто так и должно быть.

Его лицо не изменилось.
Но едва заметный микровздох — был.
Первое его маленькое поражение.
Она услышала его кожей.

Лимузин ждал у выхода из ангара — длинный, чёрный, блестящий, с водителем, который даже не поднял глаза. Ева села первой, Маттео — после. Дверь закрылась, отрезав их от города, от шума, от лишних свидетелей.

Он почти не говорил. Но когда говорил — каждое слово звучало так, будто он его выбрал заранее, как оружие.

— Вы всё ещё такая же спокойная, — произнёс он тихо. — Или это маска?

Его голос был ниже, чем требовала ситуация. Ровный, медленный, чувственный без намерения соблазнять — просто такой по природе. Ева повернула голову в сторону окна, чтобы он не видел маленькую искру раздражения на её губах.

Он продолжил, выдержав паузу чуть дольше нормы — ту, от которой у собеседника всегда дрожит воздух внутри.
— Париж видел вас взрывом. — Он медленно перевёл взгляд на её руки. — А вы сидите так… будто работаете.

Она не ответила.
Не потому, что не было слов.
А потому, что он проверял границы — и надо было показать, где заканчиваются его.

Внутри машины возникло ощущение удушающей паузы. Но не неприятной. Опасной. Той, от которой тело становится внимательнее, чем нужно.

Он не задаёт вопросы, — подумала Ева.
Он изучает. Сканирует. И ждёт, пока я открою щель в броне.

Она сделала вид, что смотрит на город. Но ощущение его взгляда на своей шее — не уходило.

* * * * *

Ресторан стоял на холме над Стокгольмом — белый, стеклянный, похожий на музей, а не место, где подают еду. Когда Ева вышла из машины, она сразу увидела табличку: Closed for Private Event. И, судя по пустоте перед входом, это очень частное событие.

Внутри было тихо. Настолько, что огонь свечей звучал громче дыхания. Панорамные окна показывали город — мерцающий, ровный, будто принадлежал одному человеку. Ева замедлила шаг. Здесь не было других гостей. Только официанты, сомелье и шеф, стоящие в тени, как живые статуи. Никаких разговоров. Никаких взглядов. Они были фоном — не людьми.

Маттео прошёл чуть впереди, оборачиваясь через плечо — ровно настолько, чтобы дать ей выбор идти рядом, а не позади.

— Этот город слишком шумный, — сказал он, подводя её к накрытому столику. — Мне нужна тишина. Для нас.

Ева подняла бровь:
— Для ужина?

Он остановился, повернулся к ней полностью.
— Для изучения.

Она села, скрестив ноги, сохраняя прямую спину — жест, который означал: я контролирую ситуацию. Но внутри что-то всё равно сжалось — тихо и горячо.

Маттео сел напротив, но на неправильной по нормам дистанции — ближе, чем следовало. Не настолько, чтобы быть навязчивым. Достаточно, чтобы тень от его плеча падала на её бокал.

Он не стал говорить сразу. Он наблюдал. За тем, как она берёт вилку. Как касается бокала. Как двигает взгляд, когда обдумывает ответ.

— Вы стали легендой, — тихо произнёс он.

Ева едва заметно моргнула.
— Париж любит преувеличивать.

— Париж говорит о вас, как о явлении. — Он наклонился вперёд. — Но вы сидите здесь так, будто я вас не впечатляю.

Она заново посмотрела на него — хищно, холодно, почти лениво:
— А вы хотите впечатлить?

Он чуть улыбается — уголком губ.
— Хотеть — слишком дешёвое слово.

Она делает глоток вина, не сводя с него взгляда.
— Тогда какое?

— Добиться. — Его голос упал на полтона. — Это слово честнее.

Ева опустила взгляд в тарелку на секунду, чтобы сбить напряжение. Он не играет в любезности. Он играет в охоту.

— Расскажите, — сказала она неожиданно для самой себя. — Почему вы заплатили такую сумму за ужин?

Маттео медленно поднял взгляд на её шею — короткое касание глазами, но достаточно, чтобы её кожа отозвалась.

— Потому что мне нравятся недоступные вещи, — ответил он честно. — Но больше — женщины, которые не сгибаются.
Пауза.
— А вы… не сгибаетесь.

Ева склонила голову, чуть прищурившись.
— Вы сделали ставку на образ. А не на человека.

— Ошибаетесь. — Он произнёс это мягко, как шёлк. — Я сделал ставку на линию вашей спины, когда вы уходили со сцены. На ваши паузы. На то, как вы гасите зал одним взглядом.
Его глаза задержались на её губах.
— Я изучил вас. Больше, чем должен был.

Ева на секунду замерла. Сердце ударило чуть сильнее. Он видит слишком много. Слишком чисто. И почему это… приятно?

