Клятва. Навсегда вместе.

Глава 1. Вечер, который изменил всё

Аверьяна

Величественный особняк семьи Розетти сиял огнями вечерних фонарей. За окнами слышался гул машин и тихий шёпот слуг, спешащих подготовить столы для торжественного ужина. Я стояла у окна в своей комнате, наблюдая за садом и чувствуя, как сердце бьётся быстрее не от праздника, а от бессилия.

— Ты уже готова, Аверьяна? — мягко позвала мать, но голос её был холодным, словно ледяная вода.

Я обернулась. Мать стояла с прямой спиной, идеально уложенные волосы, глаза, полные равнодушия.

— Да, — коротко ответила я.

Внизу уже шумели сестры. Авелина обсуждала наряды и украшения, пытаясь угодить матери, а Алика смеялась и поддразнивала слуг, не скрывая раздражения к родителям.Я повернулась к зеркалу, быстро поправила платье и вздохнула.

Брат стоял у дверей зала, его взгляд был направлен только на нас. Он ненавидел нас — и это было очевидно в каждом жесте, в каждом слове. Я знала, что для него мы лишние, слабые, раздражающие.

— Сегодня будет серьёзный вечер, — сказал он, его голос был как холодный нож. — Не забудьте, кому вы должны угодить.

Я знала, что «угодить» значит выйти замуж за человека, выбранного родителями. Человека, которого я никогда не выбрала бы сама.

Я спустилась в зал с ровной спиной, стараясь не выдать дрожь. Сердце колотилось не от страха, а от внутреннего сопротивления. Моя сила была во мне самой, и я не собиралась показывать слабость — ни перед родителями, ни перед братом.

Зал был полон людей. Старик, за которого меня собирались выдать замуж, подошёл слишком близко, будто хотел убедиться, что я подчинилась. Он коснулся моей руки — едва заметно, но достаточно, чтобы я почувствовала давление.

— Ты понимаешь, девочка, что твоё место рядом со мной? — его слова были тихими, но в них слышалась угроза.

Я улыбнулась сухо, сдерживая дрожь.
— Моё место определяется мной, — ответила я, ровно, но с твёрдостью, которой хватало, чтобы он отступил на шаг назад.

Он нахмурился.
— Ты слишком смела… — прошипел он. — Думаешь, сможешь противостоять семье?

— Я не противостою семье, — сказала я тихо. — Я противостою вам.

Он пожал плечами и, казалось, был готов перейти к более прямым методам давления, когда я заметила его.

Демьян

Я вошёл в зал тихо, наблюдая. Этот город знает меня как главу, но сегодня меня интересовала одна семья, одна девушка. Аверьяна Розетти.

Я видел сразу, как её мать и отец управляют её жизнью, как сестры пытаются быть «правильными», а брат — смотреть на них с ненавистью. Всё это — привычная картина. Но она… Она была другой.

Сквозь всё это напряжение, через холод матери и равнодушие отца, через шум сестёр и ледяной взгляд брата, я увидел силу. Не силу в криках или попытках угодить — настоящую силу. Её силу.

Я подошёл к столу и тихо спросил:
— Это и есть Аверьяна?

— Да, — ответил отец, без эмоций. Мать лишь кивнула, будто проверяя, всё ли в порядке с «показательным порядком». Когда отец подтвердил, я изучал её взгляд. Она встретила мой взгляд ровно, без страха, без покорности. Я видел в ней сопротивление. Я видел ум и внутреннюю сталь. И мне стало ясно: эта девушка не сломается простой угрозой.

Старик, её будущий муж, появился рядом со мной. Я почувствовал его враждебность, напряжение, желание использовать её как оружие против меня. Этот мужчина ошибался. Он не понимал, что перед ним не просто девушка, а девушка, которая уже выбрала — и это решение сильнее всех его угроз.

Я сделал шаг ближе, медленно, оценивая каждое движение. Её сила, её взгляд, её смелость — всё это возбуждало во мне профессиональный интерес и… что-то личное, что я не собирался пока признавать.

Она сопротивлялась. И я понял: мне нравится это сопротивление.

Я наблюдал, как старик пытается показать власть, и видел, что девушка не сдаётся. Она не боится. И тогда я понял: сегодня начинается нечто, что изменит всё.

Я сделал небольшой кивок старика, почти невидимый, — и в этом кивке скрывалась предупреждающая игра. Я буду следить за каждым шагом этой семьи. Но больше всего — за ней.

Аверьяна была огнём среди холодного мира, и я уже знал: это огонь невозможно потушить.

