Ключница для зверинца проклятого принца

Глава 1

Темнота… без единого проблеска. Я пытаюсь ухватиться за что-то… за мысль, за воспоминание, за собственное имя, но всё ускользает, растворяется в этой бездонной тёмной пустоте.

А потом резкий, сокрушительный удар. Воздух вышибло из лёгких, я вскрикнула, не узнав свой голос. Острая боль пронзила тело, и вдруг… я почувствовала себя, руки, ноги, кожу, каждую косточку, смогла пошевелиться.

Я застонала, скрутилась в позе эмбриона, пытаясь спрятаться от новой волны боли. Не вышло.

Ещё удар, по спине, затем по голове. Удары сыпались, как острые камни, жёсткие, колючие, выбивающие из меня последние остатки сил. Я лишь бессильно стонала, извивалась, пыталась закрыться, но куда там…

— Ах вы, я вам! — раздался старческий крик, резкий, ворчливый. — Вы совсем разума лишились, несчастные? Вы же её убьёте!

Удары прекратились. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Передышка. Какое облегчение. Пальцы вцепились в землю, ногти царапали грязь. Нужно открыть глаза. Но они… они будто склеились чем-то липким, густым.

— Давно пора это страшилище выгнать с нашей улицы! — прошипел кто-то.

Плевок. Холодный, мокрый, скользнул по щеке, потек к подбородку. Я не шевелилась. Лучше притвориться мёртвой. Только бы не начали снова бить.

— Ты, бабка Синта, лучше не помогай ей. Пусть сдохнет, отродье Акора!

Шаги. Много шагов. Не люди — свора. Дикие, жестокие псы, уходящие прочь, оставляя после себя лишь ужас.

Я закашлялась, попыталась подняться. Тело кричало от боли, но нужно было стереть эту липкую мерзость с глаз. Ресницы слиплись, засохли, не давали увидеть, где я.

— Что же ты, Зейда… — голос рядом, тихий, дрожащий. — Давай помогу.

Слабые руки подхватили меня, почти не давая опоры. Я вцепилась в них, как в последний якорь в бушующем море. Кое-как встала, дрожащими пальцами провела по лицу.

— Не вижу, — прошептала я. Голос звучал чуждо, горло саднило.

— Зейда! Ты говоришь?! — в голосе женщины изумление, почти испуг.

Я не понимала, кого она называет Зейдой. Но говорить больше не хотелось. Тело было сплошной раной, и добавлять к этому боль в горле …

— Сейчас, сейчас… Видать, сильно тебя в этот раз по голове ударили…

Что-то мокрое шлёпнулось на лицо. Я принялась тереть глаза, помогая старушке. Постепенно сквозь мутную пелену, проступили очертания мира.

Лучше бы я их не открывала.

Передо мной стояло приземистое здание. Фундамент, кривой камень с огромными щелями. Стены, потемневшие от времени доски. Дверь покосилась, окно закрыто грязной тряпкой. Дом вызывал отвращение, это кем нужно быть, чтобы так жить... я быстро огляделась, остальные домишки были не лучше. Улица из таких вот кособоких развалин… а с одной стороны дороги узкая канава, по которой тонкой струйкой текут нечистоты…

Куда я попала?!

— Пошли до дома, передохнёшь, — бормотала старушка, поддерживая меня. — Говорила я тебе, горемычная, ищи работу у господ. На тяжёлых работах всегда места есть…

Женщина была одета в платье из грубого сукна, на голове платок, из-под которого торчали седые космы. Я вцепилась в её руку, как в спасательный круг. Если она уйдёт, я останусь одна в этом нелепом, страшном мире.

Я закрыла глаза, надеясь, что это сон. Открыла и снова увидела утоптанную до каменной твёрдости дорогу, покосившуюся избушку, несчастную старушку.

А потом до меня дошёл запах. Резкий, гнилостный, от которого к горлу подкатила тошнота. Желудок сжался от брезгливости и голода.

Приветствие

Дорогие читатели, рада приветствовать вас в своей новой истории!

Как всегда пристегиваемся, будет головокружительно много приключений. Героиню будет основательно штормить и бросать в разные крайности, но обещаю, конец, несмотря, что мир у нас темный, будет хороший)

Хочу также рассказать, что история пишется в рамках литмоба

“Печать судьбы”
https://litnet.com/shrt/S-YO

Глава 1.1

Кое-как доковыляв до дома, старушка ввела меня внутрь, усадила на кособокий стул.

— На, выпей, — она протянула кружку с мутной водой.

