Когда молчит океан. Право на голос.

Пролог.

Пролог

Елена О’Коннор всегда знала, что мир держится не на справедливости, а на формулировках.
Формулировки — это кости. На них крепится политика, к ним пришиваются цифры, ими обматывают упрямство, ими же прячут страх. Удачная фраза может остановить конфликт, неудачная — начать войну. Она не была романтиком, который верит в «добрые намерения». Она была человеком системы, в которой намерения меряют последствиями.
Ей было пятьдесят, и она выглядела так, как выглядят люди, у которых нет времени стареть: подтянуто, собранно, с осторожной аккуратностью во всём — от идеально сидящего пиджака до тишины в голосе. Тишина, кстати, была её главным украшением. В отличие от многих, она не заполняла паузы словами. Она заполняла их смыслом.
Кабинет пах сухой бумагой, крепким кофе и электрическим нагревом техники — привычный запах рабочего утра, когда город ещё в полусне, а ты уже живёшь на скорости, недоступной обычному человеку. На столе — тонкая стопка распечаток, планшет, ноутбук, чашка без рисунка. Всё стояло так, будто любая мелочь могла стать решающим фактором. Елена никогда не говорила «я люблю порядок», но порядок любил её.
На экране — графики. Столбики, линии, процентные волны. Для других — «экономика», для неё — язык, на котором разговаривает реальность. Если ты умеешь читать этот язык, тебе не нужно верить на слово. Ты видишь: где врёт статистика, где лукавит политика, где человек отступает, хотя говорит «вперёд».
Она пролистала ещё раз презентацию, не вчитываясь — не было необходимости. Всё уже жило в голове. Проверяла не цифры, проверяла интонацию. В дипломатии интонация важнее правоты.
Зазвонил внутренний телефон.
— Елена Сергеевна, — голос помощника был ровный, но с едва заметной ноткой предутренней тревоги. — Делегация на месте. Брифинг через семь минут. Пресс-служба просит согласовать формулировку по компенсационному механизму. И ещё: аналитики прислали уточнение по рискам во втором квартале.
— Пишите пресс-службе: «механизм стабилизации», — ответила Елена. — Никаких «компенсаций». И уберите из текста слово «вынуждены». Мы не вынуждены. Мы рассчитываем.
Пауза. Перо на другом конце трубки царапнуло бумагу.
— Принял. Риски?
— Риски не «во втором квартале». Риски всегда «в горизонте планирования». Пусть переформулируют. И добавьте один слайд про логистику — коротко, без эмоций.
— Да, Елена Сергеевна.
Она отключила связь и на секунду, почти украдкой, посмотрела на своё отражение в тёмном стекле шкафа. Лицо было усталым, но не слабым. Слабость она себе не разрешала. Не потому, что «железная». Потому что когда-то очень давно слабость некому было подхватить.
Дед, Сергей Петрович, любил повторять: «Сначала мозг, потом чувства. Чувства пригодятся, когда всё будет в порядке». Он был военным до костей. У него был тяжёлый взгляд и тёплые руки — тёплые всегда, даже зимой, как у людей, которые умеют держать огонь внутри. Он не говорил с ней о «женской судьбе», не рассказывал сказок. Он учил выживать. Узлы, сеть, силки, как развести огонь в мокром лесу, как не показать страх, когда на тебя смотрят.
«Если ты умеешь завязать узел, ты уже не пропадёшь», — говорил он, затягивая на шнуре аккуратную петлю. Елена тогда не понимала, как узлы связаны с дипломатией. Потом поняла: связаны напрямую. Договор — это узел. Слова — верёвка. Чуть ослабил — разойдётся. Перетянул — порвётся. И обоих виноватых найдут быстро.
Она поднялась, накинула пиджак, взяла папку. Не потому что она была нужна, а потому что людям нравится видеть предметы власти: папка, подпись, печать, папка снова. Люди успокаиваются, когда всё похоже на привычный ритуал.
В зале брифинга свет был мягким, «нейтральным», как любят дизайнеры власти. За длинным столом сидели люди с разными акцентами, разными улыбками, разными глазами. Переводчики на местах. Вода в бутылках. Микрофоны. Короткий шум, который всегда бывает перед началом — как возня в клетке, когда звери ещё не знают, кого сегодня кормят.
Елена села так, чтобы видеть всех. Не в центре — центр делает тебя мишенью. Не с краю — край делает тебя статистом. Ей не нужны были ни культ, ни тень. Ей нужен был контроль.
