Княжич, князь

Глава I

– А этот, никак, жив, братие! – услышал он над собой.

На голову полилась вода, и правый висок тут же полыхнул болью. Шершавая ладонь осторожно прошлась по лбу и щекам. Он с усилием разлепил веки – сквозь багровую пелену расплывчато проступило седобородое морщинистое лицо под монашеским куколем и темные глаза, в которых металось пламя факелов.

– Жив! – удовлетворенно повторил бородач.

С другой стороны склонилось еще одно лицо, более молодое:

– Говорить можешь? Кто ты, юнак?

Алый полог застилал даже мысли. Быстро растущая боль толчками расползалась от виска по всей голове.

– Яг… Ягдар… Вукович.

– Княжич, стало быть. А таинно имя у тебя имеется, княжич Ягдар, а?

– Да повремени ты с этим, брат Косма, яви милость. Лучше пособи – за ноги вон берись. Ну-ка…

Две пары рук бережно подхватили его и понесли. Из темноты смутно показались деревянные ребра телег, расслышалось сдержанное фырканье лошадей.

– А ты голову, голову-то ему придерживай с бережением! Вот так, вот так. Братие, мешки да кошницы отсель на иные повозки поперетаскивайте скоренько, ослобоните место. Сенца, сенца вот сюда подгребите. С боков такоже… Давай-ка, брат Иаков, трогай с Богом, не мешкай.

– Братие, надобно, чтобы отец игумен еще хотя бы с пяток повозок благословил. А может, и поболе того потребуется: сколь ратников-то ведь полегло! Охти-охти… Приими их, Господи, аще во имя Твое крещены – о том Тебе одному ведомо.

Телега дернулась и вспышка багряной боли опять погрузила княжича Ягдара в забытьё.

Когда тележный скрип и перестук копыт мало-помалу стихли вдали, из зарослей орешника почти беззвучно выехал всадник. Придержал коня, сбросил с плеч длинный темный плащ. Неспешно сложив и скатав его, затолкал в седельную суму. Свет полной луны, заливавший лесную поляну, отразился неяркими бликами на тарконских доспехах. Поведя головой по сторонам, всадник то ли прислушался, то ли пригляделся к чему-то. Затем тронул поводья, направив коня поперек колеи вглубь леса.

Спустя некоторое время повозки вернулись, значительно увеличившись количеством. Часть из них осталась на дороге, часть свернула в травы поляны. Черные фигуры резво попрыгали наземь, засуетились. Опять вспыхнули и замелькали среди окрестных деревьев факелы; зазвучали, перекликаясь, голоса:

– Брат Никон, окажи милость: вон в той сторонке такоже поищи.

– А в ельничке-то кто-нить уже проглядывал, братия?

– Покамест по одному на повозку, по одному кладите. По двое – лишь когда все прочие заполнятся.

– Брат Мартирий, а коли все одно места не хватит – чать, и по трое придется?

– Я те дам «по трое»! Может, еще и вповалку удумаешь, Господи помилуй? Однако совсем еще малец ты, брат Харитон. И не столь годами, сколь разумом. О почтении к усопшим хоть что-либо слыхать приходилось ли, а?

– Брат Мартирий, так разве ж я это… Уж ты, Христа ради, того…

Тела павших со сноровистой бережностью быстро переправились на повозки, а огни факелов еще какое-то время продолжали перемещаться по лесу вокруг поляны.

– Что там у вас, братие?

– Да вроде как боле никого не осталось.

– Тогда и назад пора, пожалуй. Всё иное доглядим после, когда уж отец игумен благословит.

– И без нас получше доглядят, брат Мартирий: довелось мне краем уха услыхать да краем глаза узреть, как отец игумен спешного гонца к дубравцам отряжал. Ратиборовы «неусыпающие», доложу я вам…

– Вот и не доложишь, брат Харитон! Что там в наставлениях-то прописано о празднолюбопытствующих? Всё, всё. Помолчи, ради Бога. Возвращаемся, братие! Ломовые повозки уж по белу дню пригоним, я так мыслю.

– А ломовики-то тут на что еще занадобятся?

– Господи, помилуй мя, грешного! Брат Харитон, разуй глаза да голову употреби: что это такое? И вот это? И вон то?

– Дык лошади же. Ну тоись, ихние туши дохлые. А-а-а…

– Вот те и «а-а-а», смышленый ты наш. Эй, брат Иаков! Ты давай трогай, а мы уж – как-нить за тобою.

