Ключи от прошлого. Книга 1

Глава 1. Тяжесть субботнего утра

Глава 1. Тяжесть субботнего утра

Солнце било в окно безжалостно, словно прожектор, выжигая последние остатки тьмы в спальне. Павел поморщился и зажмурился, но сквозь веки всё равно проступало слепящее марево. Голова гудела, будто внутри черепной коробки кто-то неумело настроил радиоприёмник на волну помех. Тяжесть в голове напомнила про вчерашний день рождения. Сколько ему стукнуло? Тридцать четыре ... Нет, сорок три. Цифра, которая вчера казалась поводом для гордости, сегодня давила грузом. Вчерашний вечер, начавшийся как скромный корпоратив в "Строй сервисе", где он работал последние годы слесарем, плавно перетёк в шумное застолье в его комнате. Комнате в семейном общежитии, которая стала его убежищем и тюрьмой одновременно последние три года — с тех пор, как рухнул его брак с женой. Павел с трудом оторвал голову от подушки. Во рту было ощущение, будто он всю ночь глотал пыль из пылесоса. Выпрямившись, опёрся локтями о колени и провёл ладонями по лицу. Кожа была липкой и горячей. На столе, среди ландшафта из грязных тарелок, объедков и пустых бутылок, одиноко стояла полутора литровая пластиковая бутылка с водой. Нетронутая. Словно оазис в выжженной пустыне похмелья. Павел поднялся, ноги были ватными. Он открутил крышку — пластик жалобно хрустнул — и сделал несколько жадных глотков. Вода была теплой, но она прошла по пищеводу живительным потоком, немного проясняя сознание. Вернувшись на кровать, он понял, что облегчение было мнимым. Мир продолжал плыть, а к горлу подступала тошнота. Сон не шёл. Головная боль пульсировала в висках, требуя действия.

— Надо бы сделать себе кофе...— Пробормотал он сам себе. Пока чайник закипал, Павел механически совершал ритуалы возвращения к жизни: чистка зубов, умывание ледяной водой. Чёрный кофе он не любил — слишком горький, как его последние годы жизни, предпочитал со сливками или лимоном. Нарезав пару долек, раздавил их ложкой с сахаром на дне кружки, чтобы пошёл сок, высыпал полторы ложки растворимого кофе и залил кипятком. Напиток получился мутным, с кислинкой, но именно этот вкус нравился ему больше всего. С кружкой в руках он подошёл к столу. В картонной коробке из-под пиццы лежали два заветренных куска. "На безрыбье..." , — мелькнула циничная мысль. Холодный жир и кислый кофе странно гармонировали. Желудок принял еду, и боль в висках чуть отступила. Привычка к порядку, въевшаяся ещё с армейских времён, заставила его действовать. Несмотря на тошноту, он застелил постель, сложил грязную, одноразовую посуду в пакет, подмёл крошки. Организм требовал покоя, но Павел заставил себя закончить. Только когда в комнате воцарился аскетичный порядок, он позволил себе рухнуть обратно на кровать.

"Суббота, — подумал он, закрывая глаза. — Завтра воскресенье. Можно лежать до понедельника. Никто не тронет". Желудок уютно переваривал пиццу, веки тяжелели, дрёма уже накрывала его с головой, когда резкий рингтон звонка телефона разорвала тишину. Павел поморщился от досады. Телефон лежал на тумбочке, экран светился незнакомым номером. "Кто может звонить в такую рань в выходной?" — пронеслось в голове. Он хотел отклонить вызов, перевести в беззвучный режим и забыть, но телефон не унимался. Звонил настойчиво, агрессивно.

— Алло, — буркнул он, решив, что если это спам или продажа пылесосов, он сразу положит трубку.

