Книга тайн

Глава 1. Печать мар

1549 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Каледонские горы

Большой остров Авалор в Западном океане обдували холодные ветра осени. Скот с пастбищ гнали на зимовья, резали ту часть, которая не пережила бы морозы. Сытая жизнь отступала, надвигалась тёмная пора, природа погружалась в спячку.

Шла неделя Мардуна – праздник мёртвых. Уже заканчивался второй день веселья. Повсюду стояли столы с угощениями, на вершинах холмов полыхали костры. В эту пору их жгли особенно много. Пламя очищало людей, скот и землю от скопившихся за год грязи и бед. Но ныне запах дыма обрёл другой вкус – вкус крови и слёз, пролитых по погибшим собратьям.

Четыре года назад орден одарённых богами Сумеречников-демоноборцев потерпел поражение в Войне за веру от сторонников Пресветлого бога. Горстка уцелевших укрылась на севере острова, в Каледонских горах. Воители и странники, Сумеречники умели выживать в условиях, которые обычные люди сочли бы непереносимыми. В сырости и холоде пещер, в труднодоступных скалистых бухтах тяжело было рожать и воспитывать детей, которые бы обеспечили им будущее. Но целительница Риана готова была рискнуть.

В этот год ей повезло: её выбрали Владычицей-осенью. Нижнее белое платье укрывала ярко-оранжевая ткань, по спине волнами ниспадали медные волосы, украшенные венком из золотистых листьев, на лице – маска из мореной ели.

Целительница танцевала грациознее всех, сживаясь с ритмом приграничного времени. В праздничную неделю вторая половина её естества брала верх и проступала куда ярче. На исходе третьего дня праздничной недели, в канун нового года – Мардунтайда – в её почву упадёт семя Короля-охотника – мужчины в рогатой маске. Через девять месяцев у Рианы появится дитя, о котором она давно мечтала. Целительница уже не надеялась зачать, ведь её муж Повелл погиб на войне.

По законам Сумеречников вдовы хранили верность погибшим супругам до конца своих дней. В древности жёны и вовсе восходили на погребальный костёр вместе с мужьями, чтобы не влачить дни в одиночестве, а воссоединиться с возлюбленным в следующем воплощении. Но со временем нравы Сумеречников смягчились.

В последние столетия на нарушение супружеской верности смотрели сквозь пальцы. Только целительницы, давшие клятву нести в мир незапятнанный свет и поддерживать священную жизнь, ещё чтили традиции. Для них существовала всего одна лазейка – в праздник мёртвых впустить в себя дух земли. Усопший муж ненадолго вселялся в тело согласившегося на ритуал мужчины, чтобы зачать ребёнка.

Мечта уже так близко!

Ветер крепчал, кожу продирало холодом. Темнело низкое небо. Пламя костров опадало, несмотря на то, что в них подбрасывали всё больше хвороста и лапника. Даже музыка стихала, и пляска замедлялась, скованная мертвецким холодом.

Сами старые боги – Повелители стихий, если они ещё сохранили силы после того, как паства ушла к Пресветлому богу, должны были защищать Сумеречников эту неделю. Но сейчас на праздник проник чужак – сгорбленная старуха в сером балахоне. Она двигалась медленно, не приминая пожухлую траву, не хрустела под ногами сухая листва. Сумеречники остолбенели: к ним шла вёльва-горевестница, неумолимая, как злой рок.

– Чем обязаны, о дальноглядящая? – спросил первым старый жрец Гвидион.

– Чем обычно – волей богов. Или седины и жизнь в изгнании повредили твою память, о мудрейший из наставников? – голос старухи скрипел, точно стволы сухостоя во время бури.

– Это вы, должно быть, забыли. Мы не станем слушать тех, кто сбежал на материк! – с презрением бросил неукротимый Мидрир, старший брат Рианы.

– Но боги у нас одни, – вёльва подняла застланные белым пологом глаза на праздничные костры. – И недоля тоже общая.

– Чего же от нас хотят… наши боги? – смиренно поинтересовался Гвидион.

Мидрир не удержался от колкости:

– Чтобы мы бросились на копья врагов во имя вашего мессии?

– Ваша смерть, как смерть любого Сумеречника – последнее, чего мы желаем. Наоборот, мы хотим, чтобы их стало больше, хотя бы на одного. Ты, – узловатый палец указал на Риану, – должна помочь страждущему. Так повелевают боги.

Ветер всколыхнул волосы старухи, затрепетало пламя в кострах, закачались ели на склонах.

– Но я Владычица-осень, я участвую в церемонии! Я не успею вернуться… – возразила Риана.

– Нет, сейчас боги повелевают тебе быть целительницей и поставить свой долг перед мирозданием выше собственных желаний. Это и есть твоя плата за будущее свершение.

– Выберите другого целителя. Здесь есть парочка не менее искусных. Риане нельзя ехать сегодня. Эту неделю на неё будут охотиться демоны, – Мидрир закрыл сестру своей мощной фигурой.

– Именно поэтому ехать должна она. Сил исполнить эту миссию достанет только у неё.

Вёльва направилась обратно в чащу.

Глядя в тёмное небо, Риана обнимала себя руками. На лицо падали первые капли холодного дождя. В просвете между необхватными дубами показался белый единорог. Он подтверждал слова старухи: Риана должна ехать. Это не прихоть лживых вождей из соседней страны на материке – Норикии, куда бежало большинство Сумеречников.

– Не слушай её. Ты можешь остаться! – Мидрир положил руку на плечо сестры. – Ты имеешь право быть счастливой!

Глава 2. Подкидыш

1556 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Ловонид

Столицу Авалора заливал яркий свет, камни грелись, словно в печи, летнее солнце било в макушку. Старший брат Эдвард крепко держал Николаса за руку, пока они бежали к Площади наказаний. В тесном выходном костюме было очень жарко, новые башмаки тёрли ноги, особенно, когда на них наступали зеваки.

Отец не разрешал смотреть на казнь колдунов, но перед любопытством не устояли оба брата. Запрещают ведь только маленьким, а если ты решаешься ослушаться, значит, делаешь шаг к взрослой жизни. Теперь Николас поймёт то, что отец называет «слишком сложным», станет умнее. Умному ведь приходится куда легче, чем несмышлёнышу, на которого взрослые смотрят свысока.

Поглазеть на казнь собралась нешуточная толпа. Такие воодушевлённые, зрители предвкушали большую радость. Глашатай рассказывал о том, как колдуны портили жизнь пресветловерцам: уводили мужей из семей, насылали на детей болезни, вызывали падёж скота и даже заставляли день испаряться прямо на глазах.

Между спинами мелькнул просвет. Братья юркнули в него и оказались в переднем ряду.

Мимо них прогромыхала чёрная телега и остановилась возле большого кострища посреди площади. В кузове сидели измождённые люди в лохмотьях. Лица пугали: будто обтянутые пергаментом черепа. Глаза заплыли до узких щёлок, на губах засохла кровь, кожу покрывали синяки и ссадины.