В скором времени стрекот сверчков да звенящий шелест цикад, перемежаемые редкими вскриками ночных птиц, возобновились надолго и стали понемногу затихать лишь когда яркий круг луны над лесом постепенно померк в посеревшем небе.

Меж высокими травами заструились призрачные ручейки предутреннего тумана, из которого вдруг начали подниматься в рост и вновь пропадать люди в охристо-зеленых рубахах и таковых же портах, заправленных в мягкие сапожки с низкими голенищами. Затем на поляне появился русый короткобородый человек средних лет. Внимательно оглядевшись вокруг и навычным движением оправив под плетеным поясным ремешком белую рубаху, он сделал поднятой рукой какой-то знак. По обе стороны от него возникли двое молодых и безбородых.

– Всё уяснили? – спросил еле слышно человек в белом.

– Да, Ратиборе, – почти одновременно и столь же тихо отозвались оба. Потом один из них, поколебавшись, добавил:

– Княжича спасли – то славно. Однако напрасно отец Варнава наказал все остальные тела тогда же прибрать: мы бы многое куда получше уразуметь могли.

– Уж как есть, – коротко ответил тот, которого назвали Ратибором, и обратился к другому:

– Хотко, сейчас солнце взойдет, туман рассеется. Ты у нас самый востроглазый – оглядишься со своими людьми еще разок. Братия монастырские лишь часть оружия собрали, всё прочее подберите до последней мелочи, потом надобно будет доставить в обитель.

Хотко кивнул согласно:

– Павшего воина надлежит хоронить со всем, что было при нем.

– Наши обычаи отца Варнавы не касаются, ему другое важно.

– Ратиборе, – опять заговорил первый, протягивая в сторону руку, – я приметил, что вон в том орешнике…

– Общий совет – лишь по возвращении. Не забыл? Или это не подождет?

– Подождет, Ратиборе. Прости.

– Прощаю. Теперь все домой. Хотко, ты со своим полудесятком остаешься.

***

Глава II

– Послушай, княжиче, нельзя еще, слишком рано – и десятого дня даже не минуло. Княжиче! Честное слово: вот сей же час отправлюсь к отцу настоятелю с извещением о преслушании твоем!

Кирилл досадливо отмахнулся, спустил другую ногу на пол и осторожно встал. Его тут же качнуло, бросило в пот, а утренний свет замерцал в глазах. Добрейший отец Паисий быстро подал для поддержки сухую, но крепкую ладонь, укоризненно покачал головой:

– В юности о здоровье не печетесь – в старости восплачете. Во двор?

– После. Тот дружинник по-прежнему в сознание не пришел?

– Еще нет. Навестить желаешь? В соседях он у тебя. Руку-то не забирай, княжиче, передо мною хорохориться излишне.

У бездвижно лежащего человека не спеленутой оказалась только левая сторона лица и рот. Обе руки и правая нога были взяты в лубки. Кирилл наклонился, опершись о край жесткого ложа, всмотрелся:

– Похоже, это десятник Залата... Да, он самый.

– Ходить и руками владеть сможет. О состоянии разума сейчас не скажу – кость на маковке пробита. А еще три ребра сломаны да глаза правого лишился. Это прочих рубленых да колотых проникающих ран не считая, – вполголоса сообщил отец Паисий и прикоснулся кончиками пальцев к желтому лбу в бисеринах испарины: – Жар спадает, слава Богу. Ночью каков был?

– Метался, как и допрежь, опять бредил, – так же негромко ответил послушник-сиделец. – Только перед восходом затих да уснул наконец.

– Малую ложечку настоя всякий раз подавай, как губами станет шевелить. Следи за этим сугубо. Бред его записываешь?

– Как благословили, отче Паисие. Иной раз просто еле-еле поспеваю.

– Продолжай с Божьей помощью. Записи эти мне потом покажешь.

– Отче, да там у меня местами такие каракули повыходили, что теперь, наверное, и сам не разберу!

– Ничего, вместе разберем: как говорится, одна голова – хорошо, а две…

– Значит, все-таки ослушался и встал, княжиче? – неожиданно прозвучало за спиной. Кирилл с лекарем обернулись, а сиделец резво подхватился на ноги и положил глубокий поясной поклон.