— А что видите сейчас? — спросила она тихо.

Он посмотрел прямо, слишком прямо, без моргания.
— Женщину, которая привыкла управлять. Но не привыкла, что ею любуются.
Пауза.
— И скрывает это.

Она отвернулась к окну, чтобы восстановить дыхание.
Хватит. Он заходит глубже, чем должен. Так нельзя.

Но он продолжил — гораздо тише:
— Вы… самая красивая ошибка этого месяца.

Ева резко посмотрела на него.
— Ошибка?

— Да. — Его голос стал почти интимным. — Потому что после этого ужина я захочу большего, чем вы позволите.

Глава 3. Долг, который платят телом

После ужина в Стокгольме прошло три дня.
Маттео не писал. Не звонил. Не пытался появиться на горизонте.
Словно его не существовало.

Ева стояла у окна своей парижской виллы, в тонком белом халате, который больше скрывал настроение, чем тело. Утро было тихим — настолько, что казалось, будто Париж специально приглушил шаги, чтобы не мешать ей думать. Она листала отчёты фонда, пролистывала письма, иногда задерживая взгляд на окнах напротив, где люди шли своей жизнью. И всё же глубоко внутри оставался след Стокгольма — лёгкое напряжение, от которого тело помнило игру, но голова не собиралась её продолжать.

Он исчез. Интересно. Или решил, что я не стою погони? Или готовит новый заход?
Она едва улыбнулась.
Даже если он планировал продолжение — она не собиралась быть той, кто ждёт.

На экране телефона всплыло новое сообщение — от Жюльена.
Короткое, сдержанное, будто он боялся быть навязчивым, и в то же время — очень старательное:

«Мадам Лоран, если я могу быть вам полезен ещё в чём-либо — дайте знать. Ваша работа на аукционе… это было вдохновляюще. Спасибо вам.»

Ева провела пальцем по экрану, не сразу нажимая на ответ.
Мальчик всё ещё дрожит, когда пишет мне. Милый. Преданный. Глупо преданный.
Но теперь в его поклоне было не просто уважение. А нужда — служить.

Она задумалась.
На аукционе он действительно вытащил многое: подавил скандал с прессой, утихомирил двоих настырных гостей, обеспечил выход нужной статьи в нужное время.
Антуан бы не справился так тонко.
Он был не просто полезен. Он был… лоялен.

Ева откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно.
Надо ли говорить «спасибо»?
Нет.
Надо научить, что «спасибо» у неё — не слово. Это опыт. Это ритуал. Это отпечаток на теле и в голове.

Но вместо ответа она нажала другое имя — Аврора.

— Привет, — сказала она, когда Аврора подняла трубку. Голос куратора был слегка сонным, но с хищной ноткой.
— Ты рано, Ева. Что-то случилось?
— Помнишь, ты спрашивала, кого я училась наказывать? — Ева улыбнулась в бокал с водой, который держала.
— Да, — в голосе Авроры появилась искра. — У тебя есть кандидат?
— У меня есть… должник. Он помог мне на аукционе. И я хочу его отблагодарить.
Паузу между словами можно было потрогать пальцами.
Аврора выдохнула с коротким смешком:
— О, интересно. Очень интересно.
— Приезжай. Через двадцать минут.
— Уже надеваю каблуки.

Ева закончила звонок и медленно поднялась по лестнице на второй этаж. Комната, которую она открыла, пахла кожей, теплом и чем-то металлическим — холодное, но возбуждающее послевкусие.

Ремни.
Плети.
Кресло-трон из чёрного дерева.

Широкая кровать.
Зеркальная стена, которую Антуан установил «по вашему запросу, мадам».

Она провела пальцем по подлокотнику трона.
Отблагодарить… Да. Сегодня он получит ровно то, что заслужил.

Снизу раздался звук входной двери.
Аврора.
Ева коснулась губ кончиком пальца, будто рисуя себе настроение.

—Скоро начнём, — сказала она тихо.
И в комнате стало теплее, словно воздух ожидал шоу, которое вот-вот начнётся.

* * * * *

Аврора вошла в дом легко, уверенно, как человек, давно принятый в круг доверия.
Её волосы были собраны в высокий хвост, походка — точная, будто она не просто пришла, а вернулась туда, где однажды началась игра.
Ева встретила её в холле. Без лишних слов, с лёгкой полуулыбкой — как встречают союзника перед важным вечером.
Они кивнули друг другу: без пафоса, но с молчаливым уважением.
— Всё готово, — сказала Ева.
— Я и не сомневалась, — отозвалась Аврора.

— Тебе не надоедает быть безупречной? — тихо спросила Аврора у самого уха.
— А тебе — возбуждаться от самой мысли о плети? — парировала Ева.
— Коснулась, — усмехнулась Аврора.