К телеге подошли рыцари из ордена Лучезарных. Их везде узнавали по голубым плащам с глубокими треугольными капюшонами. Именно Лучезарные охотились на колдунов и вершили над ними справедливый суд. Обычные же люди боялись и осуждённых, и палачей примерно одинаково.

Лучезарные начали выталкивать колдунов из телеги. Чахлая женщина упала. Её подняли и потащили к столбу посреди кострища. Следом за ней волокли мужчину, который плакал и молил о пощаде, вцепившись в локоть Лучезарного. Третий колдун осыпал палачей страшными проклятьями и обзывал предателями, а последний вырывался и пытался драться.

Только Лучезарные воспринимали происходящее холодно и бесстрастно, словно были мраморными статуями. Одни привязывали осуждённых, вторые поджигали хворост, третьи обводили зрителей изучающими взглядами.

Огонь перекидывался на дрова. Колдуны кричали и дёргались из последних сил. Дым скрывал тела, чтобы не так страшно было смотреть на мучительную смерть. Но толпа всё равно охала, девушки падали без чувств.

Николас ёжился, будто наяву ощущая, как это больно – сгорать живьём.

– И с тобой так будет, если станешь колдовать, – шептал Эдвард.

– Но я не умею ничего такого. Я просто… другой! – заспорил он.

– Уж конечно! Потому отец ото всех тебя прячет. Боится, что мы отправимся на костёр вместе с тобой. Подкидыш ты, демоново отродье!

– Неправда! Я – человек, как ты, отец, мама и Лизи!

Николас сжал ладони в кулаки от обиды. Ведь догадывался же, что Эдвард дразнить будет, а всё равно положился на него.

– Хочешь узнать правду?

Эдвард указал на высокого мужчину сбоку от них. Фигура статная: ноги длинные, бёдра узкие, а ширине плеч позавидовали бы самые могучие воины. На белом плаще сверкала вышитая серебряной нитью сойка. Солнечные лучи отражались от собранных в пучок на затылке золотистых волос, создавая вокруг головы ореол. Крепкие руки были сложены на груди.

Мужчина безотрывно смотрел на казнь. Люди держались от него на почтительном расстоянии и бросали исподтишка испуганные взгляды. Никакой охраны. Да и нужна ли охрана тому, от кого веет суеверным страхом?

– Это Белый Палач, Архимагистр Лучезарных, лорд Микаш Веломри. Его глаза видят людей насквозь. Ни одно зло не спрячется от них. Подойди к нему и спроси, раз так в себе уверен. Или боишься? – Эдвард гаденько ухмыльнулся.

Николас выдернул своё запястье из ладони брата:

– Ничего я не боюсь!

Он решительно двинулся к Белому Палачу. Существуют в мире вещи куда страшнее: блуждающие в ночи кошмары, тревожные видения, липкое ощущение, что ты другой. Ненормальный. Есть в тебе что-то непостижимое. Лучше узнать правду сейчас, даже если она окажется ужасной, чем мучиться от подозрений.

– Нет, Ники, стой! Я же пошутил, я… – крикнул в спину брат, но Николас уже не слушал.

Он замер в шаге от лорда Веломри, разглядывая его обтянутую кожаной перчаткой ладонь. Такой могучий, одного движения рук ему хватило бы, чтобы переломить Николасу шею.

Что бы сказать? Шанс будет всего один: нельзя блеять всякие глупости. Николас справится, он не малыш-несмышлёныш, как вечно дразнит Эдвард.

Толпа затаила дыхание, тревожно наблюдая за происходящим. Несколько Лучезарных уже спешили к ним. Нужно торопиться. Николас коснулся перчатки Белого Палача и выпалил совсем не то, что хотел:

– Скажите, заслужил ли я смерть?

Тишина сгущалась. Лорд Веломри оборачивался с таким видом, будто собирался отругать нахального мальчишку. А может даже высечь! Правда, что за глупая выходка?

Белый Палач застыл. Николас вскинул голову, разглядывая его жёсткое, будто выбитое в камне лицо. Оно вдруг вытянулось и побледнело. Расширились зрачки в разноцветных глазах – один голубой, другой зелёный. Заиграли на скулах желваки, затрепетали хищные крылья прямого носа, губы слегка разомкнулись, показывая ряд ровных белых зубов.

Глава 3. Наставник

1556 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Озёрный край

Поздним утром, когда дом уже шумел хлопотами, в спальню заглянула мама.

– Вставай. Скоро занятия, – позвала она, настороженно глядя в угол, где была спрятана одежда.

От неё редко удавалось что-то утаить. Она отдёрнула занавеску, опустилась на колени и вынула неприбитую доску, под которой мальчик соорудил тайник.

– Ники-Ники, что же ты творишь? – покачала головой мама, вынимая наружу грязную одежду и сырые ботинки.

В отличие от отца ругаться она не умела, только расстраивалась и опускала глаза. От этого становилось намного неприятнее. Будто Николас действительно подкидыш и сосёт из родных все соки.

Зевая, он натянул на себя чистую одежду, которую мама достала из комода. Мокрую она унесла дородной экономке Эмме. Строгая любительница порядка постоянно грозила надрать пострелёнку уши за очередную шалость, но не забывала впихивать ему лишнее печенье или кусок пирога, ведь он такой мелкий и щуплый, что все косточки сосчитать можно.

Николас спустился в столовую. На застеленном льняной скатертью столе его дожидалась тарелка с овсянкой. Устроившись на табуретке, Николас принялся завтракать. Он набирал кашу в ложку и водил ею у лица. На самом деле это вовсе не ложка, а шмель, который хочет пробраться ему в рот и искусать, чтобы всё внутри опухло, и он умер от удушья.

В дверном проёме появилась мама:

– Поторопись, милый! Эдвард уже ждёт тебя.

Ложка упала обратно в тарелку. Николас соскочил с табуретки, забрал из маминых рук деревянный меч, флягу с водой и полотенце на случай, если он измажется. Последнее происходило с ним часто.

– Ты же совсем не поел! – возмутилась мама, глядя на почти полную тарелку.

Раньше Николас выкидывал завтраки в окно, но когда измазанный в каше карниз обнаружил отец, то заставил сына вытирать грязь и надавал подзатыльников. Теперь приходилось доедать всё, что накладывали, а порой и добавку. Но сегодня Николаса мутило, а из носа грозила снова пойти кровь.

– Ты так никогда не вырастешь. Взгляни на Эдварда, на отца. Они хорошо питаются, поэтому такие большие и сильные, – уговаривала Николаса мама, поправляя его одежду и растрепавшиеся волосы.

– Это от того, что они – люди, а я – злой гном.

– Что за вздор! – мама упёрла руки в бока. Даже когда сердилась, она выглядела доброй и немного забавной. – Снова Эдвард подучил? Не говори так больше! Если бы ты высыпался, то и аппетит у тебя не портился бы. Ступай! И не бедокурь на занятиях.

Она вручила ему почищенную молодую морковку. Сладкую! Николас схрумкал её с гораздо большим удовольствием, чем невкусную кашу, поцеловал маму в щёку и побежал к ожидавшему на крыльце брату.