— Доброе утро, — сказала она, и голос её был ровным, чуть тёплым — настолько, насколько это безопасно. — Начнём с краткого обзора макроэкономических показателей и перейдём к логистике и энергетике.
Она говорила двадцать минут. Без пафоса, без угроз. Только факты и смысл. Смыслом она умела давить сильнее, чем люди криком.
Потом начались вопросы — те самые, где под вопросом прячется требование, а под требованием — проверка. Проверка на слабость, на растерянность, на то, готова ли ты «сдать угол».
— Вы предлагаете пересмотреть условия… — начал один из них, улыбаясь слишком вежливо.
Елена слегка наклонила голову — жест, которым она как будто подтверждала важность вопроса, но на самом деле отмечала: «я слышу попытку».
— Я предлагаю уточнить рамки, — ответила она. — Рамки удерживают систему от хаоса. И дают всем предсказуемость.
Ей нравилось слово «предсказуемость». В нём было что-то почти интимное: обещание, что завтра будет похоже на сегодня. Для многих людей это скука. Для неё — роскошь.
Когда брифинг закончился, они пожали руки, обменялись улыбками и вежливыми фразами — как будто всё было легко. Елена знала: легко никогда не бывает. Легко — это когда тебя уже продавили, а ты ещё думаешь, что стоишь.
Она вышла в коридор, где пахло кофе и чужими духами, и наконец позволила себе одну секунду тишины. Внутри — пусто и ровно. Как на идеально натянутой струне. Слишком натянутой.
Телефон завибрировал. На экране высветилось имя сестры.
Елена почти не вздохнула — просто перенесла внутренний вес с одной ноги на другую, как человек, который готовится к дополнительному раунду.
— Лена, ты где? — сестра говорила быстро, взволнованно. — Ты помнишь, что обещала заехать? Дети тебя ждут. Артём весь день повторяет, Марта уже надулась так, что я её боюсь.
— Помню, — ответила Елена. — Буду к семи.
— Только не в девять, как прошлый раз. Они уснут, и ты опять будешь стоять в коридоре, как призрак.
Елена усмехнулась. Сестра умела попадать в цель.
— Я не призрак. Я просто работаю.
— Ты всегда работаешь, Лен. — Сестра замолчала на секунду, будто выбирала слова. — Ты же… ты же всё равно одна. Прости. Я не то…
Елена почувствовала знакомый укол. Не боль — раздражение. Жалость. Жалость — это когда тебе предлагают роль слабого человека, а ты всю жизнь строил себя не слабым, потому что иначе тебя раздавят.
— Я не одна, — спокойно сказала Елена. — У меня есть я. И этого достаточно.
Сестра вздохнула.
— Я знаю. Приезжай. Им правда важно.
Вот «важно» — слово, с которым Елена не спорила. Важное она уважала.
К семи она действительно приехала.
Квартира сестры пахла домашней едой и детской жизнью: игрушки, книги, следы пластилина на столе. Елена привезла подарки — не куклу и не машинку, а то, что казалось ей правильным: Мартe — книгу с иллюстрациями, Артёму — модель корабля для сборки. Она всегда дарила «умное». Она не умела по-другому.
Дети налетели на неё шумно, искренне, без дипломатии.
Артём прочитал стих, сбиваясь на середине, но отчаянно стараясь — и в этот момент Елена почувствовала, как что-то внутри становится мягче, будто её собственная строгость на секунду отпустила узел.
Марта забралась к ней на колени и заявила:
— Тётя Лена, ты как мама. Только ты не ругаешься.
Сестра прыснула в кулак, Артём прыснул вслед, а Елена едва заметно улыбнулась.
— Я бы ругалась, — сказала она сухо, — если бы знала, как.
Марта расхохоталась, будто это было гениально.
И вот тут, среди детского смеха, Елена поймала себя на мысли, которая всегда приходила рядом с чужими детьми: она любит их — честно. Но своих… своих она боялась.
Она боялась не детей. Она боялась самой идеи, что кто-то будет зависеть от неё ежедневно, круглосуточно. Боялась ответственности, в которой нельзя «переговорить», нельзя «сдвинуть срок», нельзя «пересогласовать». Боялась — потому что жизнь научила: всё, что любишь, уязвимо. Всё, что уязвимо, может быть потеряно. А терять она больше не хотела.
