Когда кровь поет

Глава 1, Часть 1: Между сном и предназначением

Я проснулась от запаха ладана и ещё чего-то — сухого, терпкого. Как у полевых цветов, которые Энара клала между страницами книг. Я тогда не умела читать, просто листала, глядя на волнистые строчки, а Энара говорила, что это — слова заклинаний, древние, даже старше нашего «замка». Мне нравилось представлять, будто они шевелятся, переползают с одной страницы на другую, ищут выход. Сейчас сбегут из книги мне на руки.

Тыльную сторону ладоней тянуло от выгравированных рун: будто я последнюю неделю провела в пустыне Завета или надела перчатки не в размер.

Я не сразу открыла глаза: слушала, как по гладкому полу скользят лёгкие шаги. Кто-то осторожно приподнял полог и поставил на подоконник миску с дымящейся жидкостью. Ветра не было, но ткань колыхалась, и воздух дрожал. Резкий запах отвара легко проникал всюду, обволакивал. Еще секунда — и он станет плотным, вязким, насыщенным. От спокойствия полудремы не осталось и следа.

Я знала — сегодня этот день. Надо встать. Надо начинать готовиться.

Но я лежала с закрытыми глазами, потому что знала: пока я не двигаюсь, они не будут меня трогать. Как будто я всё ещё была маленькой девочкой, играла в прятки — и верила, что если накрыться покрывалом, мир исчезнет.

Ладан резал нос. Я поморщилась. Мгновение все раздражало — и полог, и край подушки под щекой, и даже собственные мысли. Безумно хотелось остановить момент между сном и тем, что начнётся потом.

— Госпожа? — Лара, старшая служанка. — Пора вставать. Жрица уже пришла.

Я открыла глаза.

Потолок — узор из нитей, напоминающий солнце. Я его с детства не любила, он всегда казался слишком вычурным. Как будто даже это изображение что-то от меня требует и безмолвно намекает.

Лара протянула халат, и я молча накинула его: тяжёлый, в ткань вшиты руны — так положено. Чтобы всё прошло как надо.

— Вы хорошо выглядите, госпожа, — сказала она. Ровным голосом.

Я тихо и грустно кивнула. Был бы сегодня другой день, даже поблагодарила бы за комплимент.

Вошли младшие, принесли зеркала и поставили полукругом. В середине — я. Больше отрицать и саботировать было невозможно, и я покорно уставилась на собственную физиономию.

Волосы кто-то уже успел пригладить и стянуть назад — туго, так что тянуло кожу на висках. Лицо спокойное. Кожа чуть светлее обычного — вчера велели выпить настой — горький, травяной, он оставлял терпкий вкус на языке. Сказали, это меня успокоит. Я выпила — толку спорить со служанками? Меня они не послушают, лишь удивяться внезапному бунту. Как если бы буренка на ферме внезапно пошла войной на рабочих, отказалась жевать сено и решила уйти жить в лес. Вот и я также.

Щёки чуть щипало от утреннего холода, горелки еще не успели нагреть комнату до конца. Жрица экономила, и на ночь их отключали. Да еще кто-то из младших открывал окно, потом поспешно закрыл, оставив тонкую щель. Я чувствовала, как оттуда тянет. Пришлось давить в себе глупый порыв рвануть к окну и выпрыгнуть оттуда. Грохнуться с пятого этажа: не лучшая идея, а полностью воплотить крылья у меня так и не получилось.

Служанка поправила плечо халата — рука скользнула по ткани, почти не касаясь. Запах её ладоней перебил ладан — мокрые листья, мята, немного золы. Я машинально вдохнула поглубже, и сразу кольнуло в груди.

Всё шло по привычной схеме: ритуальные фразы, проверка застёжек, руны. И всё равно казалось, будто я куда-то опаздываю. Не туда, где жрица. Куда-то ещё.

Я смотрела себе в глаза. Успокойся и не думай, Элиора. Представь, что это все происходит не с тобой. Так будет проще.

Сестра тоже когда-то так смотрела. До того, как её увели. Мне было четырнадцать. Ей — девятнадцать. Она пропала по пути, так и не «выполнив свое предназначение», о чем мне не переставали намекать.

Иногда, если смотреть на себя в темноте и чуть сбоку, кажется, что из зеркальной глади улыбается Энара.

— Жрица ждёт, — напомнила Лара.