Эдвард молча ухватил его за запястье и потянул за собой. Брат до сих пор злился из-за случая на Площади наказаний. Он вообще не любил возиться с малявками. Лизи всё равно тянулась к нему, показывала своих кукол и рукоделие, раз за разом терпя пренебрежение. Николас же говорил: «Не больно-то и хотелось. Мне никто не нужен, я и сам смогу, совсем один». От этого Эдвард бесился ещё сильнее.

На площадке для занятий за оградой уже стоял учитель фехтования, мастер Лэйтон. Он был высокий, с зализанными назад тёмными волосами. Тонкие щегольские усики загибались кончиками вверх. Эдакий жук: сучит лапками, помогая себе объяснять урок.

Начинал мастер Лэйтон с длинных рассказов о дисциплине и правилах поединков. Николас уже выучил их наизусть, но не находил смысла. Какая разница, как ты кланяешься, в какие места бить можно, а в какие нет, какие приёмы использовать и сколько ждать, пока противник не подготовится к новой атаке?

В настоящей схватке никто этим заниматься бы не стал! Главное ведь выжить. Почему нельзя использовать хитрость, преимущества, которые давал маленький рост? Почему нельзя облегчить вес деревянного меча, который был настолько тяжёл, что даже замахнуться не получалось?

После первых же занятий мастер Лэйтон заявил, что у Николаса нет даже десятой толики способностей его брата. Он обязан выполнять то, что ему скажут, и не напрашиваться на неприятности. Николас мечтал фехтовать и сам учился махать палкой, пока был слишком мал для уроков. Казалось, что его ждёт успех. Отец восхитится его способностями, похлопает по плечу, скажет заветное: «Ты мой сын».

Жаль, что всё вышло по-другому. После нескольких неудач Николас пожаловался отцу, что хочет бросить фехтование, но тот запретил. Мол, всё обязательно получится, если будешь стараться.

Он занимался больше, один и вместе с отцом в те редкие дни, когда тот выкраивал время. Вроде бы удавалось повторять стойки и удары, защитные финты, перекаты и даже сложные трюки, которые Николас выискивал в книгах. Но когда он приходил к мастеру Лэйтону, всё валилось из рук, а ноги становились тряпичными.

Учитель ругал его и бил деревянным мечом, чтобы он делал хоть что-то. А когда Николас использовал запрещённые приёмы, тот багровел и прогонял его с уроков. Теперь мальчик с нетерпением ждал, когда его отпустят и можно будет заняться куда более весёлыми делами. Без учителя намного лучше, когда ты у себя самый правильный ученик и никто не ругает непонятно за что.

Мастер Лэйтон показывал Эдварду, как делать кручёный замах снизу, потом отступать на шаг и нападать, чтобы продвинуться на два шага вперёд и приблизиться к противнику вплотную. Николас жмурился на ярком солнце и зевал, прикладывая ладонь ко рту. Чтобы не рухнуть, посапывая, он принялся крутить петли. Хоть меч и оттягивал руки, а мышцы напрягались и болели, ему нравился свист воздуха и круговые движения. Такая мощь в них – кажется, что даже слабаку под силу нанести значимый удар.

Глава 4. Посвящение

1556 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Озёрный край

На следующее утро Даррен поднял сыновей затемно. Мать помогла им одеться и собраться на охоту.

– Где ж я найду такого оленя? – вознегодовал Эдвард, когда отец высказал свою просьбу. – И зачем мне Ники? Он будет только мешать!

Младший брат потирал кулаком заспанные глаза. Мысли шевелились вяло, но заявление Эдварда заставило его встрепенуться.

– Не спорь, – ответил отец.

Николас схватил его за руку:

– Но ведь это моё задание. Ты что, в меня не веришь?

– Конечно, верю. Просто это очень важно. Ты же понимаешь.

Николас отпустил его и отстранился. От злости хотелось скрежетать зубами. Нет, он сможет, он всем докажет, даже противному старшему брату!

Эдвард схватил мальчика за руку и потянул на улицу. На ногах у них были удобные высокие сапоги, а за спинами полные стрел колчаны и луки.

С первыми лучами солнца братья ступили под сень леса. Выводили заливистые трели птицы, ветер путался в густых кронах тополей и вязов. Восходящее солнце озаряло землю мягким светом. Туман затаивался в низинах, противясь власти наступающего дня. Пахло сырым мхом и грибами.

– Что за гость вчера приходил? Колдун? – поинтересовался Эдвард невзначай.

– Не знаю я, – отмахнулся Николас. – Взрослые дела, я не понял. Он учитель.

Отец запрещал разговаривать о таких делах даже со старшим братом. Не поймёт он, дразнить станет ещё больше.

– И чему же он учит? – Эдвард остановился и развернулся к нему, вглядываясь в глаза.

– Жизни, – пожал плечами Николас.

– Тоже мне наука, – посмеялся брат. – Ладно, что взять с глупыша? Сейчас я тебя по-настоящему учить буду.

Отец часто брал Эдварда на охоту. Он хорошо стрелял из лука и знал, где можно найти богатую добычу. Но одно дело выслеживать зайцев и тетеревов, а другое – разыскать диковинную тварь, которая вблизи тропинок не водилась.

Брат нагнулся к земле и указал на едва заметную раздвоенную выемку.

– Это след оленя.

Для оленя он был слишком маленький. Может, косуля? Николас поднял палец, чтобы высказаться, но Эдвард уже отвернулся к лесу.

– Вон трава примята, а у той ёлки лапки обломаны – явно тут прошёл.

Нет, брату надо дать шанс. Николас покорно следовал за ним по мокрой от росы траве. От спешного шага сучья громко хрустели под ногами, из-под сапог выкатывались шишки, ветки нахлёстывали в лицо так, что мальчик устал увёртываться и весь промок.

Они бродили по лесу до обеда, пока не влезли в болото. Эдварду втемяшилось переправиться по кочкам на другой край. Проверяя почву палками, они с трудом преодолели трясину. Впереди поджидал бурелом: лапы поваленных елей устремлялись вверх непролазной стеной, торчали в стороны острые сучья сосен и осин. Кое-где дыбились заросли колючего малинника и можжевельника.

– Вряд ли бы олень, пусть даже трижды диковинный, сюда полез, – покачал головой Николас, по пояс забравшись в молодой ельник.

– Тоже мне умник нашёлся, – хмыкнул Эдвард и потащил брата обратно через болото.

Умаявшись, они присели на сырое бревно на другом краю трясины и достали овсяные лепёшки с вяленым мясом. Запив их водой из фляги, Эдвард задумчиво посмотрел на крадущееся за макушками сосен солнце.

– У меня есть ещё одно средство. Всё получится. Ты мне веришь? – он обернулся к брату.

Николас прищурился по-лисьи и кивнул. По правде говоря, они так шумели, что даже белок с зайцами распугали, не то, что оленей.