– Ну, если уж так случилось, тогда побеседуем во дворе, – неслышно появившийся в дверях отец Варнава подал знак следовать за собой. – И ты, отец Паисий, с нами побудь.

Под липами у крыльца были вкопаны несколько дубовых лавочек со спинками. Расположенные под главной фасадной стеной лечебницы ухоженные ряды кустов малины, черной и красной смородины подступали к ним вплотную с обеих сторон от входа.

Навесом ладони Кирилл прикрыл глаза от призабытого яркого солнца, с наслаждением вдохнул густо настоянного на лете воздуху. Огляделся. Слева и справа сквозь прорехи в буйной зелени деревьев проглядывали разновеликие выбеленные здания. Впереди угадывалась обширная плошадь, посреди которой возносились к небу пятикупольный шатровый храм с колокольней.

– Присаживайся, княжиче, присаживайся – уже достаточно побыл на ногах для первого раза-то, – сказал отец Варнава. – Значит, этот человек – десятник Залата?

– Да, отче.

– Хорошо знал его?

Кирилл подернул плечами:

– В лицо – около года, так что ли. Когда в дружине появился – не ведаю; наверное, еще раньше. Помнится, он с отцом на кюстенландских орденцов ходил. Сотник наш Деян-Андрей там его во десятники и поставил. В последнем бою меня знатно прикрывал – я теперь стал догадываться, что тайный отцовский наказ исполнял. Мечник отменнейший, завидую. Вот бы мне во ученики к нему…

– Отец Паисий, твоё суждение.

– Выздоравливает, отец игумен. В разум может и завтра прийти, и через месяц. Но вот насколько – еще не ясно. Главное скажу: на общую поправку движется. Прочее, как всегда, в руце Божией.

– А сей недомысленный да своенравный юнак?

– За две-три седмицы сможет начинать помаленьку в телесных занятиях упражняться.

– Что с памятью, княжиче, – вся ли вернулась?

– Ну… почти вся, отче. Правда, иные места по сей день словно черный полог застилает, как ни стараюсь.

– А стараться-то как раз и не надобно! – наставительно проговорил отец Паисий. – Все само по себе постепенно воротится. Тут излишнее умственное усилие неполезно.

– Полезным было бы, княжиче, епитимью на тебя наложить, – неодобрительно прибавил отец Варнава. – От отца твоего слыхал я частенько: «Не научишься повиноваться – не сумеешь повелевать». Не сказывал ли он тебе такого?

– Вестимо, сказывал. Это у него даже излюбленным было.

– Да вот только не в коня корм, как погляжу. Ты мне потребен будешь вскоре, причем здоровым да полным сил. Так что терпение ко всему имей – уразумел? Более повторять не стану и пастырским снисхождением не злоупотреблю, иные средства ведомы. До совершеннолетия-то сколько осталось, не напомнишь ли?

– Один год да два месяца… – нахохлившись, выдавил Кирилл.

– То есть, всего лишь через год с малым зрелые мужи тебя за равного почитать должны. За равного! – поднял палец отец Варнава. – На досуге поразмышляй над этим хорошенько. А сейчас глаза подними да ко мне оборотись, яви милость. Итак. Завтра с утра благословляю заниматься с отцом Паисием. Со всем возможным прилежанием. И да не восприми ни в коем случае занятия сии за детские забавы! – слегка возвысил он голос. – Теперь ступай, княжиче, отдыхай да сил набирайся. А мы еще на солнышке погреемся.

Кирилл вздохнул и направился назад, в сумрачную прохладу больничных келий. Его проводили две пары внимательных глаз. Когда входная дверь захлопнулась за ним, отец Варнава поднял лицо к небесной синеве без единого облачка – то ли прищурившись, то ли нахмурившись при этом:

– Я тут давеча чтением познавательным озаботился, дабы разобраться кое в чем. Ну и чтобы речи твои ученые понимать хоть изредка, и словцо умное к месту ввернуть… – он легонько толкнул локтем отца Паисия.

– Вверни, яви милость.

– Попозже непременно. Кто-то древние знания о мозге, разуме и душе человечьей воедино сводит. Да и новые, сдается мне, умножает усердно. Вместе с опытом странным. И пока преуспевает в этом больше нас.

Глава III

Кирилл выскочил на крыльцо и в потемках тут же со всего размаху ударился лицом о чью-то широкую и крепкую грудь.