— Добрый день. Вы Саенко Павел Николаевич? — Голос на том конце был женским, спокойным, профессионально-вежливым.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Синицкая Алевтина Анатольевна. Я председатель правления жилкомсервиса Гагаринского района, номер 19. Скажите, вы знаете гражданку Фёдорову Спартакиаду Игнатовну, 1925 года рождения? Адрес: переулок 2-й Верхнекаменский, дом 12, квартира 23. Внутри у Павла что-то ёкнуло. Будто невидимая холодная рука сжала грудную клетку.

— Да... Это моя бабушка.

Повисла пауза, в которой слышалось лишь тихое гудение линии.

— Приношу вам свои глубочайшие соболезнования, Павел Николаевич, Спартакиада Игнатовна скончалась вчера у себя в квартире. Вам необходимо подъехать к нам для оформления документов. Мир не перевернулся. Он просто остановился. Сонная вялость испарилась мгновенно, словно её выжгло разрядом тока. Похмелье отступило, растворившись в адреналине. Ей было— девяносто девять лет! Казалось, она переживёт всех, переживёт саму смерть. Только позавчера он заезжал к ней в гости проведать, она сидела в своём кресле, укрытая пледом, но глаза её блестели тем самым знакомым огнём. Она шутила, ругала правительство и кормила его пирожками, несмотря на то, что сама еле передвигала ноги. Павел вскочил с кровати, голова больше не болела, было только звенящее, ледяное чувство пустоты. Он судорожно бегал по комнате, собирая документы. Вспомнил, как она держала его на плаву, когда 1997 год — умер дед, 2001-й — не стало отца. 2008-й — мать. А потом его собственный развод. Восемнадцать лет брака, разбитых о бесплодие жены. Они с ней прошли через все круги ада: клиники, анализы, ЭКО, долги. Деньги от продажи родительской "хрущёвки" ушли на лечение бывшей жены, а не на новую жизнь. Когда они развелись по её инициативе, Павел оказался в комнате общежития. Бабушка тогда настоятельно звала его к себе, в свою просторную, хоть и старую "сталинку". "Зачем тебе эта каморка? Живи со мной" , — говорила она. Но он упрямо мотал головой. Хотел быть самостоятельным, хотел доказать, что справится. А теперь её нет и он снова один.

В жилкомсервисе пахло старой бумагой, пылью и чем-то сладковатым, напоминающим цветы на поминках. Алевтина Анатольевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и добрыми, чуть припухшими глазами. Первой протянула руку, сухо и тепло одновременно.

— Соболезную. Садитесь.

Павел слушал её вполуха. Свидетельство о смерти, нотариус, морг, кладбище... Слова нанизывались одно на другое, как бусины на нить, но смысла не имели. Он чувствовал себя так, будто у него выбили опору из-под ног. Бабушка была последним человеком, который помнил его ребёнком. Последним связующим звеном с той жизнью, где он был нужен просто так, а не как функция.

Глава 2. Эхо тишины

Первым делом, как только онемение от новости немного отпустило, Павел набрал номер начальника. Гудки казались неестественно громкими. Когда трубку взяли, Павел услышал привычный шум офиса на фоне — стук клавиатур, приглушенные голоса, звонки. Этот контраст между жизнью, бьющей ключом там, и мертвой тишиной в его душе резанул по нервам.

— Сергей Иванович, у меня… беда. Родная бабушка скончалась...Мне нужен небольшой отпуск...

— Паша, держись, — голос начальника сразу стал тише, деловая жесткость сменилась человеческим участием. — Никаких вопросов. По закону тебе положено три дня, а потом ещё три оформим задним числом как отпуск. Главное — разберись со всем. Мои искренние соболезнования тебе.

Павел поблагодарил, положил трубку и тут же телефон зазвонил снова. На экране высветилось имя, которое он надеялся не увидеть ещё очень долго: "Наталья" . Бывшая жена. Откуда она узнала? В городе сарафанное радио работало быстрее интернета, но всё же… Он колебался секунду, но нажал на зеленый значок. Голос в трубке был ровным, слишком ровным, словно она репетировала эту фразу перед зеркалом.

— Привет, Паш. Мне тут сорока на хвосте новость печальную принесла… о твоей бабушке. Прими мои искренние соболезнования.