В девять она уехала. Сестра на лестничной клетке тихо сказала:
— Ты бы была хорошей мамой, Лен.
Елена не ответила. Потому что спорить было бессмысленно. И потому что от этой фразы внутри становилось слишком шумно.
Город ночью был другим. Не деловым, не громким. Спокойным, почти пустым. В машине играло радио — тихо, фоном. Елена ехала по знакомым улицам, которые ночью казались чужими: витрины гасли, окна светились редкими квадратами, как точки на карте.
Она могла бы поехать домой сразу. Но вместо этого свернула к воде.
Москва-река текла тёмной полосой. Вода в городе всегда кажется несчастной: её зажимают в берега, её заставляют жить по правилам. Но даже такая вода умеет говорить, если умеешь слушать.
Елена вышла из машины и подошла к набережной. Воздух был влажный, холодный, пах мокрым камнем. Где-то вдали прошумела машина. Остальное — тишина.
Тишина была густой. Тишина была почти приятной.
И в этой тишине она вдруг ясно вспомнила океан.
Ирландия. Западное побережье. Скалы. Ветер, который режет лицо, будто проверяет на право стоять. Вода — бесконечная, тяжёлая, взрослая. Тогда она стояла на утёсе во время рабочей поездки, слушала гул волн и думала: океан — не про романтику. Океан — про решения. Он не торопится, но всегда берёт своё.
Елена сжала пальцы на перилах и усмехнулась самой себе.
— Право на голос… — прошептала она, потому что говорить вслух здесь было безопасно. — Забавно. У меня всегда был голос.
И тут же поймала вторую мысль — более честную: голос у неё был, но не для себя. Она говорила, когда надо. Молчала, когда выгодно. И почти никогда не говорила то, что действительно чувствует.
Телефон снова вибрировал — рабочий номер, короткие инструкции, завтрашний ранний созвон, уточнение по документам. Елена ответила автоматом, как человек, который не умеет выключаться. Потом отключила и посмотрела на воду.
Ей вдруг захотелось домой к сестре. Не в смысле «жить вместе». Просто… туда, где тепло и смех, и где тебя ждут не как функцию.
Она вернулась в машину и поехала.
Дорога была мокрой. Фонари отражались в асфальте длинными размытыми полосами, как на плохой фотографии. Елена держала руль крепко — привычка тех, кто не доверяет судьбе. Дед учил: «Руку держи, глаз держи, голову держи». Она держала.
На перекрёстке кто-то вылетел слишком быстро. Елена увидела фары — резкий свет, как удар. Время стало вязким, тягучим, будто воздух превратился в воду. Она нажала тормоз, руль дёрнулся, колёса поехали по скользкому, и в этот момент Елена успела подумать только одно — очень простое, очень человеческое:
«Только бы не больно».
Удар пришёл сбоку. Потом ещё один. Мир перевернулся. Металл скрипнул, стекло звякнуло, воздух наполнился запахом резины и чего-то горького. Елена попыталась вдохнуть — и не поняла, вдохнула ли. Всё стало неважным.
Свет мигнул — и исчез.
Тишина накрыла мгновенно.
Но в этой тишине было не пусто.
Где-то далеко, очень далеко, а потом всё ближе, ближе… слышался гул.
Не городской. Не автомобильный.
Глубокий, тяжёлый, как дыхание огромного зверя.
Елена не успела ни испугаться, ни удивиться.
Последнее, что она почувствовала, — холод, который поднимался снизу, как вода.
И солёный запах, которого не может быть в Москве.
А потом мир окончательно провалился, как проваливается под ногами ледяная кромка — без предупреждения, без шанса договориться.
И океан молчал.

Глава 1.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, как будто кто-то тянул её из глубины не верёвкой, а мокрой тканью — тяжело, вязко, с сопротивлением.
Сначала был холод.
Не тот холод, к которому привыкаешь в городе, когда мёрзнут пальцы или зябнет кожа под пальто. Этот холод был внутри. Он сидел в костях, в пояснице, между лопаток, под коленями. Он не щипал — он давил, как сырая земля, на которой лежат слишком долго.
Потом пришёл запах.
Резкий, непривычный, сразу врезающийся в горло. Дым. Соль. Рыба. Прелая трава. И ещё что-то кислое, металлическое, от чего желудок сжался сам по себе. Елена попыталась вдохнуть глубже — и закашлялась, но кашель вышел странным, глухим, будто не из горла, а из груди.
