Кодовое Имя К

Глава 1. Заложница чужой ошибки

Кот соседки сидел на подоконнике и смотрел на Киру так, будто она опаздывала именно к нему.

Она опаздывала не к нему. Она опаздывала везде — к восьмичасовому приёму в клинике, к звонку страховой по поводу протокола стерилизации, к жизни в целом, если считать по графику, который она составила в двадцать два и ни разу не выполнила. Но кот об этом не знал, и его это не касалось, поэтому Кира открыла банку тунца, поставила миску на пол рядом с батареей и вытерла руки о джинсы. В груди на мгновение шевельнулось чувство вины — Бисквит смотрел так укоризненно, будто понимал, что его кормят по расписанию, а не по любви.

Квартира миссис Чен пахла лавандовым освежителем и чем‑то кислым из‑под раковины, и Кира каждый раз думала, что надо бы сказать. Не говорила. Миссис Чен платила двадцать долларов в неделю за кормление Бисквита, и эти двадцать долларов были настолько стабильной частью бюджета, что ради них стоило потерпеть запах. Кира невольно поморщилась, вдохнув особенно резкий всплеск кислого аромата, но тут же взяла себя в руки. «Деньги есть деньги», — мысленно повторила она, стараясь заглушить внутренний голос, который шептал: «А если миссис Чен просто не замечает? Вдруг ей нужна помощь?»

На лестнице было холодно. Ноябрь в Бронксе не столько наступал, сколько просачивался — через щели в оконных рамах, через подошвы кроссовок, через ту точку между воротником куртки и волосами, куда ветер попадал с хирургической точностью. Кира натянула капюшон и вышла на улицу, чувствуя, как морозный воздух пробирает до костей. Пальцы на руках уже начали неметь, и она сунула их поглубже в карманы.

Мелкий дождь. Не тот, от которого раскрывают зонт, а тот, который просто есть — в воздухе, на лице, на стёклах припаркованных машин. Асфальт пах мокрой пылью и чьим‑то выхлопом. На углу Третьей авеню мужчина в оранжевом жилете открывал решётку магазина, и металл визжал так, будто ему было больно. Кира невольно вздрогнула от этого звука — он резанул по нервам, усиливая и без того гнетущее ощущение дня, который с самого начала пошёл не так.

Клиника находилась в четырнадцати минутах пешком, если не останавливаться, и в двадцати двух, если Кира замечала по дороге что‑нибудь интересное. Сегодня интересным оказался голубь, который сидел на мусорном баке и дышал слишком часто. Она остановилась. Посмотрела. Зрачки одинаковые, оперение не взъерошено, правая лапа поджата, но не неестественно. Скорее всего просто холодно. Она пошла дальше, но через полквартала оглянулась. Голубь улетел. Хорошо. В груди чуть отпустило — маленький момент облегчения в череде тревожных мыслей.

«ВетЛайн» занимал первый этаж кирпичного дома между прачечной и магазином, который продавал всё и ничего одновременно. Вывеска над входом потеряла две буквы ещё до того, как Кира здесь появилась, и теперь читалась как «Ве Лайн», что звучало по‑французски и совершенно не соответствовало содержимому. Внутри пахло антисептиком, псиной и кофе из аппарата, который варил что‑то отдалённо напоминающее кофе, если не знать, каким он бывает на самом деле. Кира вдохнула этот знакомый запах — смесь работы, ответственности и чего‑то неуловимо родного. На мгновение стало легче.

— Доброе утро, — сказала Патриция из‑за стойки, не поднимая головы от монитора. Двадцать шесть лет на ресепшене ветеринарной клиники сделали её голос таким, каким разговаривают с людьми, которые вот‑вот заплачут: ровным и слегка понижающимся к концу фразы. — Лабрадор Коулманов в третьей, рвота с ночи. И тебе звонила мама.

Кира замерла на полпути к шкафчику. Сердце пропустило удар. «Опять», — мелькнуло в голове. Она сглотнула, пытаясь унять внезапную тревогу.

— Я перезвоню, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Она сказала, что это важно, — Патриция наконец подняла глаза, и в её взгляде Кира уловила что‑то вроде сочувствия.

— Она всегда так говорит, — Кира отвернулась, пряча лицо, и поспешно повесила куртку. Пальцы слегка дрожали, когда она натягивала халат и перчатки.

Пока шла по коридору к третьей смотровой, успела подумать о трёх вещах: что мать не звонит просто так, что лабрадор Коулманов жрёт носки с регулярностью календарного события, и что кофе из аппарата нужно будет выпить до осмотра, потому что после — не захочется. Мысли крутились в голове, как карусель, и каждая следующая была тревожнее предыдущей.

Лабрадор лежал на столе с тем выражением, которое у собак означает одновременно «мне плохо» и «я ни в чём не виноват». Миссис Коулман сидела на стуле и держала в руках пакет. В пакете, судя по форме, был носок.

— Опять? — спросила Кира, стараясь говорить строго, но в голосе невольно прозвучала улыбка.

— Рождественский. С оленями. Мы только купили, — миссис Коулман вздохнула, и в этом вздохе было столько отчаяния, что Кира невольно почувствовала укол сочувствия.