Павел поморщился, хотя она не могла этого видеть. Искренность? От женщины, которая в последние годы их совместной жизни называл бабушку "ведьмой" ? Той, что клялась, будто старуха своим "дурным глазом" закрыла им путь к детям? Он помнил те ночи, пропитанные слезами и взаимными обвинениями. Он пытался урезонить её, пытался достучаться до её разума. Водил к врачам, сам в отчаянии обращался к знакомому психиатру за советом. Тот тогда мудро заметил: "У неё временное когнитивное искажение на фоне психологического бесплодия. Образ близкой вам женщины стал триггером, символом её собственной неполноценности, уверенности что именно из-за неё вы не можете иметь детей" . Павел предлагал ей лечение, но Наталья отрезала: "Я нормальная! Это тебе и твоей старухе нужен психиатр" . Тогда это стало последней каплей. Развод прошёл почти без скандалов, она даже не читала на суде бумаги, лишь нервно подписала их словно хотела сжечь все мосты между ними дотла. С тех пор — редкие, холодные звонки, которые становились всё реже, пока не сошли на нет. И вот теперь она вновь вспомнила о нём.

— Спасибо, конечно, — ответил Павел, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но, честно говоря, меньше всего я ожидал услышать их от тебя.

— Не стоит благодарности. Смерть есть смерть. Неважно, каким был человек при жизни — за чертой она уравнивает всех.—В её голосе проскользнула странная, почти философская интонация, несвойственная ей раньше.

— Наталья, даже не знаю, что и сказать. Снова переубеждать тебя в обратном по поводу моей бабушки нет никакого желания, но мне показалось, ты внезапно почувствовала к покойной какую-то… даже жалость?

— Ничего я к ней не чувствую. Её уже нет! Так что давай не будем об этом. — В её тоне вдруг прорезались старые, знакомые нотки раздражения. — Я просто сочла нужным позвонить.

— Ладно, проехали. Ты будешь завтра на похоронах?

Повисла пауза. Слышно было, как она замялась.

— Не уверена. Да и зачем? Не думаю, что она была бы рада меня видеть там.— Она нервно усмехнулась — звук получился сухим и неприятным, и связь прервалась. Гудки в трубке повисли в воздухе, как немой вопрос.

Павел досадливо покачал головой и спрятал телефон в карман.

Следующие два дня превратились в сюрреалистичный марафон. Похороны прошли под мелким, противным дождем, который казалось хотел смыть всё, но лишь размазывал грязь по ботинкам. После церемонии, в квартире покойной, состоялся поминальный обед. Пришли самые близкие: пара бабушкиных подруг, соседка Анна Петровна и давний друг семьи, дядя Миша. Говорили тихо, ели мало, пили тоже умеренно.