Я встала. Пол каменный, прохладный, и после моих бесконечных жалоб его накрыль ковром. Вот только сейчас я бы лучше поджимала ступни, пробираясь по старинным валунам: тогда можно было бы отвлечься на что-то простое и телесное — и не думать. Хоть руку кинжалом рань, честное слово! Впрочем нет, нельзя: поврежу кожу — нарушу рисунок рун. и Жрица устроит мне показательную порку.

Мы шли по коридору. Молча. Как вели когда-то Эн… Стоп. Не думать об этом. Вообще не думать!

Свет, пробивавшийся сквозь витражи, раскрашивал коричневые камни красным, желтым и зеленым. На полу и стенах плясали драконьи тени. На одной из панелей был изображён Лаэн, Первый Обращённый — человек, придумавший всю эту свистопляску. Его кровь, говорили, до сих пор лежала в Хранилище.

В детстве, когда я еще пережила по поводу собственных данных, мне все хотелось узнать: больше у меня сил или меньше, чем у Первого? Сейчас такие идеи вызывали смех. Я уродилась не слишком способной: недостаточно, чтобы я летать или плеваться пламенем. Но вот на продолжение рода, по задумчивым замечаниям Жрицы, должно было хватить.

Поэтому меня и оставили жить, и даже учили до совершеннолетия.

Неделю назад меня увезли из спальни на третьем этаже в нижний корпус, в комнату без окон, где жрица и две служанки три дня кряду втирали в кожу масла, начитывали формулы, измеряли ритм дыхания и устанавливали реакцию на разные виды артефактов. Еду приносили в глиняной посуде, воду не давали, только отвар. Волосы промывали раствором из мха и чего-то вонючего. Я бы пожаловалась, если не понимала, что это просто глупо. Скаковая лошадь ведь не жалуется, что для нее готовят сбрую? Вот и ты не жалуйся.

Потом началась подготовка к самой церемонии. Мне показали схему шагов, повторили последовательность фраз, выдали список допустимых слов и велели терпеть. Ещё один день ушёл на подбор украшений — не тех, что нравятся, а тех, что «отражают родовые параметры». Потом пришли портные. Примерка шла до ночи. Меня щупали, тянули, кололи булавками. Я стояла, как чучело, потому что шевелиться было нельзя.

Глава 1, Часть 2: Между сном и предназначением

Жрица ждала в зале под куполом. Там всегда было прохладно, и я поежилась. Даже в самые жаркие месяцы камень оставался влажным, и по стенам скользили капли конденсата. Никто никогда мне этого не подтвердждал, но ощущение, что «логово жрицы» — под землей, не покидало. Теперь уже на ковер рассчитывать не приходилось.

Не смотря на то, что помещение было огромным, мебели здесь было немного. Десяток постаментов вдоль стен, пара высоких канделябров у входа, низкий алтарь в центре, несколько сундуков у дальней стены и грубый каменный стол, на котором лежали свитки.

Когда однажды я забралась сюда по собственной воле — еще в детстве — то выяснила, что свитки и сундуки здесь валяются не постоянно. На распросы никто из служанок, конечно, не ответил, но мне и самой хватило сил догадаться, но появлялись и исчезали они вместе с Жрицей. Когда она приезжала в «замок» из негого «отпуска», то, видимо, привозила их с собой. Оставалась толкьо понять, что такое этот загадочный «отпуск»?

Жрица не обернулась. Стояла у алтаря, прислушиваясь к чему-то невидимому. На ней был привычный наряд — тяжёлый, сшитый из сатина и покрытый межными чешуйками. С прорезями, из которых выглядывали подвески, руны, зубцы. Капюшон полностью закрывал лицо. В этот момент я не могла сказать — кто она: человек или дракон. Насколько Жрица могла обратиться? Могла ли вообще? Но голос был живой, слегка хриплый от отваров, которые она пила вместо воды.

— Ты готова, Элиора? — спросила она, не поворачиваясь.

Я кивнула, но вслух не ответила. Горло пересохло.

— Хорошо, — Жрица поняла меня и так. — Садись. Как обычно, просто проверка.

Я опустилась на колени перед нишей, где пылал ровный, непривычно однозветный огонь. В кухне он отличался: красный у основания, он желтел ближе к верху, а на самом кончике и вовсе становился белым. Это же пламя такие мелочи не волновали, и он оставался равномерно бордовым, почти коричневым, куда не посмотри. Его не кормили ни углём, ни маслом — он горел по воле жрицы. А может, по воле чего-то древнее. Я смотрела на него, стараясь не думать, что он может отразиться в моих глазах.