– Почему отец запретил брать с собой собак? – посетовал Эдвард и снял с шеи охотничий рог.

Поправив висевший за спиной лук, Николас поднял ногу. Под каблуком сапога застрял камушек и стучал при ходьбе. Нужно его выковырять, пока есть время.

Пришибив впившуюся в шею мошку, Эдвард набрал в грудь побольше воздуха, поднатужился и... Рог издал низкий звук.

Ветер лениво шевелил макушки деревьев, в отдалении добил кору дятел, тоскливо плакала кукушка. Олень не отзывался. Эдвард снова и снова трубил в рог, вспугнул стаю желтобрюхих синиц, но ничего не добился.

– Идём. Олень там! – напустив на себя уверенный вид, он упрямо двинулся дальше.

Братья долго кружили по звериным тропам, порядочно изорвав одежду. Временами Эдвард останавливался и дул в рог, а потом снова нёсся туда, где якобы прятался олень. Тени начали удлиняться, а кроме гадючьей норы под корнями старого дуба, ничего так и не нашлось.

Они остановились на небольшой поляне, где росли сосны с низкими ветвями. Эдвард принялся ползать по мху в поисках следов, но только испачкал колени.

– Ты заблудился? – не выдержал Николас.

Эдвард подскочил и глянул на него зло:

– Ничего подобного! Отыскивать след оленя – целое искусство. Уж точно занятие не на один день в компании такого сопляка, как ты. Стой здесь. И не так, как с Белым Палачом!

Глава 5. Дом под холмом

1556 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Озёрный край

Солнце уже скатывалось за скалистый берег, когда они вышли на поросшую вересками пустошь. Плавными волнами изгибались изумрудные холмы, на севере возвышались покрытые хвойными лесами Каледонские горы. Из них серыми проплешинами проглядывал голый камень, блестело вдалеке озеро.

Гвидион замер перед одним из холмов, и Николас чуть не врезался в спину старика.

– Пришли!

– Но здесь же ничего нет, – мальчик удивлённо оглянулся по сторонам.

– Вот ты мне и скажи, где здесь что-то есть.

Николас побродил по округе. Прислушивался к своим ощущениям, он разглядывал кроличьи норы, птичьи гнёзда, пожухлую траву и жёсткие, царапающие ноги кустарнички. От самого высокого холма едва различимо тянуло теплом. Запах парного молока до щемления в груди напоминал о чём-то забытом в далёком детстве.

– Здесь, – Николас ткнул палкой в дугообразный корень.

Загрохотали камни, зашевелилась земля, и на месте корня образовался круглый проход. На пороге показалась красивая высокая женщина с огненно-рыжими волосами. Поверх светлой туники с широкими рукавами на ней было надето платье из тёмно-зелёного сукна и передник с цветастой вышивкой по подолу.

– Сколько можно ждать?! Мне уже три раза пришлось еду греть! – накинулась она на Гвидиона, но заметив на пороге Николаса, подобрела.

Тёплые ладони коснулись его щёк и перемазали их в муке.

– А вот и ты, мой мальчик! Как же вырос-то за эти годы! Я помню тебя таким крохой, что ты помещался у меня на руках.

Николас зарделся. С трудом представлял себя ещё меньшим крохой, чем сейчас.

– Я принимала роды у твоей матери и мечтала встретить вновь. Мы все так переживали из-за этого дурацкого посвящения! Неужели без него было непонятно, что ты – особенный?

– Риана! – устыдил её Гвидион. – Не перехваливай мальчика и не торчи так долго на пороге, а то всё волшебство наружу выпустишь!

– На нашу долю его точно хватит. И ещё жизней эдак на десять, – рассмеялась она и шепнула Николасу на ухо: – Не слушай старого зануду!

Риана взяла мальчика за руку и потянула под холм. Входная дверь внутри была круглой, из дубовых досок. Медная ручка потемнела от времени. Маленькую прихожую освещали с двух сторон свечи в медных канделябрах. Николас удивлённо озирался по сторонам, снимая плащ. Вешалкой служили раскидистые рога диковинного зверя. Рядом покоились чучела причудливых мохнатых тварей.

– Маленькая трофейная. Раньше это была гордость любого дома Сумеречников, – пояснила Риана, провожая Николаса в гостиную.

Там уже был празднично накрыт круглый стол с четырьмя стульями, дымились горячие блюда в глиняной посуде.

В другом углу на деревянном кресле развалился, закинув ноги на подлокотник, мужчина лет тридцати. Смуглый и крупный, в потёртых чёрных штанах и светлой рубашке, он строгал из бруска фигурку. Медные, как у Рианы, волосы, были завязаны в пучок на затылке и оплетены тонким кожаным шнуром.

– Вы – фэйри?

Николас настороженно сжал палку. Куда Гвидион его привёл? Неужто снова придётся драться?

– Ши-полукровки, бывшие Сумеречники, – ответил мужчина и посмотрел насмешливо-покровительственно. – Я – Мидрир, лучший фехтовальщик на Авалоре, а может, во всём Мунгарде. А эта несмолкающая красавица – моя сестра Риана.

– Полукровки? Разве так можно? – недоумевал Николас.

Он принялся раскладывать вещи из своего мешка на полу возле софы, застеленной цветастым покрывалом.

– Нет, но если очень хочется… Не всем приятно жить в подземельях и подчиняться безумному владыке ши. В лунную ночь наша мать, прекрасная фея Фианна гуляла по вересковым пустошам и повстречала сильного Сумеречника из клана оборотней Лугару, моего отца. Она предпочла остаться с ним и днём, а не служить наложницей у владыки Аруина. Но тот затаил злобу. Однажды в канун Мардунтайда моего отца настиг Неистовый гон и разорвал на ошмётки. Мать вместе со мной, тогда ещё совсем маленьким, укрылась в общине Сумеречников Каледонских гор. Там она нашла утешение у юного, но очень доброго целителя, отца Рианы.

– И так тоже можно? – нахмурился Николас.

Староверы ведь редко выходили замуж во второй раз.

– Сумеречникам – нет, но наша мать никогда не принадлежала не то, что к ордену, даже к людскому племени, – объяснила Риана, расставляя тарелки на стол.

Мидрир продолжил:

– Вскоре после рождения сестры Неистовый гон утащил нашу мать в подхолмовое царство. Отец Рианы воспитывал нас один, пока владыка ши снова не напал. Целители не умеют сражаться – их натура слишком миролюбива. Он погиб, защищая нас до рассвета, когда с первыми лучами солнца Аруину пришлось убраться восвояси. После нас хранила община Сумеречников, пока мы не повзрослели и не окрепли. Но даже сейчас каждую неделю Мардуна мы вынуждены прятаться. А ты не боишься Неистового гона? Ведь он и за тобой приходит. Сам владыка Аруин пытался забрать тебя под холмы в день твоего рождения, сестрица не даст соврать. Твой отец задолжал тебя марам, на тебе осталась их печать.