Я даже не поморщилась от грязных разводов и плавающих мусоринок. Жадно выпила, ощущая, что вода проваливается, как в бездомную пропасть. Протянула кружку обратно, но старушка лишь покачала головой:

— Ты уж извини, но вода нынче дорогая. Всё, что могла, я тебе дала, Зельда.

— Где я? — выдавила я из себя.

— Всё же не послышалось мне… — женщина уселась на лавку, внимательно разглядывая меня.

Я тоже решила посмотреть на себя. Руки грязные, с обломанными ногтями, под которыми, кажется, можно было выращивать картошку. Кожа в синяках, порезах, сине-зелёная от гематом. Одежда — рваные тряпки, воняющие помойкой.

Потрогала волосы, слипшиеся от крови. Дотронулась до лица. Попыталась опереться на стену и замерла. Что-то мешало выпрямиться. Потянулась к шее, потом к спине…

— Там у тебя горб, Зельда, — вздохнула старушка. — Жаль, что ты ум себе вернула, девочка. Чтобы жить, как ты, он не нужен.

— Горб? —выдавила из себя.

— Горб, — повторила она.

— Кто я?

Женщина посмотрела на меня с жалостью. Я сжала кулаки, стараясь не разрыдаться. Не время.

Я помнила всё, что случилось до этого момента. Понимала: скорее всего, это не мой мир. Язык, на котором мы говорили, был мне незнаком, да и обстановка кричала об этом, ни намёка на технологии, ни малейшей детали, которая могла бы напомнить о Земле.

Боль терзала тело, но она же держала меня в сознании, не давая скатиться в истерику.

Я задрала тряпье до локтя, браслет из-за которого я оказалась тут, висел на месте. Тело другое, а браслет… все тот же. С синим камешком, серебряный, тяжелый, который мне не снять.

Как же она могла?!

Приехала меня поздравить тетка, дама богатая и представительная. В свое время она вышла замуж за состоятельного мужчину. Мама ей завидовала, не говорила, но я видела, как тяжело ей видеть свою более успешную сестру. Мама растила меня одна, отец, узнав о беременности, пропал без следа. В своих неудачах в жизни мать всегда обвиняла меня. Особенно после таких вот приездов тетки:

— Я тоже могла бы себе мужика получше найти, если бы не ты, — бросала она мне в сердцах.

— Можно нормально жить и без мужика, — я с детства не отличалась спокойным нравом. Дети могут быть жестоки к тем, у кого нет брендовых вещей, а форма, штопанная на локтях. И я училась защищаться, иногда, если надо кулаками. Мать я жалела, но понимала, что в том, как она живет, виновата сама. Нужно стремиться вперед, а не ныть, что все плохо, и никто не помогает.

Тетка — мать тоже не любила, мне всегда казалось, что общалась она с мамой из-за меня. Она была бездетна и частенько дарила мне хорошие вещи. Мать обычно все перепродавала, только когда я стала старше, смогла забрать себе право на подарки.

— Ты живешь под моей крышей, ешь мою еду, я покупаю тебе вещи. Вот когда будешь сама зарабатывать, тогда и будешь командовать! —Это были коронные слова мамы.

— Ты квартиру тоже не сама купила, — фыркала я про себя, — от деда с бабкой досталась. Вслух такое говорить я начала наверно после двадцати, когда стала зарабатывать и содержать себя сама. Тогда-то и подарки тетки я перестала отдавать матери. Правда пришлось съехать на съёмную квартиру. Но это было самое лучшее решение в моей жизни. Я работала на нескольких работах, скопила на первоналчалку, купила в ипотеку однушку. Это было просто непередаваемое чувство. Своя квартира, где никто не ноет, что ты кого-то объедаешь, никто не следит, во сколько ты пришла и пришла ли вообще.

Мать приходила на новоселье, но не со словами поздравления:

— Давай-ка ты ко мне переедешь, а эту будем сдавать, все полегче будет.

— Кому полегче? – спросила я.

Мы тогда знатно поругались, я высказала матери все, что накипело, наболело. Она, как всегда возмущалась, что из-за меня неблагодарной погубила свою молодость.

В общем, до самой ее смерти мы не разговаривали. Умерла она неожиданно, оторвался тромб, но успела до смерти сделать подарок, завещала квартиру какой-то внучатой племяннице, которую мы всего пару раз видели. Ну, бог ей судья. Мне настоящему было горько, что я так и успела сказать ей «прости» и…наверно «люблю». Как бы не было, я росла не в деддоме…
С теткой я общалась редко, но связь она со мной не теряла. Иногда также дарила подарки, в виде золотых и серебряных колечек, и цепочек для нее пустяк, для меня целое состояние.