Они поднялись наверх.
Дверь открылась. Комната встретила их тишиной — тяжёлой, насыщенной, будто уже знала, что сегодня будет.

Аврора застыла в проёме, осматривая каждый предмет.
Трон из чёрного дерева возвышался в центре, словно это не спальня, а зал коронации.
На стенах — плети, хлысты, наручники, кожаные ремни, всё под светом ламп, отбрасывающим глубокие, как шрамы, тени.
На потолке — огромное зеркало.

— Ты всё-таки превзошла саму себя, — сказала Аврора, подходя к трону.
— Я просто хотела, чтобы он запомнил. Чтобы никогда не путал благодарность с милостью, — произнесла Ева, снимая халат.

Она достала из шкафа костюм:
Чёрный латексный корсет с высоким горлом.
Чулки с широким кружевом.
Чёрные шпильки — острые, как её настроение.

Аврора выбрала белую кожу.
Миниатюрное платье в стиле строгой медсестры из БДСМ-клиники.
Глянцевая ткань, подчёркивающая изгибы.
На ногах — ботфорты на молнии.
На руках — перчатки до локтя.

Они переодевались без суеты. Как те, кто знает: одежда — это ритуал. Это сценарий.

— Мы его разорвём, — сказала Аврора.
— Нет, — поправила Ева, нанося алую помаду. — Мы его выучим.

Она взглянула на себя в зеркало.
Яркие губы. Латекс, как вторая кожа. Взгляд — медленный, острый.
Он должен помнить этот рот на своих коленях.

Аврора подошла ближе.
— Напомни, он хоть понимает, за что это всё?
— Он поймёт, когда мы начнём. Он обожает, когда я его наказываю.

Они обернулись к двери.
Марианна стояла там, как тень, с идеальной осанкой.
— Гость прибыл, мадам. Провести его?

Ева кивнула.
— В тронный зал. Пусть знает, куда пришёл.

Аврора усмехнулась:
— Два трона было бы слишком, правда?
— Один достаточно. Особенно, когда на нём сидим мы.

Игра начиналась.

Глава 4. Трон и колени

Марианна провела Жюльена до двери и мягко посторонилась.
Он вошёл на шаг — и остановился, будто ударился о невидимую стену.

Комната давила.
Латекс, кожа, трон, зеркало над головой — всё вместе создавали атмосферу, где мужчина понимает своё место ещё до того, как ему скажут.

Марианна поклонилась Еве и Авроре и сразу же вышла, закрыв дверь бесшумно.
Осталась только тишина — та, что делает кожу чувствительной.

Жюльен сглотнул.
Он ожидал Еву.
Он хотел Еву.
Но не ожидал… двух.

— Добрый вечер, мадам Лоран… — голос дрогнул, когда он увидел вторую женщину — Аврору, стоящую в белой коже, как наказание в человеческом обличье.
— Я… я не думал, что вас будет двое…

Ева села на трон.
Медленно, величественно, как королева, которая не садится, а занимает пространство.

— Сегодня у тебя две госпожи, Жюльен, — сказала она ровно. — Ты заслужил. Ты помог на аукционе так, что я посчитала нужным… отблагодарить тебя правильно.

Он сразу покраснел.
И сразу напрягся под штанами — видно было даже через ткань.

— Спасибо… спасибо, мадам… я… делайте со мной что хотите… обе… пожалуйста…

Аврора шагнула вперёд и наклонила голову, оценивая его, как вещь.
Взгляд холодный, расчётливый — но в нём было удовольствие хищника.

— Он хороший, — сказала она мягко. — Уже горит. Ещё ничего не сделали.

Ева щёлкнула пальцами.
— На колени.

Он упал сам.
Так быстро, что Аврора рассмеялась:

— Даже не пришлось командовать. Послушный.

Ева подалась вперёд, локти на подлокотники трона.

— Руки за спину.

Он заломил их сам, переплетя пальцы — примерный ученик.

— Голова вниз.

Он опустил её почти до пола.

Аврора прошлась вокруг него.
Её ботфорты цокали по полу, и у Жюльена по спине шёл дрожащий холодок.

— Хорошо обучен… но качество надо проверять, — сказала Аврора и встала рядом с Евой.

Ева дотронулась пальцем до его подбородка и подняла его голову на пару сантиметров.

— Ты слишком долго смотришь, — тихо сказала она.
И тут же развернула ладонь — щёлк!

Звонкая, резкая, точная пощёчина.

Он всхлипнул — но от возбуждения, не от боли.

Аврора тут же добавила вторую — более жёсткую, по другой щеке.

— Глаза в пол, мальчик, — сказала она. — Ты ещё не заслужил смотреть на нас.