Мидрир ткнул пальцем в его родинку на шее. Николас потерянно глянул на наставника. В сказках мары забирали нежеланных детей, которых родители не одаривали даже именем, в подхолмовое царство. А у тех, кому удавалось спастись, на теле оставались уродливые знаки. Но у него ведь всего-навсего маленькая родинка!

Глава 6. Неистовый гон

Глава 6. Неистовый гон

1556-1561 гг. от заселения Мунгарда, Озёрный край, Авалор

Так началась изнурительная учёба в Доме-под-холмом. Николаса постоянно чем-то занимали, не оставляя ни мгновения покоя. Работать приучали наравне со взрослыми: убирать, таскать воду, собирать хворост. Свои порции он стал доедать и даже просил добавки, ведь потом ничего умыкнуть не удавалось. Вечером Николас падал без сил в постель и тут же засыпал, не слыша ни шорохов, ни даже разговоров взрослых за занавеской. Сновидений он не запоминал и просыпался, только когда его будили на рассвете.

Мидрир часами вынуждал ученика носиться по лесу, отжиматься, приседать и подтягиваться, качать мышцы, поднимая тяжести, растягиваться до того, что казалось, сухожилия вот-вот треснут. На уроках фехтования оборотень заставлял повторять каждое движение, пока оно не получалось идеально. Непослушания Мидрир не терпел, мольбы о пощаде не слушал. Да и стыдно было, даже страшно, что Николас разочарует всех, и его отошлют домой. Впервые он чувствовал себя на своём месте, что действительно учится, становится сильнее и смышлёнее.

Они часто играли в шахматы. Мидрир рассказывал, что во времена ордена этому искусству обучали будущих полководцев, а Утренний Всадник любил его в особенности.

В усадьбе Комри хранилась старинная доска с фигурами из слоновой кости и чёрного дерева. Отец рассказывал детям, как в них играть, правда, времени на регулярные партии у него не хватало. Николас с Мидриром занялись этим вплотную, обсуждая ходы и отыскивая самые быстрые варианты победы. Попутно оборотень иллюстрировал происходящее примерами из настоящих битв и рассказывал, какая стратегия и боевые порядки оказывались выигрышными.

– Шахматы – это даже не игра, а своеобразная философия. Чем глубже вникаешь в суть, тем сильнее это ощущаешь, – воодушевлённо вещал Мидрир, когда Николас уставал и начинал отвлекаться.

Гвидион учил мальчика пользоваться даром. Эти занятия зачастую оказывались куда сложнее чем то, что он делал под руководством Мидрира. Вначале они тоже «наращивали мышцы» – тренировали выносливость. Приходилось с помощью ветроплава до изнеможения таскать за собой тяжёлые брёвна. Первое время от этого болела голова и наваливалась такая усталость, словно Николас днями без передыха махал палкой. Но потом он перестал замечать, что бревно ползает за ним, как на привязи.

Иногда они приходили на спрятанный в бухте галечный пляж. Привалившись спиной к нагретой на солнце скале, Николас перетаскивал небольшие гладко отшлифованные волнами камни к себе. Вначале он доставал лишь те, что находились в одном-двух ярдах от него, но с каждым разом к этому расстоянию добавлялись ещё несколько футов, пока он не дотянулся до камней на другом конце пляжа.

Работали они и над ветрощитом: Николас сгущал воздух вокруг предметов, которые держал в руках, а потом и вокруг живых созданий, вроде пойманных в холмах кроликов и сусликов. Им-то вред причинить куда страшнее, чем разбить пару яиц. Но благодаря занятиям в иллюзорном мире Николас преодолел и эту трудность.

Часто Гвидион рассказывал про чудеса Горнего мира демонов и духов. Он создавал иллюзии, с которыми требовалось сражаться, а иногда обхитрить, договориться или победить иным способом.

Риана учила Николаса обычным вещам, которыми раньше с ним занималась мама, а Эдварду помогал выписанный из соседнего городка учитель: грамоте, математике, естествознанию, истории. Правда, Сумеречники знали о мире несоизмеримо больше неодарённых.

Письмо они использовали другое – старинную руницу, где один символ означал много разных слов в зависимости от смысла и соседствующих символов. Ныне её полностью вытеснила пресветловерческая буквица, более простая, в которой каждый знак обозначал отдельный звук. Николас освоил её уже давно. Буквице обучали даже бедняков в школах при храмах. Оказывается, и её придумали Сумеречные книжники, а захватчики присвоили и выдали за своё изобретение. Только говорить об этом при чужаках, как и показывать своё знание руницы не стоило.

Географией они тоже занимались. На картах кроме стран, городов, гор, лесов, пустынь и водоёмов отмечались места силы и проходящие через них оси, что вели от южного края Червоточины в далёком мифическом Зюдхейме до северного края в ледяной пустыне Нордхейма.

– Отсюда они выходят – новорождённые демоны, – Риана указала палочкой обозначенную на карте Червоточину. – Смысл существования Сумеречников в том, чтобы защищать от них своё племя. Если демонов не станет, пропадёт и наш дар. В нём не будет больше нужды. Именно поэтому он не исчез до сих пор, несмотря на то, что Лучезарные приложили к этому все усилия. Пока Червоточина порождает новых демонов, мироздание будет порождать новых одарённых, чтобы сохранить равновесие. Ведь если равновесие пошатнётся, то мир погрузится в хаос и погибнет.

– А почему нельзя просто заткнуть Червоточину? – недоумевал Николас. – Уничтожить как-нибудь. Может, Сумеречникам это ни к чему, но Лучезарные могли бы, если им нужно избавиться от одарённых.

– Заткнуть пробкой? Пробкой размером с материк? – рассмеялась Риана. – Червоточина стала частью мироздания. Если её уничтожить, то мир всё равно потеряет опору и опрокинется в хаос. Такими методами ничего не решить, иначе кто-нибудь уже это сделал бы.

Николас стучал пальцами по подлокотнику плетёного кресла.

– Давай-ка проверим, как ты запомнил предыдущий урок, – просила Риана. – Назови имена наших главных богов.

Глава 7. Прощание с отцом

1563 г. от заселения Мунгарда, Озёрный край, Авалор

Шесть лет прошло, как Гвидион взял Николаса в ученики. Мальчик окреп и возмужал, хотя оставался невысоким и жилистым – ветроплавы вырастают позже остальных. Наставник ещё это помнил.

Под присмотром Мидрира Николас научился использовать свои особенности, как преимущество, к тому же дар позволял ему справляться с весом большим, чем он сам. Да и способностями мальчик овладел ошеломительно быстро, привык к Горнему миру и его обитателям, словно был их частью. Он так стремился повзрослеть, справляться со всем самостоятельно, хотя опыта ему не хватало, общения с обычными людьми. Родись он на поколение-два раньше, стал бы маршалом, а то и Архимагистром, а сейчас даже настоящего Сумеречника из него не сделать. Остаётся надеяться, что в будущем обстоятельства изменятся.

Казалось, Николас всегда жил в Доме-под-холмом, наполняя их изгнание светом и радостью. Когда ученик уходил, все дела текли лениво.