Мне уже за тридцать, семью так и не создала. Пыталась, но натыкалась только на… даже цензурно их не назовешь. В общем решила я, что мне и одной неплохо. Есть подруги, есть мужчина, для встреч, который тоже не хочет впускать в свою квартиру чужого человека, а семья… видимо, я не создана для семьи…

А вчера… вчера у меня было день рождения, отмечала с подругами, прекрасно провела время, а тут тетка с утра звонит:

— Сейчас заеду, дорогая, у меня есть подарочек.

Визуал

Немного визуала)
Наша Элла в своем родном теле на Земле

Улочка на которой она очутилась

Бабка Синта

Глава 1.2

Приехала вся такая взволнованная, пахнущая дорогущими духами, с небольшой шкатулкой.

— Это старинное, — сказала она, — нам от бабки нашей досталось.

— Мама не рассказывала, — я нахмурилась, разглядывая красивый массивный серебряный браслет, что был внутри шкатулки. Что было странным, мне показалось… да нет… точно показалось…

— А мама и не знала, — непринужденно сказала тетка, — Признай твоя мать всегда была недалёкой женщиной и могла просто продать дорогую вещь. А теперь она твоя.

— Вот так просто? – жизнь меня приучила, что просто так ничего не бывает.

— Почему просто, — тетка деланно рассмеялась, а потом загробным голосом сказала, — В этом браслете, проклятие, Элла. Давным-давно наш род за предательство был проклят бессилием, и чтобы снять проклятие наши предки должны отдать одну душу на заклание темному миру…

Я скептично посмотрела на тетушку, не замечала раньше за ней странностей. Тетка рассмеялась:

— Ну Элла, шуток не понимаешь. Дорогая, это просто красивая старинная вещь, которая передаётся у нас в роду. Примерь, мне он показался излишне широким.

Я усмехнулась, потом совершенно без всяких мыслей натянула на запястье браслет. Застёжка излишне громко щелкнула, и камень, темный с синими блесками внутри словно потерял весь блеск:

— Иногда нужно верить шуткам Элла, —тетка холодно посмотрела на меня, — Я была обязана сказать тебе о том, что тебя ждет. Ты по своей воле надела браслет. Долг отдан!

Я замерла, не понимая, что происходит. Мне показалось, что комната вокруг меня выцветает, словно стирается.

— Прости, Элла, я хочу сильных детей, но пока на нашем роду висел долг, не могла себе их позволить. Долг тянет наши силы…

Я хотела сказать, что это странная шутка, но говорить я уже не могла. Моя мебель, стены, пол — все стиралось в черное ничто. Последней стерлась тетка с мерзкой улыбкой на губах.

А потом темнота и удары…

Я взглянула на старушку, которая зачарованно смотрела на мой браслет. В ее глазах я увидела алчный блеск, заметив, что я смотрю, она тут же отвела взгляд. Зря я тут дорогим браслетом свечу…

— У меня мало времени, чтобы всё тебе рассказать, Зельда, — торопливо заговорила старушка. — Скоро придёт мой муж, а он не любит, когда в нашем доме чужие.

Боже… Это даже не мой дом! Я ужасалась убогости этого жилища, а теперь оказалось, что я вообще бездомная.

Я кивнула:

— Говори.

— Твоя семья приехала к нам в трущобы, когда ты была ещё совсем маленькой. Твой отец был хорошим сапожником, открыл тут мастерскую, стал работать. Ты была хорошенькой малышкой, но через несколько лет тебя сбила карета. Ты еле выжила и стала такой… больной и перекрученной. Твой отец продал мастерскую, чтобы спасти твою жизнь, задолжал плохим людям. Когда бандиты пришли забирать долг, твоего отца убили, мать… — старушка скривилась, и я поняла: мать Зельды пострадала куда сильнее.

— Тебя выкинули на улицу, Зельда. С тех пор ты молчала, разум твой спал. Ты ловила и ела крыс, иногда мы подкармливали тебя. Иногда тебе давали работу ты сильная, хоть и калечная.

— Кто меня избил?

— Мелкая шелупонь, — фыркнула женщина. — Решили, что они тут хозяева. Людей обворовывают, иногда притаскивают из ближайшей таверны пьянчуг и избивают их. Стражи давно не заходят в наш круг. Высшим плевать, что у нас тут творится.

Старушка покрутила перед носом какие-то знаки, будто отгоняя злые чары.

— Всё, Зельда, уходи. Мне нужно готовить еду, иначе муж будет злиться.

Я кивнула, со стоном поднялась и направилась к двери. Потом остановилась. Нужно что-то придумать. Как-то выживать. Думать о том, как вернутся домой, буду потом.