Он послушался мгновенно.
Плечи дрожали.
Колени скользили по полу, будто он собирался упасть полностью.

Ева медленно поднялась с трона, подошла ближе и провела острым каблуком по его груди, спускаясь вниз — к животу, к паху.

— Скажи, Жюльен, — её голос стал почти ласковым, — ты понимаешь, за что тебя сегодня… награждают?

Он прошептал:

— За… за аукцион… за помощь… за то, что я… сделал всё, что вы просили… мадам… я… я хочу быть полезным…

Аврора склонилась ближе, почти касаясь его уха:

— Полезным?
Она провела перчаткой по его щеке, резко подняла подбородок.
— Покажи полезность. Открой рот.

Он открыл мгновенно — жадно.

Ева встала прямо перед ним, глядя сверху вниз.
Алые губы, латекс, взгляд, от которого мужчины теряли волю.

— Нет, — сказала она тихо. — Сначала — дисциплина.

Она повернулась к Авроре:

— Плети.

Аврора сняла со стены короткий кожаный кнут.
Подошла сзади, а Ева вернулась на трон.

— На четвереньки, Жюльен, — приказала Ева.

Он подчинился, дыхание сорвалось.

— Каждая ошибка — удар, — добавила Аврора. — И мы сами решим, что считать ошибкой.

Ева скрестила ноги, наблюдая.

— Начнём медленно, — сказала она. — А потом… посмотрим, сколько ты выдержишь.

Аврора подняла руку.

Кнут свистнул.

Первый удар лег ровно по ягодицам — резкий, горячий.

Он застонал — дрожащим, униженным, благодарным звуком.

Ева тихо улыбнулась.

— Хорошо. Работы много.
Она наклонилась вперёд.
— А мы только начали.

* * * * *

Аврора подняла плеть, как дирижёр поднимает палочку перед симфонией, но не ударила. Её взгляд скользнул по Еве, потом — по Жюльену, всё ещё стоявшему на четвереньках, с пульсирующим напряжением между ног. Его дыхание участилось, как у зверя, перед тем как наброситься — но он не смел даже шевельнуться.

Ева перекрестила ноги и протянула вперёд ногу — точную, натянутую, в тонком чулке и острой шпильке. Взгляд сверху вниз был почти равнодушным, но в этом равнодушии и скрывалось возбуждение.

— Начни с туфель, — сказала она.

Жюльен подполз, будто на коленях проходил путь покаяния. Его губы коснулись каблука, сначала неловко, потом жадно. Он лизал гладкую поверхность, словно благоговел, потом, подцепив носком пальцев, осторожно снял туфлю. Внутри — её стопа, влажная, тёплая, как будто она хранила в себе вкус власти.

Он прижался губами к своду, потом к пятке, потом к подушечкам пальцев. Ева не сдерживала лёгких вздохов — не от чувств, от контроля.

— Теперь — к моей, — сказала Аврора, не дожидаясь команды. Она вытянула ногу в белом ботфорте, заставив его ползти через комнату.

Он дополз, прижался губами к коже, дотронулся языком. Его руки оставались за спиной. Его тело дрожало — то ли от возбуждения, то ли от страха перед тем, что будет дальше.

— Смотри, какой старательный, — сказала Аврора и усмехнулась. — Может, и заслужит кое-что.

Они переглянулись. В их взгляде была игра, удовольствие, цинизм — всё сразу.

— На четвереньки, — приказала Ева.

Он опустился снова, уже привычно.

Аврора подошла со спины, её плеть скользнула по его спине, как шёпот.

— Слушай внимательно, — произнесла она. — Каждый звук — ошибка. Каждая ошибка — удар по губам. Понял?

Он кивнул.

Первый удар — почти ласковый. Второй — жёстче. Он вздрогнул, но молчал. Пальцы впились в ковёр, тело напряглось, как струна.

— Хорошо, — сказала Ева. — Теперь по очереди.

Глава 5. Между двух повелительниц

Ева села на край кровати, раскинув ноги широко, как хозяйка, уверенная в своей власти и в том, что сейчас получит то, чего заслуживает. Латекс натянулся на бёдрах, чулки блестели в свете ламп, а внизу — между ног — пахло возбуждением и властью.

— Ты хочешь благодарности? — её голос был низким, почти рычанием. — Заработай её.

Жюльен пополз — неуверенно, с благоговейным трепетом, словно приближался к святыне, которую разрешено лишь лизнуть, но не коснуться. Он добрался до её ног, замер, поднял взгляд — она молча кивнула.

Он приблизился, коснулся губами внутренней стороны бедра. Его язык был тёплым, влажным, послушным. Он начал медленно, будто молился, будто каждое движение языка — это просьба остаться.