– О! А вот и сам ты, княжиче. Что называется, на ловца и зверь бежит, – услышал он голос брата Илии. Потряс головой, с осторожностью пощупал, подвигал пальцами нос.

– Не расшибся?

– Да вроде как уцелел.

– Тебя отец игумен к себе призывает.

– Охти! Вот беда-то, вот поношение-то для обители! – опять запричитал за спиною брат Лука.

– А ну кыш отсюда, мелюзга! – келейник сделал ему страшные глаза, повернулся и размашисто зашагал в предутренний сумрак.

– Убийство в приюте для странников, – сказал он, опережая возможные расспросы. – Кто таков страстотерпец – пока не ведомо. Либо знатный паломник, либо купец: в отдельной келье остановился. Послушник галерейный окликнул чужого человека, выходящего оттуда посреди ночи, а тот вдруг – наутек. Галерейный – в келию, там постоялец весь в крови, уже доходит. Убийца же в темноте на выходе с братом Мартирием едва не столкнулся, вроде как мы с тобою давеча. Брат Мартирий закричал, каин метнулся на лестницу, что в верхние палаты ведет, да где-то там и затаился. Тут уже братия набежали отовсюду – двери затворили, стражу выставили и послали в набат ударить.

Кирилл слушал молча, стараясь как-нибудь приноровиться к широкому шагу брата Илии.

Крыльцо приюта было охвачено двойным полукольцом братий: одни лицами ко входу, другие – от него. Вокруг здания прохаживались послушники, поглядывая на окна. Полукольцо ограждения разомкнулось, пропуская.

Просторную приютскую галерею нижнего яруса уже заполнило монастырское начальство. Отец Варнава стоял несколько наособицу в обществе благочинного и отца Паисия. Брат Илия легонько хлопнул Кирилла по плечу и подался сквозь толпу куда-то дальше.

– Догадываешься, зачем понадобился? – сухо спросил настоятель, одновременно наклоняя голову в сторону подошедшего инока, который тут же стал быстро нашептывать ему на ухо.

– Да, отче. А точно ли здесь убийца?

– Шум да крики многих пробудили. Люди и внизу, и в верхних палатах из келий да спален общих на галереи высыпали – в сутолоке-то ему раствориться легко было.

– Мог и сбежать под шумок.

– Не думаю, что удалось бы.

– А разве галерейный да этот, как его, брат Мартирий не разглядели, каков он видом?

– Княжиче, это уже сейчас свечей сюда понанесли, а ночью всегда – один светоч-ночник на каждую из галерей. Если бы разглядели, тебя бы не звали.

Он вскинул глаза на вновь возникшего перед ним брата Илию.

– В верхних палатах постояльцы уже водворены обратно. Ни они, ни послушники ничего неладного не приметили. Кладовые и приютская трапезная проверены, – сообщил келейник негромкой скороговоркой.

– Добро.

– Отче, – опять подал голос Кирилл, – а если все на свои места вернулись, может, стоит расспросить их: нет ли рядом с ними незнакомого, кого допрежь не было?

– Разумная мысль, уже так и поступили. На всякий случай. Но ведомо ли тебе, княжиче, доподлинно, что такое приют монастырский? Люди в нем спят, сам же он – никогда. И ночью приходят странники да паломники, и в ночь идут. Почти непрестанно. Заснет человек при одних соседях – проснется при совсем других. Такие вот дела. Наверное, с верхних палат начнем, брат Илия.

– Как благословите, отец игумен.

– Тогда с Богом, княжиче! – решительно проговорил отец Варнава, добавив не совсем понятно:

– И постарайся держаться в осознании того, что ты – сын отца своего, князя Вука-Иоанна.

Отец Паисий поманил Кирилла пальцем, зашептал:

– В глаза, как мы с тобою последний раз упражнялись, не зри. Они за собою повести могут. С опущенными веками пребывай.

– Отче, я постараюсь вспомнить все, чему вы успели научить меня. Честное слово, очень постараюсь.

– Ох, чадо, чадо… Да не обучал я тебя ничему,– не смог бы сделать того ни за эти три дня, ни даже за три года. Всего лишь помог пробудиться кое-чему из даров твоих. Не в моих силах выучить игре на бандуре, если отродясь не умею того. Так что не обессудь – учиться только самому придется, уж как там оно получаться будет.