— Я где-то ночевала?

— Пройди до пустыря, — старушка махнула рукой. — Там почти десять домов погорело. Люди боятся там селиться, считают место проклятым. Там живут такие, как ты, бездомные. Может, тебе скажут, где твоя нора, Зельда. Это всё, что я могу для тебя сделать. Твои родители были хорошими людьми. После их смерти словно сам Акор поселился в нашем круге, отравляя своим ядом людей.

Она снова покрутила знаки перед носом.

Я выползла на улицу, сжимая зубы до скрежета и медленно переставляя конечности.

День. Редкие прохожие смотрели на меня с брезгливостью, хотя сами выглядели не лучшим образом. Я зябко куталась в рванье, которое не грело и старалась не разрыдаться. Нельзя. Расклеюсь потом тяжело войти в боевой настрой.

Я слишком глубоко ушла в свои мысли, мое сознание яростно отвергало действительность вокруг меня, и наверно поэтому я не услышала, как за спиной громко заржала лошадь, забряцало железо и раздались злые выкрики:

— Прочь с дороги! –раздался свист кнута, спину пронзила острая боль, но я уже наученная опытом рванула в сторону, споткнулась, покатилась по вонючему ручью, обдирая и без того больные руки.

—Акорово отродье! Моя кобыла чуть не сломала ногу об это чудище! — мужской голос был полон ярости и брезгливости.

— Брат мой, не стоит обращать внимание на мерзкую тварь, — второй голос был более спокойным и можно сказать равнодушным.

Я обтерла лицо рукавом и раскрыв глаза, рассматривала кавалькаду наездников.

Они были словно из другого мира. В этом сером убожестве они были как яркий мазок, который оставил небрежным жестом скучающий художник.

Красные попоны на резвых лошадях, такие же яркие плюмажи на головах. Животные закусывали удила, раздували ноздри, возмущаясь минутной задержкой.

Молодые лица наездников, красивые, хищные, неприятные, казалось, скажи им фас, и они накинутся на меня, как изголодавшиеся до крови бойцовые псы.

Впереди три главнюка, один с кнутом наверно он меня и огрел, жестокое волевое лицо, синие глаза, черные волосы, собранные в небрежный хвост, второй не такой яростный, но резкие черты лица не дадут усомниться, что нрав у него тоже не сахар.

Я постаралась не смотреть открыто, понимая, что интерес бродяжки может вызвать у этих господ желание втоптать меня в грязь, хотя куда уж хуже…

Визуалы

Итак, браслет с которого все началось


Тройка принцев

Арни младший, кидает мешочек с монетами

иии бедная проклятая бродяжка, в которую попадает наша героиня, думаю ей будет нелегко

Глава 1.3

Я медленно потянулась к мешочку, ещё не соображая, что это сейчас было. Контраст с убогим местом и проскакавшими мимо аристократами был очень сильным. Я не успела схватить мешочек, как чей-то дырявый сапог, связанный верёвкой, наступил на ладонь, сильно впечатав её в землю. Я застонала от боли. Пальцы хрустнули.

— Исчадье Акора, это наше, — прошипел рядом знакомый голос.

Меня пнули в щёку так, что я вскрикнула, когда голова встретилась с бревенчатой стеной. В глазах потемнело, поплыли разноцветные круги. Сквозь звон в ушах пробился мерзкий, довольный смех.

— Гляди, как подпрыгнула, — раздался гогот.

Я разлепила глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Трое парней, молодые, тощие, злые. Глаза блестят, как у бешеных собак.

Старшему на вид лет двадцать, остальные младше. Шелупонь. Именно так их назвала старушка Синта.

— Ну что, страшилище, — главный подкинул на ладони бархатный мешочек, который кинул мне аристократ. — Думала, тебе такое богатство перепадёт? За какие такие заслуги?

Я молчала. Прижимала к груди руку и молчала. Зубы сжаты до скрежета, в голове пульсирует одна мысль: не провоцировать, не провоцировать, пережить.

— Ты чего молчишь? — второй, пониже ростом, пнул меня в бок. — Мы с тобой разговариваем, уродина!

— Может, старуха ошиблась? — хмыкнул третий, самый мелкий. — Она всегда молчала, даже когда мы её били.

— А вот и нет! — перебил главный.

Он присел передо мной на корточки, схватил за подбородок, выворачивая лицо к свету.

— Бабка Синта сказала, она заговорила. Разум к ней вернулся. Так что, образина, давай, поздоровайся с нами по-хорошему.

Я смотрела в его глаза. Пустые, жестокие глаза человека, которому было всё равно, разговариваю я или нет. Сейчас его мысли витали там, где он тратил монеты, которые забрал у меня.