Едва-едва начал таять снег, разлилась половодьем Тейта, на лесных прогалинах показались первоцветы. Несколько дней моросил дождь, изредка подсыпая мокрыми хлопьями снега. Дороги развезло, и грязь была повсюду, но хотя бы этот вечер выдался тихий и безветренный. Тоскливо подвывали волки на опушке, ухали совы.

Риана разливала горячий травяной отвар от простуды по глиняным чашкам. Гвидион оторвался от своих мыслей и перебрался за стол. Мидрира потребовалось окликнуть несколько раз, прежде чем он отвлёкся от полировки меча, невзрачного на первый взгляд, но очень удобного и сбалансированного.

Они уселись за стол, Гвидион капнул себе и Мидриру по капле виски в чашку. Чокнулись, выпили. Тишину нарушало лишь их дыхание. Пахло чабрецом и вербеной. Даже взгляды не желали пересекаться сегодня, а уж тянуть из себя слова и вовсе не хотелось.

На дороге снаружи зачавкало почти плотоядно. Все вздрогнули, отвар выплеснулся из чашки Рианы. В дверь гулко постучали, будто клюкой. Мидрир подскочил и потянулся за мечом, но Гвидион отстранил его и подошёл к потаённому оконцу.

– Вёльва… – сорвался с губ тревожный шёпот.

– Зачем? Что ей ещё нужно?! – возмутился Мидрир, сжимая кулаки.

Риана схватила брата за запястье, чтобы успокоить.

Гвидион вышел в прихожую. Заскрежетали, отворяясь, засовы, дверь распахнулась.

– Чем обязаны, о дальноглядящая? – спросил Гвидион с наигранной почтительностью, впрочем, согнулся в поклоне.

На свет вышла коренастая морщинистая старуха. Не та, что приходила к ним на Мардунтайд четырнадцать лет назад. И всё же, белоглазые горевестницы – все одинаковые. Служат своей грязноволосой богине морской пучины – Седне, повинуются оракулу Норн, который построил норикийский вождь-книжник.

Ветхий плащ был одет поверх серого балахона, стоптались заляпанные грязью сапоги. Вёльва оставляла на полу грязные лужицы, сучковатая клюка отбивала монотонный ритм. Белые глаза шарили по всему дому, словно пронзая обитателей и их судьбы слепым взором. Как предвещавшая ненастье туча.

– Тем, чем и всегда. Божественной волей. Твой ученик должен немедля отправиться на испытание, – просипела вёльва, снова обернувшись к Гвидиону.

– Мы больше не отправляем никого на испытания, да и ему ещё два года до совершеннолетия, – вмешалась Риана.

– Это высшее повеление, а не ваши косные традиции. Если боги сочли, что он готов, значит, так и есть. Не вы ли сами утверждали, что он развит не по годам?

Обитатели дома переглянулись. Звериные глаза Мидрира наливались яростью, ходили желваки по скулам, бледнела Риана. В их глазах отражалась тревога Гвидиона, хоть вести себя неосмотрительно было для него роскошью.

– Оракул Норн говорит, что грядут новые гонения на Сумеречников, прольётся много крови. Если мальчик останется здесь, то не доживёт до пятнадцатой зимы. Он не принадлежит вам, как не принадлежит собственному отцу. Откажитесь от планов, которые вы уже составили на его судьбу. Она гораздо важнее, чем судьба сына или ученика. Вещие Норны шепчутся о нём. Впервые за долгое время они вынырнули из глубин источника, чтобы предсказать его рождение. Сейчас они желают уберечь его больше всего на свете.

– Вы заберёте его в золотой Дюарль? Неужели он важнее норикийского мальчика-мессии? – не удержался от колкости Мидрир.

Вёльва сверкнула на него белёсыми глазами, осаживая.

– Они – часть одной сущности, их судьбы неразрывно связаны. Но нет, ваш ученик отправится не в Норикию, а в Долину Агарти в Снежных горах. Он должен отыскать себя. А после сам поймёт, куда ему ехать.

– Это даже не испытание, а горячечный бред обкуренных кампалой баб! – вспылил Мидрир.

Не обратив на него внимания, Гвидион заключил:

– Мы сделаем, что вы просите, пускай даже для нас это значит лишиться единственного за много лет ученика и надежды на будущее.

– Главное, чтобы он жил, – кивнула вёльва и, не прощаясь, направилась к выходу.

На улице проснулся ветер. Он свистел, развевая лоскуты её ветхого одеяния. Вёльва ползла вверх по дороге между холмами, расплёскивая воду из луж, пока беззвёздная ночь не поглотила её.

Гвидион затворил дверь и обернулся к остальным:

Глава 8. Старый Эльма

1563 г. от заселения Мунгарда, Урсалийский пролив

Прозвучала команда отдать швартовы, заскрипели канаты на корме. Корабль отчалил. Пассажиры разбредались по палубе, куда их направляли, чтобы те не мешались.

К Николасу подошёл грузноватый помощник капитана, лысый, с ободом седых волос от виска до виска и окладистой бородой.

– Что, не успели выйти в море, а вас уже штормит? – усмехнулся он снисходительно.

Николас спрятал платок.

– Странно для жителя рыбацкого Дорнаха, не находите?

– Я никогда не выходил в море, – сознался Николас. – Оно всегда меня завораживало, даже пугало. Наверное, поэтому отец меня выслал. Я сухопутная крыса.

– Если сами это признаёте, значит, полдела сделано, – похлопал его по плечу помощник и ушёл командовать матросами.

Николас передвинулся к другому борту, с которого был виден берег. Достав из вещей альбом с угольными стержнями, парень принялся рисовать. Тяжело, когда палубу качает, но всё же неплохое упражнение на равновесие, как сказал бы Гвидион. Да и делать особо нечего, пока в порт не прибудут. Лучше не шататься по кораблю без надобности.

Когда Николас уже почти закончил, к нему снова подошёл помощник и заглянул через плечо. Николас с натугой подавил раздражение.

– С таким талантом вам не в кундский гарнизон, а в имперскую семинарию надо, где-нибудь в Аусхельде. Местечко куда теплее, платят значительно больше, и головой рисковать не придётся, – заметил помощник. – Красоту в храмах наводить, знаете ли, не менее почётно, чем староверческие глотки резать. И уж точно более богоугодно.

Уж лучше сразу на костёр!

– Это отцовский наказ. Пресветлый велит почитать родительскую волю, – ответил Николас сдержанно. – Вот закончится война в Эламе, и тогда может быть…

Никогда в жизни.

Матросы затянули прощальную песнь, да так проникновенно, что казалось, он снова слышит чистые голоса учителей-Сумеречников:

«Милая лодка, как птица, лети,

Прямо свой курс держи,

Того, кто рождён быть королём,

В далёкие земли неси.

Враги смущены: могли бы догнать,

Но в море свирепствует шторм.

Не посмеют они – страшно врагам.

Воет ветер и рычит волна». (*)

– Вот паскудники! Нас за такие песни на мачтах вздёрнут следом за колдунами, – забранился на них помощник, забыв о Николасе. – Говорил же капитану не набирать в команду этих бешеных каледонцев.