Ева не смотрела на него — она запрокинула голову, полуоткрытые губы дрожали. Стоны рвались наружу, но она держалась — как королева, которая умеет управлять даже наслаждением.

Аврора подошла сзади, схватила его за волосы и потянула назад, заставляя чуть выгнуться.

— Не останавливайся, пока она не скажет, — приказала она.

Он вновь нырнул между её бёдер, теперь с большей страстью. Язык метался, дразнил, впивался в складки, обводил клитор, будто знал каждую точку. Ева задышала громче, застонала и прикусила губу.

— Быстрее, — прошипела она. — Глубже. Не щади меня.

Жюльен подчинился. Её дыхание сбилось, пальцы сжались в ткань трона, ноги задрожали. Когда оргазм накрыл её — горячий, длинный, как вспышка по всему телу — она вскинула бедра, прижав его голову к себе.

— Хорошо, — прошептала она. — А теперь… Аврора.

Аврора не ждала. Она легла чуть подальше от Евы, задрав платье, оставив только белые перчатки и ботфорты.

— Служи, — бросила она. — Как будто твоя жизнь зависит от этого.

Он повернулся к ней, лицо блестело от сока Евы, и тут же нырнул между её ног. Аврора держала его голову обеими руками, направляя, словно зверя на привязи.

— Да, да… вот так, — стонала она. — Ещё… сильнее… ты нужен мне сейчас.

Её спина выгнулась, ноги сомкнулись у него на плечах. Она двигалась навстречу ему, не давая отдышаться, заставляя язык быть продолжением её желания. И когда она закричала — это было не слабо. Это был крик победы, плотской, яростной, срывающий маску с холодной стервы.

Он оторвался от неё весь в поту, тяжело дыша.

Обе женщины легли на подушки. Одна — в чёрном латексе, вторая — в белой коже. Как две стихии, использовавшие его, выждавшие всё.

— Ложись между нами, — приказала Ева. — Но не трогай. Просто лежи. Почувствуй, как пахнет победа.

Он послушался, опустившись между двух горячих, уставших тел. Его лицо дрожало — от переполнения, от унижения, от благодарности.

Они лежали молча. Несколько минут. Дыша в унисон. Женщины — как охотницы после трапезы. Он — как вещь, пригодившаяся на время.

Ева повернулась к нему:

— За лояльность — поощрение. Но не обольщайся. Завтра ты снова будешь просто Жюльен. А сегодня… ты был вещь.

Он поднялся медленно, не смея даже прикоснуться.

— Спасибо, госпожа, — прошептал он. — Спасибо вам обеим… Я…

— Тссс, — перебила Аврора. — Не разрушай молчание после хорошей сцены.

Он только кивнул, начал собирать одежду. Его трусы были влажными. Штаны — мятыми. Но он улыбался — как мальчик, которому дали прикоснуться к запретному.

— Теперь только в следующем месяце, — сказала Ева, не глядя. — До тех пор — забудь. Или сгоришь.

Он застыл в дверях, снова кивнул:

— Да, мадам. Я всё понял.

И вышел, не оглядываясь.

Комната снова погрузилась в тишину.

Ева подняла руку, провела пальцем по губам и прошептала:

— Нам нужно что-то крепче для следующего раза.

Аврора усмехнулась:

— Или кого-то слабее. Чтобы не выжил вовсе.

Они не смеялись. Они отдыхали — как боги после шторма.

* * * * *

Они переоделись молча, неторопливо, каждая — в своё. Ева — в чёрные широкие брюки и рубашку с запахом, босиком, с волосами, стянутыми в низкий узел. Аврора — в белый кашемировый костюм, идеально сидящий на фигуре, с лёгким шлейфом парфюма жасмина. От латекса и плетей не осталось и следа — только лёгкая вялость в мышцах и блеск в глазах.

Когда они вышли в гостиную, Марианна уже ждала. Она подала чай — жасминовый, в фарфоровых чашках — и десерт, приготовленный личным поваром Евы: клубничный тарт с лепестками роз.

Они устроились у окна, на мягких креслах, окружённые утренней тишиной и послевкусием власти.

— И всё-таки, — первой нарушила молчание Аврора, беря чашку, — это прекрасно, когда у тебя есть свой… раб. Постоянный. Обученный. Преданный. Ммм?

Ева чуть усмехнулась и сделала глоток чая.

— Он не всегда был таким. Знаешь, кто он для меня на самом деле?

— Кто?

— Враг. Он пришёл в мою жизнь не как мальчик, мечтающий лизать туфли, а как журналист. Он хотел меня уничтожить. Разоблачить. Сделать сенсацию.

Аврора подняла брови, но не удивлённо — скорее, восхищённо.

— И что ты сделала?