Она открыла глаза.
Свет был тусклый, серо-жёлтый, словно солнце пробивалось через грязную ткань. Потолок нависал низко, давя. Он был кривой, неровный, сложенный из досок и чего-то похожего на солому. Между щелями виднелись тёмные полосы — небо? дым? Она не сразу поняла.
Елена моргнула. Потом ещё раз.
«Это не больница».
Мысль была спокойной, почти отстранённой. Мозг, как учили годы аналитики, начал фиксировать факты, потому что паника — это роскошь, которую нельзя себе позволить.
Пол под ней был твёрдый. Не плитка. Не линолеум. Земля. Утоптанная, холодная, с мелкими камешками, которые больно впивались в спину. На щеке что-то липло — она повернула голову и почувствовала, как к коже прилипает пыль и сажа.
Она попыталась приподняться.
Тело отозвалось болью сразу, без предупреждения. Резко, жёстко, так, что перед глазами на секунду вспыхнули белые пятна. Боль шла снизу, от живота и бёдер, поднималась вверх, заставляя дыхание сбиться. Елена замерла, стиснув зубы.
«Стоп. Не дёргаться».
Она лежала и дышала медленно, считая вдохи. Один. Два. Три. Дед учил именно так — сначала дыхание, потом всё остальное.
Когда боль немного отступила, пришло ощущение чуждости.
Руки. Они были её — и не её одновременно. Кожа грубее, чем она привыкла. На ладонях — царапины, въевшаяся грязь. Ногти короткие, неровные, обломанные. Запястья тоньше. Пальцы — длинные, но не ухоженные.
Она подняла руку к лицу — и увидела тёмные пятна на коже. Синяки. Засохшая кровь.
Память не подсовывала ничего, что могло бы это объяснить.
Елена сглотнула и попыталась сказать:
— Где я?..
Горло сжалось.
Звук не вышел.
Вообще.
Не хрип, не шёпот — ничего. Только воздух, вырвавшийся изо рта, холодный и пустой.
Елена резко села, забыв про осторожность.
Боль ударила снова, сильнее, но теперь её перекрыло другое — паническое, животное ощущение: она не может говорить.
Она попробовала ещё раз. С усилием, почти приказом телу:
— Эй…
Ничего.
Горло будто было залито чем-то густым, тяжёлым, неподвижным. Она коснулась его рукой — кожа тёплая, пульс есть. Всё на месте. Но между мыслью и звуком — пустота.
Сердце забилось быстрее. Не истерично, нет — глухо, тяжело, как перед ударом.
«Спокойно. Это может быть шок».
Она знала это слово. Знала симптомы. Но знание не помогало, когда собственное тело вдруг отказывалось подчиняться.
Она огляделась внимательнее.
Помещение было маленьким. Лачуга — другого слова не находилось. Низкие стены, сложенные из камня и дерева, щели заткнуты тряпьём. В углу — связки шкур, потемневших от сырости. Рядом — грубый сундук, тяжёлый, с железными полосами. У стены — котелок, закопчённый, будто им пользовались не раз, но давно. Камни, сложенные полукругом — зачаток очага.
Всё выглядело бедно. Не «деревенски», не «старинно» — именно бедно. На уровне выживания.
И вдруг она поняла, что слышит.
За стеной — глухой, ритмичный шум. Не машина. Не вентиляция. Не город. Это был звук воды. Тяжёлой, большой. Она наклонила голову, прислушалась — и сердце неприятно дёрнулось.
Это был океан.
Не река. Не озеро. Океан дышал иначе — глубже, шире, с равнодушной мощью, от которой по коже шёл холодок.
Елена снова попробовала встать. На этот раз осторожнее. Она перевернулась на бок, опёрлась на локоть, затем на колени. Тело дрожало, но держало. Ноги были слабыми, но послушными.
И тут она увидела кровь.
Следы на полу. Смазанные, тёмные. И поняла, откуда та боль.
Память не дала картинок — но тело знало. Знало слишком хорошо.
Елена сжала губы так сильно, что почувствовала вкус железа. Не закричала. Не застонала. Внутри поднялась злость — холодная, концентрированная. Та самая, что в переговорах позволяет не уступать ни миллиметра.
«Жива. Значит, дальше».
Она перевела взгляд на сундук — и замерла.