Аверьяна

Он стоял немного в стороне, оценивая меня. В его взгляде была мгновенная защита, смешанная с интересом. Я почувствовала, как что-то внутри меня напряглось. Не страх, а… осознание того, что он видит то, что другие не замечают.

Старик дернулся, когда взгляды наши пересеклись. Он ненавидел Демьяна, и я почувствовала эту враждебность, как будто воздух вокруг нас стал холоднее. Я поняла, что это больше, чем попытка контролировать меня — это игра против Демьяна, и я оказалась пешкой в чужой войне.

Демьян сделал шаг ко мне. Он не спешил, но его присутствие сразу давало ощущение защиты. Старик отступил на шаг, осознавая, что я не одна.

Я вдохнула глубоко, чувствуя, как дрожь в теле смешивается с волнением. Я не собиралась покоряться. Ни ему, ни старикам, ни чьим-либо планам.

— Не думай, что сможешь меня сломать, — сказала я тихо, но уверенно.

Демьян кивнул едва заметно, почти как будто одобряя мой внутренний протест. Его взгляд задержался на мне, и я почувствовала странное напряжение между нами — опасное, тянущее, как если бы мы оба знали, что эта ночь изменит всё.

Старик фыркнул и отошёл, поняв, что я не боюсь. Но я знала, что это только начало. Его давление будет расти, а Демьян… он был рядом, наблюдал и, возможно, защищал, но его присутствие было настолько мощным, что я не могла отвести взгляд.

И в этот момент я поняла: моё сопротивление только начинается.

Глава 2.

Демьян

⸻


Я никогда не любил подобные ужины.
Слишком много притворства, слишком много людей, которые думают, что деньги дают им власть.

Но сегодня было иначе.
Сегодня я наблюдал за девушкой, которую собирались превратить в товар.

Старик — мой дальний родственник — сидел рядом с ней, демонстративно держал её за локоть. Слишком крепко, слишком собственнически. Он хотел, чтобы все видели, кому она «принадлежит».

Я видел это много раз: так ведут себя люди, которые боятся потерять контроль.

— Ты должна быть благодарна за такой шанс, — сказал он громко, так, чтобы слышали ближайшие столы. Все замолчали. Он хотел спектакля.

Аверьяна не дрогнула.
Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх — не как женщина, которая принимает судьбу, а как та, что оценивает противника.

— Благодарность должна быть честной, синьор, — ответила она мягко. — И искренней.
— Это как? — спросил он, нахмурившись.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкая, почти опасная.
— Не от страха.

Люди вокруг замерли. Кто-то хмыкнул, кто-то закашлял — публика не знала, смеяться ли, восхищаться или бояться.

И я поймал себя на том, что хочу улыбнуться.
Не из-за её слов — из-за того, КАК она выдержала его напор.

Старик продолжил:
— В твоей семье нет привилегий выбирать. Твой отец согласился на сделку.
— Сделка предполагает согласие всех сторон, — парировала она.

Она не повышала голоса.
Она не плакала.
Она не умоляла.

Она ставила границы.
И она делала это публично.

Старик сжал её локоть так, что его пальцы побелели. Она не дёрнулась — только незаметно переставила руку так, чтобы выскользнуть из захвата.
Гладко, точно.

Вот это и есть сила. Не в крике. А в том, чтобы не дать себя схватить.

Я медленно поднялся из-за своего места и приблизился. Не вмешивался напрямую — ещё рано. Но давая понять, что наблюдаю.

Старик заметил меня и тут же изменил тон:
— Простите… эта девочка ещё не понимает, как работает семья.

Девочка.
Он выбрал это слово специально — чтобы уменьшить её, чтобы лишить субъектности, чтобы показать, что он — хозяин ситуации.

А она лишь повернулась к нему и спокойно ответила:
— Я прекрасно понимаю, как работает семья. Но я не уверена, что мне предлагают семью.

Стол замер.
Старик открыл рот, но слов не нашёл — впервые за вечер.

Тогда он решил ударить в другое место, более чувствительное:
— Ты сама приведёшь свою мать к позору. Не думай, что она тебя простит.

Вот оно. Эмоциональный удар. Публичный. По самому уязвимому месту.

Аверьяна не потеряла ни дыхания, ни осанки.
Только её глаза на секунду дрогнули — не от обиды, а от понимания, что он перешёл черту.

— Если дело дойдёт до позора, — произнесла она спокойно, — пусть он будет честным. А не купленным.

В этот момент я понял две вещи:
1. Она не принадлежит ему. И никогда не будет принадлежать.
2. Он ещё не понимает, что проиграл.

Он посмотрел на меня, и мы обменялись взглядом.
Ему хотелось, чтобы я ушёл, чтобы я не видел его поражения. Но я остался. Потому что это была уже не его игра.