— Протяни руки.

Я послушалась. Ладони дрожали — не от страха, а от слабости: за последние дни я почти не ела. Кисти сплошь покрывали руны и тонкие трещины — следы масел, что втирали в кожу.

Жрица дотронулась до моих пальцев кольцом с зубцами, поочерёдно нажимая на каждый сустав, словно проверяя, настоящие ли они.

— Огонь считывает, — сказала она. — Лучше не делать резких движений.

Я молчала.

— Ты не обязана любить то, что тебе суждено. Прими это как есть. Не бойся и не расстраивайся, все будет хорошо.

— Вы и Энаре так говорили?

— Произошел несчастный случай.

Жрица велела вытянуть ладони и положила что-то на них — горячее, гладкое, обтекаемое. Камень? Металл? Он слегка пульсировал. Почти как сердце.

— Держи, — сказала она. — Пока он тёплый.

Пауза. Только треск огня и моё дыхание.

— Сегодня, — продолжала жрица, — состоиться церемония. И ты отсюда уедешь. У тебя начнется совсем другая жизнь.

Я хотела что-то сказать — не возражение, нет, просто хоть что-то. Но не смогла. Горло перехватило, как будто кто-то в тот же миг зажал его изнутри. В голове всплыли обрывки старых снов: как я лечу над лесом, как сестра смеётся, стоя по колено в воде, как я прячусь в башне с книгой, пока Лара меня зовёт…

— Еще чуть-чуть, — прозвучал голос. — Осталось только посмотреть, нет ли повреждений.

Я склонилась. Жрица коснулась меня чем-то мокрым — тёплым и пахнущим железом. Я почувствовала, как жидкость стекает вниз, пересекает брови, сбегает к переносице. На миг мне показалось, что это кровь. Моя? Чья-то ещё? Или из того самого Хранилища?

— Встань, — сказала она. — И иди в зеркальный зал.

Я пошла. Не спрашивая, не оглядываясь. Всё, что могло болеть — уже болело. Надо было просто доплестить до соседней комнаты и подождать еще пятнадцать минут. Была надежда, что хоть на этом все закончится.

В зеркальном зале было светло. Здесь не пахло ни ладаном, ни мхом, ни отварами — только стеклом и пылью. Стены, потолок, даже пол — отражающие поверхности, сотканные из тончайших кристаллов. Каждое движение множилось. Я видела себя в десяти вариантах разом — в разных углах, под разными наклонами, с разной мимикой, даже когда не двигалась. Ни один образ не совпадал полностью. То глаза чуть шире, то рот напряжённее, то голова склонена иначе. Изображения всегда кончили рожи, будто издевались: «Вот ты. Вот — тоже ты. И ещё вот — ты. Но кто из вас настоящая?»

В центре стояло кресло — низкое, с высокой спинкой, обитое кожей. На нём лежал венец. Я знала, что это не настоящий: тот, который наденут, появится только во время церемонии. Этот — для примерки. Жрица не хочет пускать процесс на самотек, вот и все.

Служанки вошли бесшумно. Одна несла артефакт для считывания крови, другая — свиток для фиксации изменений. Они не смотрели мне в лицо. Только на руки, на лоб, на руны. Я села. Халат расправился по подлокотникам, словно сам знал, как должен лежать.

Они начали произносить формулы. Я молчала. Пусть будет, как будет. Хотелось только, чтобы копии наконец замерли — и исчезли.

Но отражения не исчезали. Они жили своей жизнью — шевелились, моргали не в такт, чуть поворачивали головы, будто что-то обсуждали между собой. Я старалась не смотреть, но взгляд всё равно цеплялся: за себя с опущенными плечами, за себя с дерганым вдохом, за себя — чужую, уверенную, такую, которой я никогда не была.

— Несовпадения значительны, — тихо сказала одна из служанок. — Возможно, эффект преломления.

— Или сопротивление, — откликнулась вторая. — Уровень аурического дрожания выше нормы.

Они обменялись взглядами, и мне стало холодно. Не физически — глубже. Как будто всё, что я скрывала, сейчас высветилось на стенах, раскрошилось по зеркалам. Как будто эти тысячи Элиор вдруг поняли, что я сделала.