Когда гости разошлись, и за дверью затихли шаги, Павел остался один. Тишина в двухкомнатной квартире была не просто отсутствием звука — она была осязаемой, плотной. Здесь витал устойчивый, сложный запах, который Павел всегда ассоциировал с понятием "дом" : смесь нафталина, старой бумаги, ванили и чуть уловимый аромат герани в горшке. Этот запах пропитал обои, мебель, даже воздух казался густым от времени. Он отошёл от окна, за облупившейся деревянной рамой которого вечерело, внизу, на тротуаре, мама с маленьким ребенком спешила под козырек подъезда, несколько стариков, кутаясь в куртки, досиживали на лавочке последние минуты перед дождём. Жизнь там, внизу, текла своим чередом, не замечая его горя. Павел задумчиво прошёлся по комнате. Его взгляд скользнул по стене, где в строгих рамках висели чёрно-белые фото его предков. Суровые лица, холщовые рубахи или гимнастёрки у мужчин, платья в пол у женщин — они смотрели на него с немым укором или, может быть, с сочувствием? В старом деревянном серванте, за стеклом, застыл праздничный чайный сервиз с золотой каймой и фарфоровые статуэтки: пастушка, фарфоровый мальчик с гусем, балерина. Пыль на них лежала ровным слоем, словно консервируя время. В углу, на длинных деревянных ножках, примостилась старая ламповая радиола "Ригонда" . Рядом, в бумажных конвертах, аккуратно стояла стопка грампластинок. Павел провел пальцем по крышке. Он вспомнил, как в детстве, прижавшись ухом к теплой решетке динамика, слушал сказки. Голос диктора, треск иглы, волшебные звуки оркестра — это было волшебно и создавало уют. Старая тахта была застелена лоскутным одеялом, сшитым бабушкиными руками из десятков разноцветных лоскутков. Большие пуховые подушки, взбитые в горки, лежали одна на другой. На полу — затёртые ковровые дорожки, по которым он бегал босиком, не боясь простудиться. Напротив, на массивном комоде с резными ножками, разместился квадратный, уже устаревший телевизор марки "Samsung" с плоским экраном. Его Павел купил ей по объявлениям сравнительно дёшево взамен сгоревшего у неё старого чёрно-белого "Рубина" на тонких длинных ножках, какой после постоянных поломок и замены всех возможных деталей приказал долго жить и отправился на мусорку.

Глава 3. Ключи от прошлого

Следующие пару недель пролетели незаметно. На работе было много заказов, он часто поздно приходил к себе в общежитие и практически сразу засыпал. К исходу второй недели решил, что память бабули он почтил, пора что-то решать с квартирой. Жить в семейной общаге было не очень удобно, круглосуточная возня у соседей, шум, запахи еды--всё это порядком поднадоело. Теперь, когда у него была отличная 2-х комнатная квартира, можно было перебраться жить туда, но вначале необходимо избавиться от старого хлама и сделать ремонт. В субботу с утра пораньше начал разбор барахла с бывшей своей детской комнаты. Вещи он делил на три кучи: "нужные", "возможно ещё пригодятся" и "хлам"— какой можно выбросить без сожаления. Старую мебель пока он не купит новую решил не трогать, но древний платяной шкаф стоящий в его комнате необходимо было разобрать и вынести на мусорку одним из первых, при ремонте в будущем он будет сильно мешать. Внутри него на тремпелях висели старые бабушкины платья какие она давно уже не носила, а на полках его подростковая одежда, постельное бельё, какие-то вещи, занавески и просто куски порватых на тряпки ткани. Вытащив всё и сложив на столе, решил отсортировать их после того, как разломает шкаф. Внутри тот пах как-то особенно, было в этом запахе, что-то знакомое из детства--смесь нафталина, казеинового клея и старости. Он провёл ладонью по закруглённым его углам, мысленно отдав дань уважения мастерам какие изготовили его в то время. Старые платяные шкафы для одежды делались из дерева, поэтому могли простоять не один десяток лет. Отодвинув его чуть в сторону на центр комнаты, чтобы удобнее было разбирать, он внезапно заметил в стене к какой был прислонён шкаф, встроенную массивную деревянную дверь обитую листовым железом, с большим медным кольцом вместо ручки и ржавым запором какой закрывал её. Под ним чернела замочная скважина слегка покрытая ржавчиной. Павел легонько постучал ладонью по двери, она отозвалась тихим эхом с той стороны, значит за ней была пустота.