Она двигалась иначе. Она думала иначе. И она не боялась.

И внутри меня что-то медленно щёлкнуло — как замок сейфа, который давно не открывали.

Это не была симпатия. И не желание.
Это было уважение.
Опасное, несовместимое с моими планами — но абсолютно реальное.

И я понял ещё кое-что: старик собирался её сломать.
А я — собирался не дать ему этого сделать.

Аверьяна

Мне нужно было пространство.
Не воздух — пространство. Место, где никто не будет смотреть и считать, сколько раз я моргнула и как я держу вилку.

Я вежливо извинилась и вышла из зала.
В зеркале длинного коридора отражалась девушка в идеально сидящем платье — и взглядом, который уже не согласен быть товаром.

Я зашла в уборную и закрыла дверь, позволяя себе один длинный вдох.
Не плач.
Не истерика.
Просто дыхание.

Я посмотрела на своё отражение — и вдруг улыбнулась. Горько, но по-настоящему.
Если они думали, что я сломаюсь на первом давлении — они плохо меня знали.

Дверь открылась без стука.

Он.

Старик.
Его силуэт в проеме выглядел так, будто он всегда привык входить туда, где его не ждут и не хотят.

— Ты забыла, девочка, что я твой будущий муж? — сказал он, медленно закрывая за собой дверь.

Такое чувство собственности всегда было ему присуще — ещё до того, как он решил, что может подписывать чужие судьбы.

— Я никого не выбирала, — ответила я спокойно. — И не давала вам такого права.

Он подошёл ближе, слишком близко. От его духов пахло дорогим кожаным табаком, но за этим запахом скрывалось что-то прогнившее.

— Ты будешь моей. Так решило руководство семьи. И твой отец.

Его голос был низким, словно удовлетворённым.
Он очень любил слово «будешь».
Оно предполагало владение.

— А я думала, решило твоё отчаяние, — произнесла я тихо, но чётко.

Он напрягся.
Ему не нравилось, когда его видели — не того, кем он притворялся, а настоящего: стареющим мужчиной, который покупает молодость, потому что больше ничего купить не может.

— Ты смотришь слишком высоко для того, кто стоит так низко, — сказал он.

— Я стою там, где стою сама. А не где меня поставили.

Он сузил глаза.
— Ты думаешь, что Демьян спасёт тебя?

Имя прозвучало как яд.

— Тут некого спасать, — ответила я. — Я не в беде.

— Пока, — прошипел он.

Он сделал шаг ещё ближе, и теперь между нами не было расстояния. Его пальцы коснулись моего запястья — не грубо, но так, чтобы показать власть.

— Ты научишься молчать и слушаться. Я сделаю из тебя правильную жену.

Я отдёрнула руку.
— Вы уже проиграли, если вам приходится говорить это вслух.

Он раскраснелся.
Мужчины его типа всегда ненавидели женщин, которые говорили правду.

Тогда он поднял руку.
Не для удара, а для угрозы — но достаточно высоко, чтобы я увидела, чего он хочет.

Я не дёрнулась.
Не дала ему подарить себе страх.

— Опусти, — сказала я холодно. — Или ты ударишь только воздух.

Дверь снова открылась.
Резко.

И воздух в комнате изменился.

Демьян.
Он стоял прямо на пороге, тёмный, спокойный и очень опасный.

Его взгляд сначала упал на руку старика, затем — на меня.
И что-то в его лице стало камнем.

— Ты заблудился, — сказал Демьян, обращаясь к старику так спокойно, что от этого становилось страшнее.

Старик опустил руку мгновенно, как ребёнок, пойманный на краже.
— Мы просто разговаривали…

— Ты не разговариваешь со мной через неё, — перебил Демьян.

Он не повысил голоса. Но сказал это так, что спорить стало невозможно.

Я смотрела на старика и видела — он дрожит не от стыда.
От бессилия.
От того, что рядом появился мужчина, которого он не мог контролировать.

— Вернись в зал, — сказал Демьян ему. — Пока ты ещё можешь.

Старик вышел, не оглядываясь.

Мы остались вдвоём.

Я стояла в спинке стены, и вдруг почувствовала, как тело отзывает напряжение, о котором я даже не знала.

Он посмотрел на меня.
Его взгляд не был жалостью. Не попыткой утешить.

Он видел меня.
И от этого моя кожа вспыхнула больше, чем от страха.

Я выпрямилась.
— Я могла справиться сама.

Он лёгко кивнул.
— Я знаю.

Это было единственное правильное признание.
И, странно, но от него стало легче дышать.