Чопорные южане с подозрением относились к суровым жителям севера острова, не понимали их традиций и песен, презирали и считали деревенщинами. Но несмотря на то, что род Комри к календонцам не принадлежал, Николас всё равно чувствовал особое родство с их традициями и повадками.

Помощник ушёл отчитывать матросов за опасные песни. Николас спрятал альбом и уголь, перекусил овсяной лепёшкой и задремал, прислушиваясь к скрипу канатов и плеску волн. Бриз трепал иссиня-чёрные пряди, выбившиеся из перевязанного на затылке кожаным шнуром хвоста. Мокрый солёный воздух щекотал нос. Подобно сварливым чайкам, галдели пассажиры внизу, перекрикивались матросы и гнусавили очередную запретную песню.

За полдень всё стихло, вместе с мёртвым штилем надвинулась беспроглядный туман. Судно замерло. Николас потянулся за флягой на поясе, чтобы смочить пересохшее горло. Чутьё заставило подскочить на ноги и вглядеться в белёсые клубы. Из них надвигалась громадная тень, от которой исходило ощущение чего-то очень сильного, сравнимого разве что с Неистовым гоном, если бы он настигал людей в море.

Закричал из «вороньего гнезда» марсовой, на мачтах засуетились матросы, любопытные пассажиры повалили на палубу. Николас подхватил свёрток с дедовским мечом и тоже спустился к борту, где собиралось швартоваться неизвестное судно. Во мгле уже проглядывал его силуэт: поросший водорослями остов фрегата. Мачты на нём стояли голые, как безлистые ветки деревьев осенью, зловеще скрипели гниющие доски. Людей – не видать, только вился вокруг сизый дым демонической ауры. Он выстреливал вместо канатов и оплетал шхуну, притягивая её к себе.

Балансируя на качающейся палубе, Николас пробился сквозь толпу. С кораблём-призраком мечом и ветроплавом не справиться, тем более, когда на Николаса направлено столько глаз. Матросы выхватывали для защиты корабельные ножи, вперёд выступили капитан с помощником, обнажив короткие сабли.

По дымным тросам приближалась коренастая фигура. Ноги были обуты в высокие сапоги, сношенные штаны висели бесформенным мешком, камзол протёрся на локтях, на голове колыхалась капитанская треуголка.

Он встал на фальшборт, и толпа ахнула. Его кожу и спускавшиеся с головы бивни наподобие волос и бороды покрывали наросты кораллов, ракушек, губок и склизких водорослей. Растительность шевелилась, словно подхваченная течением. В такт дыханию двигались жабры под щеками, жёлтые рыбьи глаза с огромными зрачками злобно оглядывали людишек, перепончатые пальцы сжимали здоровенную саблю.

– Куда это вы собрались? Я не получал дани уже двадцать лет. По моим водам вам прохода нет! – оскалился он мелкими рыбьими зубами.

Глава 9. Отравленный колодец

1563 г. от заселения Мунгарда, Урсалия, Лапия

Ещё не прогретый весенним солнцем воздух заполнил грудь. Николас бросил беглый взгляд на подёрнутую дымкой морскую гладь. За горизонтом остался родной остров, дом, близкие. Через каких-то пару лет Николас вернётся победителем, и тогда отец будет гордиться им.

Впереди ждала суровая и негостеприимная Лапия, холодный край на самом севере Мунгарда. Язык не поворачивался назвать несколько десятков захудалых городишек, вблизи которых селилось большинство лапийцев, страной. Зимой спасаться от голодных волчьих стай было гораздо легче вместе, чем порознь. Да и волки были отнюдь не самыми ужасными врагами людей.

Каменистая тропинка вела между утёсами по краю пропасти. В тумане ориентироваться приходилось почти наощупь. Туда, к маяку, храму Повелителя вод Фаро. Подобные здания возводили раньше в каждом портовом городе. Только тут он остался домом своего старого бога, и возможно в Норикии тоже сохранились такие.

Влажные камни выскальзывали из-под сапог, держать равновесие с тяжёлым тюком на плече удавалось только благодаря тренировкам, а помогать себе ветроплавом не хотелось. Может, это свободная земля колдунов, но и здесь выдавать себя не стоило.

Когда Николас выбрался со скалистого берега, на севере показалось плато Полночьгорья, сверкающее ледниками. На юге пологими волнами тянулась гряда холмов. Весна приходила в Лапию значительно позже: в тенистых ложбинах ещё лежал талый снег. Вершины покрывал густой верещатник, подозрительно похожий на тот, что рос у Дома-под-холмом. Идти стало проще. Главное, не промочить ноги в лужах.

Но чем ближе Николас подходил к городу, тем острее становилось тревожное предчувствие. Дурманно пахло отводящее взгляды колдовство. А вон и кривой корень-ручка!

Николас подёргал за него, но ничего не произошло. Тени словно шептались за спиной, кто-то следил незримо, не получалось даже определить точное место. Чутьё, конечно, надо слушать, но что делать, когда его зов такой неясный?

Николас вошёл в город. Не его дело. Просто будет начеку на случай, если демоны нападут исподтишка.

Деревянные постройки густо облепили прибрежную бухту, из труб на крышах валил сизый дымок. Ни каменной ограды, ни даже частокола здесь не наблюдалось. Из-за близости Червоточины Нордхейма в северных землях обреталось очень много демонов. Сколько бы люди ни пытались закрыться от них стенами, те исчезали за ночь. Их губило колдовство демонов, которые могли и сторожей усыпить, и брёвна растащить, и даже кладку разобрать. Выживали на границе людских владений лишь благодаря помощи Сумеречников. Теперь их нет, но этот самый северный из городов Мунгарда ещё стоит. Интересно, на сколько лет его хватит?

Николас миновал первые дома, маленькие, одноэтажные. На отшибе явно селились бедняки. Сушилась на верёвках одежда, а на открытых террасах висела треска, продетая через нить. Очень много трески. Рыбный запах витал повсюду.

Улицы были стройные и широкие, места между жилищами достаточно для маленьких огородов или садов. Мостовые чисто прибраны, хоть и смотрелись скромнее, чем в авалорских городах. Люди только-только просыпались и выходили во двор по хозяйственным нуждам. Все с тревогой оглядывали чужака. В порту странников обреталось много, а вот со стороны гиблого Полночьгорья являлись только демоны.

Николас скинул с головы капюшон и спросил у потягивавшегося на пороге дома дородного мужчины:

– Добрый мастер, не подскажете, где здесь коня купить можно?

Тот продрал глаза, словно впервые его увидел, и затрясся:

– Т-т-там. В ратуше. У б-б-бургомистра.

– Благодарю! – Николас учтиво склонил голову.

Ратушу отыскать проблем не составило: сложенная из красного кирпича, с медным шпилем наверху, она грозно возвышалась над деревянными домами и была заметна даже с окраины. Все большие улицы вели на широкую площадь перед ней.

