Княжна Кривицкая

Глава І

«Мы не в изгнаньи, мы в посланьи...»

– З. Гиппиус

Декабрь 1924 года во Франции выдался особенно холодным. Улицы Парижа и днём и ночью заметало мелким снегом. Ветер вихрил его, кружил, яростно швырял на только что очищенные тротуары. А печи, не останавливаясь, выбрасывали в свинцовое небо чёрный, кислый от угля дым. В некоторых частях города даже ограничили движение – рабочие просто не успевали чистить дороги.
Однако, несмотря на непогоду, к дому на улице Гренель подъехал конный экипаж, запряжённый двумя пегими лошадьми. Аккуратно ступая на тротуар, Марья Александровна сошла с его подножки, и карета тронулась. Вдруг новый порыв ветра, куда более яростный, ударил ей в лицо. Неистовый вихрь взметнул уложенные локоны и едва не сорвал шляпку. Хотя её и держала пара атласных лент-завязок, Марья инстинктивно, всем телом, прижала поля ладонью.
Ловко прошмыгнув к лакированной двери, девушка с облегчением вздохнула. На порозовевших от мороза щеках сияли капельки воды, и Марья, сняв бархатную перчатку, быстро смахнула их. Дверь тихо захлопнулась, и она очутилась в тёплой парадной. Оглядев помещение — будто увидев его впервые, — девушка наивно хихикнула: уж больно ей нравилось, как всё было обустроено. На полу расстелены бордовые паласы с бахромой, по углам расставлены маленькие кресла с обивкой того же цвета, на окошке у столика консьержки цвела пышная коралловая герань. Но больше всего уют придавали парадной огромная, на вид хрустальная люстра и сравнительно маленькое зеркало у доски объявлений.
Самой консьержки на месте не было. Вместо неё на стуле развалился худощавый чёрный кот, который, по-видимому, даже не заметил девушку. Марья знала, что консьержка любила этого кота больше жизни, и потому она иногда приносила угощения для него: когда кусочек жареной рыбки, а когда – мяса. Однако это было редкостью, а потому Марье Александровне так и не удалось приручить строптивого зверя. Как же ей хотелось, чтобы на входе он встречал её не холодным безразличием, но хотя бы приветственным мурлыканьем, с коим ластился к хозяйке.
Оставив на коте жалостливый взгляд, Марья в два шага оказалась у зеркала. Из него на неё смотрела вполне себе ухоженная девушка с не по годам взрослым и вдумчивым лицом. На пшеничного цвета волосах ещё не успели растаять снежинки; княжна стряхнула и их, не отрывая серых глаз от отражения. Она ещё раз окинула себя взглядом, поправила локоны, шляпку, не по её размеру манто, по-мальчишечьи шмыгнула носом и двинулась к лестнице.
Квартира Олега Владимировича Оболенского — уважаемого человека и старого друга семьи Кривицких — находилась на третьем этаже. Шёл рождественский сочельник, и весь дом утопал в украшениях: в бумажных гирляндах и стеклянных шарах, кое-где горели свечи. Почти у каждой двери красовались вырезанные из бумаги снежинки, ангелы с трубами, голуби. Но главной страстью жильцов были венки: они сплетали ветви плюща, омелы и колючего падуба, связывали их и вешали над дверью. Олег Владимирович, однако, не любил излишеств и находил такое обилие украшений вычурным. Его дверь, как всегда, украшал лишь неброский венок из настоящих еловых лап, аккуратно перевязанных красной ленточкой.
Перед тем как постучать, Марья на секунду замерла, чтобы перевести дух. Нос щекотал тонкий запах хвои — и она громко чихнула. Едва оправившись, она уже подняла руку, но дверь с тихим скрипом открылась сама.

– Мадмуазель, – сдержанно произнесла невысокая женщина в белом переднике.
– Здравствуй, Лили́, – улыбнулась Марья, переступая порог. – Олег Владимирович дома?
– Да, мадмуазель. Он вас ожидает.

Подождав, пока Марья обтопчется, женщина в переднике взяла щётку и смела остатки с её сапожек. Пока девушка возилась со шнурками манто, её взгляд украдкой скользнул по квартире и задержался на горничной. В образе Лили не было ничего лишнего: аккуратное коричневое платье, каштановые волосы, убранные в пучок, тесные на вид лодочки — всё веяло спокойствием и неторопливостью. В её поведении царила та же безупречная экономия движений. Марье никогда не доводилось видеть, чтобы Лили суетливо искала щётку или бесцельно стояла с протянутыми руками. Нет, она просто ждала — и в нужный момент её загорелые руки сами оказывались там, где требовалось.

– Мсье Оболенский в гостиной, прошу вас, – повесив одежду в шкаф, произнесла Лили.

Марья лишь кивнула в ответ. Прежде чем пройти к двери гостиной, она на мгновение задержала взгляд на других дверях — будто пыталась разглядеть кого-то за матовыми стёклами.
В квартире, как всегда, витал сложный, но по-своему ютный устоявшийся аромат: старая бумага, сухофрукты и вощёный крем для обуви. Смешивался с ним и призрачный шлейф духов — тех самых, что так любит жена Оболенского. Уехав в Ниццу к дочери, она забрала эти духи с собой, однако запах, казалось, въедался в ковролин, обои и шторы. Сам Олег Владимирович, как ни парадоксально, их терпеть не мог, да и духами он никогда не пользовался.
Но сегодня, поверх этой привычной основы, в воздухе повисал новый, едва уловимый аккорд — лаванда и кумарин. Строгий, мужской запах, популярный среди французов.
Марья не заметила, как Лили оказалась подле неё и распахнула дверь. В лицо девушки тут же ударило табачным дымом и запахом костра, отчего та снова едва не чихнула, но всем телом сдержала порыв и шагнула внутрь.

– Мсье, – так же беззвучно обратилась горничная, плавно отведя ладонь в сторону Марьи. – Мадмуазель Кривицкая к вам.

Олег Владимирович сидел в своём глубоком кресле, обращённом к окну. За широкой спинкой его фигуры совсем не было видно. Лишь тяжёлый вздох и глухой скрип дерева послышались, когда мужчина поднялся, опираясь на мягкие подлокотники.

– Ах, Марьюшка, душа моя! – воскликнул Оболенский, и голос его был хриплым от только что скуренной сигары.
– И вам не хворать, Олег Владимирович, – с привычной улыбкой ответила Марья, принимая его короткие, сухие объятия.