Крышка едва заметно дрогнула.
Не показалось. Дрогнула ещё раз, почти незаметно, будто кто-то внутри боялся пошевелиться.
Елена застыла, не дыша.
Третье движение было сильнее. И — тихий, придушенный звук. Всхлип.
Ребёнок.
Елена не думала. Она действовала.
Подползла ближе, игнорируя боль, положила ладонь на крышку сундука. Дерево было холодным. Сырость въелась в него, как в кости старика.
Она медленно приподняла крышку.
Внутри, среди тряпья и старых шкур, сидела девочка.
Лет десяти, не больше. Худенькая, растрёпанная, с лицом, перепачканным грязью и слезами. Глаза — огромные, слишком взрослые для такого маленького лица. Она смотрела на Елену и не кричала. Просто дрожала.
— Ма… — вырвалось у неё едва слышно.
Елена резко вдохнула.
Это слово ударило сильнее любой боли.
Она не была матерью. Никогда. У неё не было этого опыта, не было привычки, не было готовых реакций. Но в этот момент внутри что-то щёлкнуло, как защёлка, и мир вдруг стал проще: этого ребёнка нужно защитить.
Елена протянула руку и осторожно коснулась девочкиных волос. Девочка вздрогнула — и тут же прижалась к ладони, как к якорю.
— Тсс… — попыталась сказать Елена.
Звука не было. Но жест — палец к губам — сработал. Девочка кивнула, судорожно, слишком быстро.
И тут дверь распахнулась.
В лачугу ворвался ветер — солёный, влажный, холодный. Вместе с ветром — подросток.
Высокий, худой, лет пятнадцати. Волосы мокрые, на лице — грязь и тревога. В руках — охапка хвороста. Он замер на пороге, увидев сцену: Елена на коленях, открытый сундук, девочка внутри.
— Ма… — слово застряло у него в горле. — Мама?!
Он бросил хворост и сделал шаг вперёд — потом резко остановился, будто боялся подойти слишком близко. Его взгляд скользнул по её лицу, по синякам, по крови, по дрожащим рукам.
— Ты… — он сглотнул. — Ты жива?
Елена кивнула.
— Кто это сделал? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько ярости, что она почти физически почувствовала её.
Она открыла рот — и снова ничего.
Мальчик побледнел.
— Ты не можешь говорить?..
Елена медленно мотнула головой. Потом жестом показала на дверь: «закрой».
Он понял мгновенно. Захлопнул дверь, подпер её жердью. Вернулся, сел на корточки напротив, смотрел напряжённо, будто ждал приказа.
Она оглядела его внимательнее. Плечи узкие, но движения уверенные. Взгляд — цепкий. Такой ребёнок не ломается первым. Такой выживает.
Хорошо.
Елена жестами показала: «Вода?»
— Есть немного дождевой… — ответил он тихо. — В бочке. Грязная.
Она кивнула: подойдёт.
Жест: «Огонь».
— Кремень был у отца… — мальчик запнулся. — Его лодка… она пришла пустая.
Елена на секунду закрыла глаза.
Муж. Отец. Пропал в море.
Океан за стеной глухо ударил о скалы, словно подтвердив.
Она показала руками: трение. Палочка. Сухая трава.
Мальчик моргнул.
— Так можно?..
Она кивнула.
Он занялся делом. А Елена повернулась к девочке.
— Как тебя зовут? — спросила она мысленно и показала на себя, потом на девочку.
— Нора, — прошептала та.
Нора. Елена запомнила.
Потом показала на мальчика.
— Финн, — ответил он сам, не отрываясь от хвороста.
Ещё один узел встал на своё место.
Когда наконец вспыхнул огонь — маленький, слабый, но настоящий — Елена почувствовала странное облегчение. Огонь всегда означал жизнь. Дед был прав.
Она поднялась, опираясь на стену, и впервые полностью осознала: она здесь надолго.
Не на переговорах. Не в командировке. А здесь — в лачуге, у океана, с двумя детьми, без голоса.
И океан молчал.


Огонь трещал неровно, будто сам не был уверен, что имеет право здесь гореть.
Елена сидела на низком камне у очага и смотрела на пламя, не отрываясь. Смотрела не потому, что оно было красивым, — ей нужно было зацепиться за что-то устойчивое. Огонь был таким якорем: живой, настоящий, подчиняющийся законам, которые она понимала. Есть воздух — горит. Нет воздуха — гаснет. Всё просто. Всё честно.