Торопливо погладив его по голове, вздохнул и пробормотал:

– Ай-яй-яй… Ну как же не ко времени все это, Господи, как не ко времени!

Галерейный послушник лязгнул засовом, открывая дверь. Брат Илия жестом попросил Кирилла посторониться; согнувшись едва ли не вполовину, первым шагнул внутрь. Вслед за ним тут же проскользнул низкорослый широкоплечий инок с глубоким косым шрамом через всю левую сторону лица.

– Теперь можешь входить, княжиче.

Два ряда деревянных кроватей с широким проходом между ними занимали почти полностью пространство обширной спальни. Постояльцы сбились кучей в иконном углу, застыли и как будто перестали дышать. Настороженно двигались лишь одни многочисленные глаза.

Келейник игумена с кряжистым иноком расположились по оба плеча Кирилла.

– Только не погубите душ невинных, братцы! – тощий высокий паломник с разлохмаченной бороденкой, отделившись от прочих, вдруг рухнул на колени и протянул к ним дрожащие руки: – Невинных…

– С нами Бог! – громко и раздельно проговорил брат Илия. – А ты вставай, странниче. Нет здесь никого, пред кем дóлжно бы колена преклонять.

Странник неловко поднялся. Прижав ладони к груди, старательно закивал.

– Суть того, что будет происходить сейчас, всем вам уже успели разъяснить – так ли? Вот и хорошо. Ко княжичу подходите по одному. И помните: пред судом Господним равны и крещенные во имя Его, и знающие Его под другими именами, и верные Древним богам. Давай, добрый человече, не бойся.

Мужичок прерывисто всхлипнул. Зачем-то переложив руки на груди, как перед причастием, робко сделал пару шажков навстречу.

Кирилл закрыл глаза:

« А вдруг все до единого затворяться станут?.. Вот удружил-то сам себе… Что там еще отец Паисий говорил?.. Господи, а не самозванец ли я?.. А отец Варнава надеется… Позору-то будет, если ничего не выйдет… Где ты, человече, отзовись!.. Не так, не так…»

Глава IV

Можно было вытянуть руку и коснуться кончиками пальцев купола неба. А если поднатужиться и еще немного повернуть голову, то становилась видимой та линия, где он смыкался с землей. Оказывается, истиной все-таки являлись древние мифы, а его учители ошибались. Кирилл понял, что ему следовало бы удивиться, но сил для этого не хватало. Видимо, они просто кончились, ибо он достиг края земли.

«А на краю земли кончается и жизнь человечья, – подумалось рассудительно. – Стало быть, если я притронусь к своду небесному, то тут же и умру».

Это неспешно вызревшее умозаключение ему почему-то очень понравилось и немедленно отозвалось разлившимся по всему телу теплым умиротворением.

– Он скоро будет готов, – сказали где-то там, в неведомой выси.

«Конечно, – мысленно согласился Кирилл в ответ. – Ведь я же пока не коснулся небес».

Вокруг него маслянисто заколыхались волны странных вод. Возможно, это была та самая мифическая река Гиносс, которая ведет исток свой от склонов великой Суть-горы в центре мира и омывает собою всю Экумену. Рядом из ниоткуда стали медленно-медленно падать в воду зеленые ягоды шиповника. Брызги от них плавно раскрывались подобно лепесткам цветов.

«Откуда здесь и сейчас шиповник – ведь это будет далеко потом?» – успел составить тяжелую неуклюжую мысль Кирилл.

***

– С пробуждением, княже! – стоя к нему обнаженной спиною у окна, произнес брат Иов. Он сделал несколько сложных круговых движений руками – судя по всему, завершая какое-то упражнение – и только тогда обернулся.

– И тебя с добрым утром… – Кирилл помотал головой, словно вытряхивал из нее потускневшие остатки сновидений. Хмуро потянулся.

– Не пожелаешь ли немного побегать со мною? – спросил инок, надевая небеленую полотняную рубаху. – Для пущей бодрости телесной и духовной.

– Нет. Не хочу.

– Значит, побегаешь нехотя.

Он подпоясался грубым шнурком и гостеприимно указал на дверь:

– Милости просим!

С нескрываемой тяготой спустившись по лестнице и сойдя с крыльца, Кирилл подчеркнуто бодро затрусил вниз по улочке.

