Когда города молчат

Пролог

Ты ведь тоже когда-то верил, что если любишь по-настоящему — найдёшь. Даже среди развалин. Даже сквозь ржавый ветер, гуляющий по мёртвым улицам.
Вот и я… верил.
Нас отправляли по маршрутам. Город за городом. Развалины, протоколы, отчёты.
Иногда казалось, будто мы просто бродим по пустому театру, где давно кончился спектакль.
Ничего личного.
Только координаты.
До Вереска.
Я листал частоты, как делал это в каждом пункте. Обычная процедура.
И вдруг — тишина оборвалась.
— Проверка. Кто-нибудь слышит?
Не автосообщение. Не сигнал тревоги. Живой голос.
04.
Я был 07.
Мы познакомились, не называя имён. Только номера, только шум в эфире и фразы, вырванные из хаоса.
С тех пор она была моим городом.
Мы не виделись. Никогда.
Но говорили — из Вереска, из Лестона, из Лирка, из Терновых холмов.
Из станций, где нет света. Из улиц, где только ветер и ржавчина.
И каждый раз, когда я получал новое задание, я ждал. Не встречи. Сигнала.
И она отвечала.
Мы смеялись. Мы спорили. Мы называли друг друга сумасшедшими.
Мы говорили о снах. О песнях, которые никто не слушает.
Месяцы прошли, но казалось, будто мы живём одну длинную беседу, растянутую на сотни километров.
Я не знал, кто она. Не знал, где она.
Но в каком-то смысле знал только её.
А потом был Норборт.
Тот город… он не был хуже других. Просто там всё встало на место.
Как будто весь хаос, все провалы, все паузы в её голосе вдруг обрели форму.
И правда стала очевидной.
Я не могу рассказать, что именно я узнал.
Не сейчас.
Скажем так — это боль, которую невозможно проговорить. Только нести.
Я ушёл из Норборта другим.
Я не ищу её.
Я не жду.
Я до сих пор ношу рацию.
Папка с её записями лежит в архиве под номером 04.
Там двадцать восемь фрагментов. Я слушал их сотни раз.
Это всё, что у меня осталось.
Кто-то бы сказал: нужно забыть.
Кто-то — что её никогда не существовало.
Пусть так.
Но если ты когда-нибудь включишь частоту 119.43 и услышишь голос…
— Ответь.
Просто ответь.
Даже если ты уже знаешь, что будет больно.

Эпизод 1. Глава 1.