“Странно!”— Подумал он про себя — Столько лет прожил здесь, много раз залазил в детстве в этот шкаф, представляя себе, что он то внутри космического корабля, то едет на поезде, то просто хотелось побыть одному в тишине слушая тихое поскрипывание старого дерева и вдыхая устоявшийся запах старости внутри,-- но даже подумать не мог, что за его стенкой есть дверь ведущая куда-то наружу. “Возможно это была когда-то кладовка, дом то старый, а после за ненадобностью её закрыли и задвинули шкафом. Но всё одно странно, такую полезную площадь, как кладовка не использовать… А может тут был, что-то вроде чёрного хода на улицу? Или аварийный выход на случай пожара?” В любом случае он не знал о нём и ни родители, ни бабушка никогда не рассказывали про наличие этой двери. — Павел присел на низкий деревянный табурет, задумчиво закурил сигарету и внезапно вспомнил про ключи, и так и не прочитанный ежедневник. Из-за работы он совсем забыл про них. Уж не про эту ли дверь говорилось на первой странице? Он потушил недокуренную сигарету, в нём закипел дух авантюриста, его воображение уже рисовало, что за этой дверью с той стороны спрятаны несметные сокровища или какие-то редкие картины, или…— Он усмехнулся про себя. Ключи долго пришлось искать по квартире, он в тот раз небрежно их где-то бросил не придав серьёзного значения тому что было написано в ежедневнике, а сейчас чувствовал жгучее желание их разыскать, чтобы поскорее узнать, что там за дверью?

Ключи нашлись на серванте вместе с ежедневником. Его он отложил в сторону, а одним из ключей попытался открыть дверь. Замок поддался на удивление легко, но засов не хотел открываться, пока он не заметил скрытый в металлической шине ещё один потайной замок который открылся вторым ключом и только тогда дверь поддалась. Он с силой потянул за кольцо, дверь с жутким скрипом, тяжело, открылась только наполовину и дальше открываться не хотела, железные кованые петли требовали смазки, в нос ударил застоявшийся запах сырости и затхлости, появившегося проёма было впрочем достаточно, чтобы в него он смог протиснуться, но внутри было темно и ничего не видно, вытянутая насколько можно вперёд рука тонула во мраке и не находила опоры, значит здесь был проход и довольно глубокий, потому что лёгкий поток тёплого воздуха доносился откуда-то из глубины. Он пошарил в столе и комоде, в поисках фонаря, но ничего не нашёл, вспомнил про фонарик на мобильном, включил его и смело шагнул в проём.

Внутри стены и потолок были выложены из красного кирпича, под ногами валялись обрывки старых газет и какой-то сгнивший мусор,-- к сожалению никаких сокровищ Али-Бабы какие так красочно нарисовала его воображение он не встретил. Шириной коридор был достаточным, чтобы в нём мог пройти взрослый человек, но выпрямиться до конца всё же не получалось. Он пытался разглядеть, что в конце, но рассеянного света его фонарика явно было недостаточно, пройдя ещё немного вперёд заметил, что в одном месте свет его фонаря словно стал искажаться, а сама рука держащая телефон словно качалась на волнах в воздухе. Преодолев внутреннюю нерешимость смело шагнул дальше, на пару секунд показалось, что он внутри какого-то желе, появилось чувство тошноты, но тут же пропало. Конец коридора знаменовала обычная железная дверь с приваренной к ней ручкой. С силой толкнул её от себя, она поддалась без особых усилий, за ней было плохо освещённое округлое помещение по периметру которого расположились ещё двери имеющие овальную форму на каких через трафарет были набиты надписи: “Сан.узел”, “Компрессоры очистки воды”, “Помещение для людей”. Он вошёл внутрь и осмотрелся. С виду это помещение было похоже на бомбоубежище— на это указывали надписи на дверях, здесь явно бывала местная шпана, потому что на нескольких стенах были чёрной аэрозольной краской нарисованы сердечки пронзённые стрелой, снизу надпись на английском “Love”, “Валя + Рома= Любовь”. Павел про себя хмыкнул, похоже некие Валя с Ромой тут любовь крутили, (надеюсь они не были одного хоть пола), на полу лежал старый ватный матрас и такое же одеяло. На поверхность бомбоубежища вела широкая сваренная железная лестница какая упиралась в квадратный люк в земле, сваренный из листового металла. Он без труда поднял его и выглянул наружу: так и есть-- это было стандартное бомбоубежище, какие возводили возле жилых домов— представляло собой сверху земляную насыпь заросшую зелёной травой, а сам люк трудно было увидеть с дороги из-за густой поросли вокруг.