Вокруг стояли пустующие пока ряды деревянных прилавков. На домах по периметру площади висели разнообразные вывески: там сапог, тут платье и штаны, ножницы и бритва, чеснок и петрушка, мебель, фигурки животных. Жареная утка – явно трактир в большом трёхэтажном здании. Оно выглядело строже, чем остальные, и соседствовало с коновязью. Видно, здесь и постоялый двор имелся.

В центре площади на небольшом возвышении стоял позорный столб с колодками по бокам.

На Авалоре пресветловерцы подобные зрелища запрещали. За более-менее серьёзные проступки людей судили Лучезарные. Публично казнили исключительно «колдунов». Мелкие тяжбы решались судьями на местах так, что об исходе знали только близкие родственники и друзья.

Здесь на шеях осуждённых висели таблички, где были написаны имена и даже преступления.

Железным Огюстом звали привязанного к столбу огромного рыжебородого мужика. Обирал купцов за проход через Перевал висельников. С другой стороны столба мучился башмачник Торольв, который устроил потасовку в кабаке.

Рядом на лавке стоял ящик с гнилыми яблоками и тухлыми яйцами. Видимо, чтобы бросать в провинившихся. Ну и нравы!

Николас направился к высокому порогу ратуши. Из-за приотворенной двери доносились едва слышные голоса.

– Тише, Фритьоф, не поднимай бучу. Справимся как-нибудь.

Глава 10. Ворожея туатов

Николас помчался обратно к ратуше. Осуждённые с надеждой оборачивались на него, взгляд перебирал надписи на табличках.

Вот он: «Эглаборг. Не отдавал долги».

Мужчина повис на доске с колодками. Измождённый и узкогрудый, в засаленных лохмотьях. Мелкая каштановая щетина была одинакового размера и на вытянутой голове, и на впалых щеках. Глаза такие мутные, что цвета не разобрать. Лет сорок на вид, а может, и меньше, но кожа настолько обветрилась и ссохлась морщинами, что точно не определишь.

Николас вставил ключ в замочную скважину. Эглаборг коснулся пальцем его рубашки в том месте, где на груди топорщил ткань амулет Кишно.

– Пить!

Николас распахнул колодку и приставил к его губам флягу. Тот глотал жадно, вода проливалась на подбородок и по шее стекала на порванный воротник. Аура выглядела тусклой то ли от истощения, то ли от страданий. Но когда Эглаборг взбодрился, прожилки в ней налились топлёным молоком. Огненная стихия, нити тонкие и изящные – опосредованный дар. Целитель, несомненно, да не из слабых.

– Я оплатил ваш долг.

– Благодарю, высокородный мастер!

Целитель сложил ладони лодочкой и чуть не рухнул на колени. Николас едва успел ухватить его за локоть. Похоже, из-за амулета Кишно Эглаборг признал в нём аристократа. Интересно, перед дедом все на самом деле спины гнули?

– Нужно бежать к бургомистру, его жене плохо.

Целитель моргнул, соображая с натугой. Николас закинул его руку себе на плечо и потянул вперёд, облегчая вес ветроплавом. Плевать, что заметят, сейчас каждое мгновение на счету.

– Как вы? Ничего не сломано?

– Затекло, разойдусь, – отмахнулся Эглаборг, с каждым шагом двигаясь всё ровнее.

Когда они вернулись к Гарольду, тот вышагивал по дому туда-сюда, как разъярённый волк и бубнил себе под нос:

– Где же Анка? Тоже мне, дочь-вертихвостка. Опять, небось, к Рудику на свиданку побежала, а ведь должна была матери по хозяйству помогать. Ух и всыплю, когда Свейн её вернёт.

– Мастер Гарольд! – закашлялся Николас.

– Что ты с моей женой, горе-лекарь, сотворил? Отомстить решил, м?! – вскинулся он на Эглаборга.

– Всё с ней хорошо было. Дайте гляну, – спокойно ответил целитель.

Николас помог ему дойти до спальни и усадил на кровать рядом с бредящей в беспамятстве Уной. Эглаборг принялся обследовать её: потрогал лоб, приподнял веки, открыл рот, приложил ухо к груди, потом поводил вокруг ладонями.

Охотник подошёл к подпирающему косяк в ожидании Гарольду.

– Не делал он вреда, не в его натуре. Если истинный целитель не поможет страждущему, то его дар выйдет из повиновения.

– Мальчик, думаешь, я поверю в ваши колдовские байки?

– Это не отравление, а что-то демоническое, – позвал Эглаборг, истощённо массируя переносицу. – Как будто из неё всю жизненную силу выпили.

– Ага, ещё и ребёнка заморили. Вон какой хилый, – Гарольд злобно прищурился и указал на кроватку на дугах, из которой торчало кружевное покрывало.

– Что? – Эглаборг доковылял до неё, отвернул одеяла и изумлённо воскликнул: – Это не ваш ребёнок!

– Как? – подскочил к нему Гарольд. – Вы подозреваете мою жену в измене?

Николас тоже выглянул из-за его плеча. Мрачные тайны почтенной семьи урсалийского бургомистра?

– Нет. Ребёнок, которого я принял у вашей жены, был пухленький и щекастый, со светлыми завитками и голубыми глазами. Даже если бы он заболел, то не изменился бы настолько, – объяснил Эглаборг, поднимая малыша на руки и показывая остальным.

Ребёнок распахнул фиалковые глаза и заорал во всю глотку, протягивая руки к Николасу.

– Это подкидыш, дитя ши, – Охотник взял его и принялся качать, малыш прижался к нему и засопел. – Вот что у вас украли, когда оглушили ниссе – ребёнка.

– Что за ши? – нахмурился Гарольд.

– Детскую считалочку знаете: я среди вересков живу, и я ребёнка унесу, – Николас указал на видневшуюся из окна пустошь.

Там плясала и кружилась сотканная из сиреневых цветов огромная бабочка. Она протягивала к Охотнику изрисованные узорами тонкие руки и заклинала: «Иди же ко мне, мой обещанный!»

– Ши? Фейри? Волшебный народец? Неистовый гон? – называл Николас имена, ища узнавание на лицах собравшихся.

– Туаты, – подсказал Эглаборг. – Подхолмовые шавки. Мать рассказывала, что в пору её юности Сумеречники заключили с ними мир и позволили жить по соседству с Урсалией. Количество холмов всё время растёт, они словно наступают на город. По чуть-чуть, если не приглядываться, то незаметно. Но старожилы знают, что прежде холмов было два-три, а теперь целое поле, – целитель прервался, внимательно разглядывая Николаса с подкидышем. – Похоже, теперь он пьёт и ваши силы.

Николас вытянул малыша перед собой. Подкидыш нагло прищурил фиалковые глаза и растянул тонкие губы в ухмылке. Какой крохотный и умилительно хорошенький младенец! Отпускать и не хочется.

– Зато теперь я знаю, как помочь госпоже Уне. Жаль, что все мои припасы с домом забрали. Мне нужен мёд, вода и свечи, – бодро сообщил Эглаборг.