– До ворот обители – шагом, – осадил его голос сзади. – Сейчас мы не ловим лиходея.

Приостановившись, Кирилл покосился через плечо на непроницаемое лицо брата Иова и решил промолчать.

Справа показался край больничного ягодника. У куста малины брат Лука, внимательно оглядев очередную спелую ягоду, препровождал ее в рот. Тут уже Кирилл не удержался:

– Ангела за трапезой, брате!

Сиделец закашлялся, оборотив на него круглые глаза, и выронил туесок, из которого выкатились две сиротливые недозрелые малинки.

За воротами Иов свернул с дороги в сторону недальнего молодого ельника, перешел с шага на бег. Ноги Кирилла сразу запутались в густых луговых зарослях. Он пристроился было позади инока бежать по притоптанному, но тут же услышал короткое:

– Рядом!

Перед самой границей леска Кирилл, отставая все больше и больше, ревниво прибавил ходу. Из трав они выскочили почти вместе.

– А вот теперь держись прямо за мной. Хотя бы старайся.

Брат Иов нырнул вправо за ближайшую елку. Кирилл устремился за ним. Зеленая колючая лапа наотмашь хлестнула по лицу. Он ругнулся вполголоса и выставил перед собою ладони, пытаясь не отставать. Широкая инокова спина мелькала впереди, делая неожиданные повороты, затем исчезла. Кирилл остановился, пригляделся: слева впереди ветви едва приметно шевелились. Он кинулся в том направлении и вскоре выбежал к маленькой лесной полянке. Посреди нее сидел, скрестив ноги на полянский лад, Иов с закрытыми глазами. Руки его были разведены в стороны.

– Ты все-таки отстал, – заметил он бесстрастно. – Садись напротив. Поближе садись, не бойся.

Кирилл скорчил неопределенную гримасу; присел, тяжело переводя дыхание. Инок, казалось, не дышал вовсе.

– Мне тоже руки разводить?

– Зачем?

– Ну… Ты же меня в неозброе наставлять собираешься. Или нет?

– Нет.

– Это тебе отец Варнава так благословил?

– Нет.

– Как по мне, то в бою добрый меч куда получше всех этих твоих штуковин будет.

– Никакого оружия не похулю.

Кирилл с любопытством заглянул в закрытые глаза брата Иова. Уголки губ слегка раздвинулись в несимметричной улыбке, пошевелив глубокий застарелый шрам:

– Наверное, ждешь, что сейчас я скажу: «Но если в том же бою вдруг безоружен окажешься – что тогда?» Да стану тебе неозброй нахваливать.

– А разве ты не станешь?

– Нет.

– Отчего же?

– Не хочу. Встаём!

Брат Иов разом оказался на ногах и через мгновение исчез в зарослях бересклета на краю полянки. Кирилл бросился вслед за ним, с запозданием осознав, что линия высоких кустов внезапно осталась позади, земля впереди круто ушла вниз, а сам он уже летит по воздуху. Затем чувствительно ударился задом и понесся на нем по склону оврага, сгребая сапогами ворох прошлогодней листвы.

Инок стоял на краю, сложив руки на груди, пока Кирилл на четвереньках взбирался обратно.

– Ты знал, что тут обрыв! – закричал он с обидой.

– Конечно, знал, – подтвердил брат Иов. – А не будь меня с тобою – кого бы стал винить?

Кирилл не нашелся что ответить на это.

За кустами у откоса лежал вывороченный из земли комель старой ели. Верхушка ее терялась в буйной молодой поросли на противоположной стороне оврага. Инок легко вскочил на толстый ствол, кем-то давно и тщательно лишенный ветвей на всем его протяжении:

– Пойдешь за мной? Но не храбрись по-пустому. Не всякий отказ – трусость.

Кирилл подумал, кивнул:

– Пойду.

– Равновесие потеряешь – руками не маши. Раскидывай ноги, падай верхом да ствол обнимай.

– Яицы отобью! – ухмыльнулся Кирилл.

– Не отобьешь – втянутся со страху. Под ноги не гляди. На сажень перед собою.

Скользящей походкой брат Иов дошел до середины, обернулся. Кирилл вскарабкался на толстое основание, тряхнул головой и медленно двинулся вперед. Инок, слегка наклонившись в его сторону, смотрел куда-то вниз. Дождавшись некоего – ведомого лишь ему одному – момента, развернулся и заскользил дальше.