— Переиграла. Не сразу. Это была долгая партия. Сначала я позволила ему копать. Потом — дала немного истины. Потом — привела в ПУЛЬС. Он думал, что всё контролирует. А теперь… видишь сама.

— Он лижет ступни и стонет от благодарности, — с усмешкой закончила Аврора. — Великолепно.

— Он теперь мой. Не по контракту. По воле. И он сам этого хотел. Я просто показала путь.

— Ты беспощадная, Ева. Я даже завидую.

— Не надо завидовать. Это не про садизм. Это про ясность. Я не ломаю мужчин. Я просто показываю, кем они хотят быть рядом со мной.

Аврора медленно откинулась на спинку кресла, покрутила чашку в руках.

— Иногда я забываю, насколько ты опасна, — сказала она. — Но потом вспоминаю — и хочется аплодировать.

Марианна принесла ещё немного клубники в сахаре, раскланялась и вышла. Комната снова наполнилась тишиной, но уже спокойной, умиротворяющей.

Аврора откусила кусочек тарта и, словно между делом, сказала:

Глава 6. Ты уже выбрала

Утро было тихим. Слишком тихим для Парижа и слишком насыщенным для Евы. Тело отдохнуло, но не отпустило. Внутри, под кожей, жила дрожь — не от страха, от предвкушения.

Она проснулась без будильника, ещё до рассвета. Долго лежала, смотрела в потолок, вспоминая слова Авроры. Не скажу. Сама узнаешь. Эта неопределённость будоражила. Её всегда пугала ясность. А сейчас — возбуждала неизвестность.

Весь день прошёл в замедленном ритме. Душ с жасминовой пеной. Чёрный кофе. Перебранные заново папки фонда. Три коротких звонка. И ни одного лишнего движения. Её разум собирался, как костюм: слой за слоем.

К шести вечера она уже была готова. Чёрное платье до середины бедра, узкое, с глубоким вырезом на спине. Кожа — гладкая, без аромата. Макияж — почти незаметный. Только взгляд — тяжёлый, собранный.

Bentley Mulsanne уже ждал у ворот. Личный водитель в белых перчатках открыл для неё дверь. Она села молча, скользнув внутрь, как будто входила не в салон, а в новое тело.

Машина тронулась. За окнами — медленно гаснущий город. Внутри — тишина и ритм её пульса.
Сентябрь. Новый круг. Я снова иду туда — где никто не спрашивает, кто ты. Там просто смотрят, что ты чувствуешь.

Она закрыла глаза. Впереди был ПУЛЬС.

* * * * *

Она вошла в зал без стука. Дверь открылась мягко, как будто сама уступила ей дорогу. За длинным столом уже сидели трое: Виктор — прямой, собранный, с ноутбуком перед собой; Вера — спокойно изящная, с ногтем, задумчиво прижатым к нижней губе; и Аврора — в белой рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем нужно.

— Ева, — первым заговорил Виктор, не поднимая головы. — Проходи.

Она села, не торопясь, скрестив ноги. Внутри всё было спокойно. Почти.

— Этот месяц будет посвящён фетишам, — продолжил он. — Не классическим, не банальным. Нас интересует восприятие тела в нестандартных условиях. Реакции. Срывы. Спонтанное возбуждение.

— Фетиши — это обширно, — заметила Ева, глядя на него внимательно. — От запахов до обуви.

— Именно, — кивнула Вера. — Каждый мужчина будет воплощением определённого триггера. И ты узнаешь его фетиш только в момент контакта.

— Ни брифов, ни предупреждений, — добавил Виктор. — Это важно. Природная реакция. Не сыгранная.

— Безопасность остаётся, — спокойно напомнила Вера. — «Дым» — всё так же стоп-слово. Хочешь прекратить — говоришь. Но если не сказала — игра идёт до конца.

— А если мне отвратителен фетиш? — спросила Ева. Не провокационно. Проверочно.

Аврора улыбнулась, склонив голову набок.
— Отвратителен — это тоже реакция. Мы же не просим притворяться. Мы просим проживать.

— Но только если ты действительно хочешь идти дальше, — добавила Вера, чуть мягче. — Насилие здесь исключено. Это всегда про тебя, Ева. Не про них.

Мужчины в этой комнате не говорили много — это было пространство власти, но не контроля.

— И всё-таки, — сказала Ева, поворачиваясь к Авроре. — Ты знала, о чём будет сентябрь. И не сказала.

— Потому что хотела увидеть твои глаза сейчас, — ответила та с ленивой улыбкой. — Они горят. Мне это нравится.

— Ты издеваешься, — тихо усмехнулась Ева.

— Немного, — призналась Аврора. — Но только потому, что знаю — ты не просто справишься. Ты раскроешься.