— Чего молчишь? — в глазах всё-таки мелькнуло любопытство.

Я сплюнула кровь.

Затылок горел огнём, рука не слушалась, но внутри поднималась злая мысль, что если я буду продолжать вести себя как недалёкая, меня сломают, затопчут, убьют… Смерть… в такой ситуации, как эта… могла ли смерть быть лучшим решением?

Да ни за что! Чтобы эти твари жили дальше… Да, ситуация намного хуже, чем была на Земле, да, я теперь на самом дне. Но разве сидеть и страдать — это выход? За бездействие я когда-то корила мать… теперь сама сижу и боюсь вздохнуть. Если бездействует рука… нужно впиться в горло обидчикам зубами…

Не сломаете!

— Деньги отдай, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, язык не желал шевелиться.

На секунду отморозки замерли, видимо, не сразу до них дошло, что я чего-то требую.

— Ого! — главный расплылся в мерзкой ухмылке. — Слышали? Она требует!

— Щас мы тебя быстро отучим гонор показывать, — второй замахнулся ногой, целя в голову.

Я рванула в сторону. Кувырок через плечо, игнорируя боль во всём теле. Вскочила, прижимая раненую руку, выставила перед собой здоровую.

— Не подходите, — предупредила я.

Все трое громко заржали, как будто я сказала самую смешную шутку на свете.

— Слышь, Дин, — главный толкнул своего приятеля. — Она нам угрожает! Калека вонючая!

— Сейчас мы тебя, уродина…

— А ну стоять!

Сбоку раздался резкий, властный голос. Троица замерла, обернулась.

Из-за угла вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой, но крепкой одежде. Лицо обветренное, в шрамах, на поясе — тесак. Он смотрел на шайку так, будто видел перед собой тараканов.

— Дин, Карч, вы опять за своё? — спросил он. Голос спокойный, но от него веяло такой угрозой, что даже я поёжилась. — Я же предупреждал: ещё раз увижу — кишки через глотку вырву.

— Брем, ты… — замялся главный, который секунду назад чувствовал себя королём мира. — Ты не лезь не в своё дело. Это наша улица, мы тут…

— Тут? — мужчина шагнул вперёд, и троица отступила. — Тут моя кузня, щенки. Я здесь каждый день хожу. И видеть ваши рожи не хочу.

Он не договорил, просто положил руку на тесак, и этого хватило.

— Пошли, — буркнул главный, отступая. Но на прощание кинул на меня злой взгляд. — Это не последний наш разговор, страшилище. Ты теперь при уме, значит, будешь платить мзду за то, что ходишь по нашим улицам.

— Иди уже, Дин, — лениво сказал Брем. — И запомни: если что с ней случится, я к тебе приду.

Троица ретировалась, зло косясь и перешёптываясь. Когда их тени скрылись за поворотом, я выдохнула. Ноги подкосились, я сползла по стене обратно на землю.

— Жива? — Брем подошёл ближе, присел на корточки. Рассмотрел меня внимательно, поморщился. — Сильно досталось?

— Бывало хуже, — прохрипела я. Посмотрела на руку. Пальцы распухли, неестественно выгнулись. — Кажется, сломали.

— Дай сюда, — он протянул руку, но я отдёрнулась. — Не бойся, я не сделаю больнее. Я кости править умею, не впервой.

Я поколебалась секунду, потом протянула руку. Брем взял её осторожно, ощупал. Я зашипела от боли.

— Два пальца сломаны, — констатировал он. — Но ничего, быстро срастётся, если зафиксировать. Пошли ко мне, сделаем лубки, перевяжем.

— Зачем тебе это? — спросила я, подозрительно глядя на него. — У меня больше ничего нет.

— Меня Брем зовут, — он усмехнулся. — Кузнец я. Работаю тут недалеко, а помогаю потому что… — он запнулся. — Неважно, в общем… Пошли.

Я промолчала. Слова застряли в горле.

— Пойдём, — повторил Брем. — И мешочек свой забери.

Я посмотрела туда, куда он указал. Бархатный мешочек валялся в пыли, видимо, Дин уронил его, когда драпал. Я подползла, схватила его здоровой рукой. Тяжёлый. Монет там было прилично.

— Он мне его просто так кинул, — сказала я непонятно зачем. — Аристократ просто кинул и уехал.

— Арни, — кивнул Брем. — Я видел. Младший принц. Эх, не к добру это. Троица всегда появляется не к добру.

Я сжала мешочек в руке. Первое добро в этом мире. От человека, который даже не слез с лошади. И плевать, что он тут не к добру.