Я пришёл в себя среди тишины, которая вгрызалась под кожу. Не ночная, не мирная — другая. Сухая. Мёртвая. Как будто кто-то вырезал все звуки из мира.
Первое, что я почувствовал — вкус пыли во рту.
Второе — гул в голове, будто внутри черепа копошился чужой сигнал.
Я открыл глаза. Тусклый серый свет слепил. Где-то высоко — разбитое окно. Луч падал под углом и вычерчивал на полу ровный квадрат.
Я лежал на бетоне среди груды штукатурки, обломков мебели и битого стекла.
Не знал, где нахожусь.
Не знал, кто я.
Но рядом лежала рация. Чёрная, потёртая. Мой кулак сам лёг на неё, словно помнил лучше головы.
На корпусе было выцарапано: 07.
Я.
Я ещё не успел понять, зачем её поднял, когда она щёлкнула и из динамика прорвался хриплый голос:
— Объект Клетвиль. Координаты приняты. Сектор 3–А. Задача: обследование и фиксация признаков активности. Уровень допуска: 2. Контрольный отчёт каждые 12 часов. 07, подтвердите приём.
Механика. Холод. Ничего человеческого.
Но что-то во мне отозвалось, будто я слышал это сотни раз.
Я нажал кнопку. Губы пересохли.
— Подтверждаю. 07 на связи.
Щелчок. Конец.
Снова тишина, но уже другая. У неё появились форма, координаты, назначение.
Я сел. Тело дрожало не от холода, а от внутренней пустоты. В голове стоял серый шум. Никаких воспоминаний — только номера, обрывки слов, инструкции.
Но пальцы помнили всё лучше меня.
Я встал и сделал первый шаг. Второй.
Старый коридор встретил выщербленными стенами, ржавчиной и запахом влажной проводки.
На стене висела табличка. Буквы стёрлись почти полностью.
“Central…” — остальное съела ржавчина.
Клетвиль.
Слово было знакомым, но так же чужим, как имя, услышанное в толпе.
Я двигался медленно. Каждый шаг казался репетицией давно отработанного движения. Лестница скрипела под ногами, фонарь выхватывал пятна плесени и гвозди, затонувшие в полу. Память молчала. Задание — нет.
Улицы встретили меня пустотой. Трещины в асфальте, потускневшие вывески на незнакомом языке, фасады, застывшие в тот миг, когда время решило уйти навсегда. Город напоминал европейский центр середины двадцатого века — узкие тротуары, старинные фонари, дома, в которых когда-то жили люди, которых уже не существовало.
Я шёл часами. Без цели, но с направлением — вперёд.
Пыль поднималась клубами, солнце палило так, что дышать становилось тяжело. Рация молчала.
Я свернул в боковую улицу в поисках укрытия и наткнулся на дом, который выглядел почти целым. Крыша на месте, стены держались. Я вошёл. Прохлада обняла, как старого знакомого.
В бывшей гостиной я опустился на пол, прислонился к стене и достал флягу. Половина воды ушла в горло, остальное — на лицо и шею. Глаза закрылись сами. Несколько минут я просто сидел, и впервые с пробуждения внутри стало тихо.
Потом я поднялся и подошёл к комоду. На нём стояла деревянная рамка. Фотография выцвела, но люди на ней всё ещё улыбались: мужчина, женщина и ребёнок лет пяти. Лето. Деревья. Руки в руках.
На обороте — надпись выцветшими чернилами: «Любимой Эмили».
Я долго смотрел на эти слова и впервые за день почувствовал зависть.
Я задержался в доме ненадолго — ровно настолько, чтобы солнце немного сместилось и я не сварился в броне.
Когда я вышел, в воздухе висела тревога, будто кто-то шепнул, а я не расслышал.
Метрах в ста впереди возвышалась старая католическая церковь. Я хотел подойти ближе, сделать снимки, но замер.
Клац.
Резкий лязг металла по стеклу. Справа. За зданием.
Я пригнулся и бесшумно двинулся к источнику звука.
Во дворе я увидел его.
Перекрученная смесь сороконожки и краба. Белёсая оболочка из пластин, тонкие, неестественно быстрые конечности. В лапах — мёртвый кролик. Клац — челюсти. Клац — панцирь по бетону. Вонь гнили и железа.
Я застыл. Сердце остановилось. Дыхание прилипло к горлу.
Слово всплыло само: резонник.
Тварь склонилась и начала жрать. Я отступил на шаг — и в этот момент рация издала тонкий писк.
Резонник дёрнулся. Пластины на спине сдвинулись — сухой клац.
Я выключил питание. Поздно.
Оно смотрело на меня. Без глаз. Но я чувствовал взгляд.
Я развернулся и побежал к церкви. Ноги несли сами, броня мешала, рация била о грудь. Позади — быстрое, нечеловеческое клац-клац-клац.
Я влетел внутрь и захлопнул тяжёлые двери, закрепил балку.
Шаги снаружи. Лязг когтей по камню. Потом тишина.
Я сидел на холодном полу, прислонившись к колонне и переводил дыхание. В груди горело, но я остался жив.
Перед глазами всё ещё стояла его морда — разорванный пакет вместо лица, клешни, звук, будто кто-то клацает зубами в пустой комнате.
Я огляделся. Высокие готические окна, запах старого дерева и ладана, тяжёлый, но живой. Кто-то был здесь недавно.
На стене — фреска: фигура в капюшоне, в одной руке свет, в другой — карта. Лица не видно. Но я чувствовал, что уже видел этот образ.
В рюкзаке всё лежало аккуратно, будто я сам его собирал сотни раз, хотя не помнил ни одного. Блокнот, камера, батарейки, спички, фляга, рация и странная металлическая визитка с гербом и цифрой 519/4.
Я поднялся на крышу по старой деревянной лестнице. Один раз чуть не сорвался, но вцепился в перекладину и продолжил.
Когда вышел наверх — город открылся целиком.
Клетвиль лежал между горами: крыши, шпили, мостовые, абсолютная красота и абсолютная смерть. Ни движения. Ни дыма. Ни птиц. Город, сорванный с петли времени.
Рация ожила.
— Приём, 07. Задача: определить характер и масштаб разрушений объекта Клетвиль. Зафиксировать дату и возможные причины прекращения активности. Ответьте.
Я нажал кнопку.
— 07 на связи. Принято.
И смотрел на прекрасный мёртвый город.