— Мы отобрали восемь мужчин, — снова включился Виктор. — Все — прошли собеседование и медосмотр. У каждого — подтверждённый фетиш, который вызывает у него сильную реакцию.

Ева слегка приподняла бровь.
— Звучит интригующе.

— Это будет тяжёлый месяц, — сказал Виктор уже тише. — Но не физически. Психологически. Некоторые фетиши... вытаскивают из тени не только их, но и тебя.

— Тем более интересно, — кивнула Ева. — Когда первая встреча?

— Через неделю, — ответила Вера. — У тебя есть время. Подумать. Настроиться. Отказаться — если почувствуешь.

Ева встала, проводя пальцами по поверхности стола.

— Отказаться... — повторила она. — Почему это слово каждый раз звучит так чуждо?

— Потому что ты уже выбрала, — прошептала Аврора. — Просто ещё не призналась себе.

Ева посмотрела на неё — спокойно, ровно, как на равную. Потом кивнула.
— Хорошо. Тогда — до встречи.

Она развернулась и пошла к выходу. Никто не остановил. Никто не сказал «удачи». Здесь это слово было лишним.

Здесь не надеялись. Здесь проживали.

* * * * *

Когда за Виктором и Верой закрылась дверь, комната будто выдохнула. Осталась только тишина, и в этой тишине — две женщины. Одна стояла, другая уже потянулась к графину с водой.

— Садись, — сказала Аврора. — Здесь безопасно. Пока.

Ева подошла к столу, где лежала тонкая папка. Белая, гладкая, без логотипов. Только её имя на обложке и дата: сентябрьский круг.

— Опять бумажки? — лениво бросила она, пролистывая страницы.

— Формальность, — ответила Аврора. — Но внутри есть кое-что новое.

Ева опустилась в кресло и начала читать. Формулировки действительно изменились: меньше прикрытых намёков, больше прямоты.
Особенности месяца: повышенная чувствительность, сексуальное возбуждение вне сценария, провокация шока, визуальные и тактильные воздействия. Участница даёт согласие на столкновение с нестандартными формами возбуждения при наличии права досрочного выхода по стоп-слову.

— Чётко, — пробормотала Ева.

— Мы учимся быть честнее, — мягко ответила Аврора. — Даже с тобой.

Ева взяла ручку. Подпись вывелась быстро — точная, как удар каблука. Без паузы.

Я не просто соглашаюсь. Я сдаю себя системе, которую больше не боюсь.

— Знаешь, — сказала Аврора, склонившись ближе, — я каждый раз жду, когда ты сломаешься. И каждый раз ты находишь новый способ выпрямиться.

— Не жди, — ответила Ева спокойно. — Я не ломаюсь. Я трансформируюсь.

— Вот именно поэтому я не могу от тебя оторваться, — прошептала Аврора, не отводя взгляда. — И всё же… скажи, как там наш маленький слуга?

Глава 7. Культ ткани

Первый эксперимент наступил, как удар пульса.
Она не ехала — летела. Не на машине, а внутри себя.
Bentley нёсся по извилистым аллеям в сторону особняка, и каждый поворот был будто новым сокращением мышц. Она сидела на заднем сиденье, не глядя в окно. Пальцы скользили по бёдру под тканью пальто. Тонкая дрожь. Предвкушение.

Сегодня начнётся. Сегодня — я перестану знать, что будет дальше.

Особняк встретил её в вечерней тишине. На входе её уже ждала Аврора — в кожаном пальто, в высоких сапогах, с растрёпанными от ветра волосами и тем взглядом, который всегда означал только одно:
«Пора нырять в пучину сексуальных приключений».

— Пунктуальна, как дрожь, — сказала Аврора вместо приветствия.
— Я не могла уснуть с трёх ночи, — призналась Ева. — Это тревога. Или возбуждение. Или что-то между.
— Идеальное состояние для старта, — усмехнулась Аврора. — Сегодня первый. Хочешь знать кто?
— Я должна?
— Нет. Но тебе понравится. Это мужчина с фетишем. Очень чётким. Очень телесным.
— Какой? — голос Евы стал ниже.
— Он не просто обожает чулки. Он на них молится. В прямом смысле. Это не сексуальный аксессуар для него. Это культ.

Ева замерла.
— И ты отправляешь меня быть богиней его культа?
— А ты хочешь быть кем-то другим? — Аврора склонила голову. — Он не будет тебя трогать сразу. Он будет смотреть. Он будет сжимать кулаки, стонать. Он, возможно, кончит просто от того, как ты надеваешь ткань на свою икру.
— Звучит… вкусно.
— Он принесёт чемодан. Внутри — десятки пар. Он будет просить, умолять, стонать. Но не прикоснётся. Только если ты позволишь.

Ева слегка улыбнулась, поправила волосы.
— А трах будет? Или он просто дрочит на нейлон?
— Всё зависит от тебя, — тихо ответила Аврора. — Но он будет умолять. И ты почувствуешь, каково это — когда мужское желание концентрируется не на влагалище, не на ротике или груди… а на чулках.
— Это не про тело, — прошептала Ева. — Это про оболочку.
— Именно. И сегодня — ты его предел. В прямом смысле.
— Он будет дрожать?
— Он будет умирать. Если ты войдёшь в него в этих чулках — он запомнит твой запах навсегда.

Они замолчали. Ева вздохнула.
— Я не знала, что меня так заводит идея, что мужчина хочет не меня. А мою ткань.
— Это не ткань. Это то, что между ним и тобой. Это фильтр. Это барьер. Это искушение. Он захочет проломить его. Или раствориться в нём.
— А я?
Аврора улыбнулась.
— А ты решишь, что важнее: твои чулки — или его контроль.

Ева молча вошла в комнату.

* * * * *

Комната была тёплой и полутёмной, словно ожидала прикосновения, прежде чем вспыхнуть. Мягкий свет исходил от настенных бра, а воздух пахал старым деревом и чем-то влажным — будто здесь уже происходило слишком много телесного. Мужчина стоял спиной к окну, его лицо было скрыто тенью, но руки — напряжённые, белые от усилия, сжимали ручку винтажного чемодана.

Он поставил его на низкую скамью и открыл с таким почтением, будто внутри хранились реликвии. Ими, по сути, они и были. Внутри — плотный шелест ткани, десятки пар чулок, каждый аккуратно свернут, как письма любовницы: чёрные и молочные, телесные и дымчатые, с ажуром, с вертикальной стрелкой вдоль икры, с крошечными бантиками и даже с запахом мускуса и чужих прикосновений. Некоторые были новыми. Другие — уже имели историю.

— Примерь, — прошептал он, не поднимая взгляда.

Ева молча кивнула. Она не спросила, какие именно — это не имело значения. Она знала: он хочет смотреть, не выбирать.

Она сняла пальто, затем платье, осталась в трусиках и туфлях на шпильке. Тело было как полотно — не для наслаждения, а для ритуала. Медленно, не глядя на него, она взяла первую пару — тонкие чёрные чулки в сеточку с широкой кружевной резинкой. Встав на одну ногу, подняла бедро, начала натягивать, как будто гладит не ткань, а кожу под ней. Плавно, с задержкой, будто каждый миллиметр скольжения был прикосновением. Его дыхание изменилось.

Он сидел. Расстегнул ремень. Ширинка слегка разошлась. Его рука скользнула вниз — медленно, в такт её движениям. Он не смотрел на своё возбуждение. Он смотрел только на её икры, на то, как полоса чулка ползёт вверх, ловит свет, исчезает под тонкими кружевами трусиков.

— Следующую, — хрипло сказал он.

Она послушалась. Белые шёлковые, почти прозрачные, будто облака. Ева провела пальцем по внутренней стороне бедра, чуть выгнулась, словно ткань мешала — но медлила, прежде чем натянуть до конца. Он застонал — тихо, безвольно. Его рука двигалась чаще, но он не позволял себе большего.

Третья пара — латексные, блестящие, пахнущие машинным маслом и фетишем. Она скользила в них с трудом, медленно, с натугой. Ткань натягивалась, как вторая кожа. Она чувствовала, как её бедро сжимается под давлением, как жар поднимается к паху. Мужчина тяжело дышал, глаза закрылись на секунду — он подавлял оргазм, сжав зубы.

— Ты трахаешься с воздухом, — сказала Ева, не оборачиваясь. — Я даже не прикоснулась к тебе.

— Ты... уже внутри, — прошептал он.

Она взяла следующую пару. В мелкую чёрную сетку, с крупной стрелкой вдоль задней поверхности ноги. Натягивала медленно, с паузами, будто что-то обнажала. При каждом движении слышался шелест — как шёпот кожи. Он начал извиваться в кресле, штаны были расстёгнуты, член твёрдый, глянцевый, пульсирующий. Его рука обхватывала его со странной нежностью — как будто он боялся разрушить то, что строил годами: фантазию.

— Хочешь, чтобы я сделала это руками? — спросила она мягко.

Он покачал головой.

— Только в чулках.

Она взяла пару из золотистого кружева, натянула их без трусиков — медленно, через бёдра, позволяя взгляду пройти сквозь узор. Он вздрогнул, сжал кулаки. Стонал уже не в себя — в мир, в воздух, в неё. Но не касался. Только дышал. Смотрел. Трясся.

Она подошла ближе. Поставила ногу ему на грудь. Он откинулся назад — не как мужчина, как верующий.