Внутри у неё по-прежнему было пусто и глухо, как после удара. Не истерика — ступор. Тот самый, профессиональный, когда мозг отсекает эмоции и начинает раскладывать происходящее по полочкам.
Она здесь.
Она жива.
Она не может говорить.
У неё двое детей.
Последний пункт был самым тяжёлым. Не потому, что дети — бремя. Потому что ответственность за них нельзя было переложить ни на кого. Здесь не было системы, государства, социальной защиты, переговоров. Здесь был океан, холод и чужая жизнь.
Елена медленно подняла взгляд и посмотрела на детей.
Мальчик — Финн — стоял чуть в стороне, напряжённый, как натянутая струна. Худой, высокий для своего возраста, плечи уже начали расширяться, но тело ещё подростковое, угловатое. Лицо обветренное, с резкими скулами, губы потрескавшиеся. Глаза — тёмные, внимательные, слишком серьёзные. Он смотрел не на неё — он смотрел вокруг, на стены, на дверь, на очаг, будто проверял, всё ли на месте, всё ли безопасно. Привычка. Не детская.
Девочка — Нора — сидела ближе к Елене, почти прижимаясь боком. Маленькая, худенькая, плечи острые под грубой тканью. Волосы спутанные, в них застряла солома. На лице — разводы грязи и слёз. Она не плакала сейчас, но вся была собрана в один сплошной комок напряжения, готовый в любой момент распасться.
Елена осторожно протянула руку и провела ладонью по спине девочки — медленно, сверху вниз, так, как когда-то делала её сестра с Мартой, когда та пугалась. Нора вздрогнула, но не отстранилась. Напротив — чуть сильнее прижалась.
Хорошо. Значит, контакт есть.
Елена не смотрела на неё сверху вниз, не нависала. Она села ниже, чтобы быть на одном уровне, и мягко притянула девочку к себе, позволив той уткнуться лбом ей в плечо. Нора судорожно выдохнула и замерла, будто боялась пошевелиться и разрушить это хрупкое ощущение безопасности.
Елена закрыла глаза на секунду.
«Если бы это были Артём и Марта…»
Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Если бы племянники оказались в таком месте — грязные, голодные, перепуганные — смогла бы она развернуться и уйти, думая только о себе? Ответ был мгновенным и неприятным: нет. Никогда.
Значит, и этих она не оставит. По крайней мере — не сейчас. По крайней мере — пока не разберётся.
Она снова включила анализ.
Лачуга. Камень и дерево. Очаг примитивный. Сундук тяжёлый, добротный — не самодельный. Значит, когда-то здесь было лучше. Сети у стены — порванные, но настоящие. Лодка, которую она мельком видела снаружи, — морская. Значит, поселение при океане. Рыбацкое. Бедное.
Одежда на детях — грубая, явно не новая, но чиненная. Значит, мать здесь была. Жила. Заботилась, насколько могла.
Она — эта женщина, в чьём теле теперь Елена, — не была безразличной. Иначе девочку не спрятали бы в сундук. Это был осознанный поступок. Последний. Спасти хоть одного.
Елена сжала пальцы. Коротко. До боли.
«Хорошо. Принято».
Следующая задача — тело.
Она чувствовала себя грязной не в переносном, а в самом прямом смысле. Кожа липла, волосы слиплись, между лопаток тянуло от засохшей пота и крови. Это не было брезгливостью — это было ощущение уязвимости. Грязное тело хуже держит тепло, хуже заживает, хуже сопротивляется.
Елена жестом показала Финну на бочку у стены — тёмную, кривую, наполовину заполненную дождевой водой.
Он кивнул.
— Воды мало, — сказал он тихо. — Но… можно немного.
Она показала: «Хватит».
Подошла к бочке, зачерпнула воду ладонями и осторожно умыла лицо. Вода была холодная, мутная, пахла деревом и застоявшейся сыростью. Она скривилась, но продолжила — медленно, тщательно, смывая грязь, кровь, липкое ощущение чужого тела.
Потом — руки. Шея. Насколько позволяла одежда — всё остальное. Каждое движение отзывалось болью, но боль была терпимой. Привычной. Дед учил: если можешь терпеть — значит, живёшь.
Нора всё это время не отрывала от неё взгляда.
Елена снова села к очагу и жестом подозвала девочку. Та подошла неуверенно, оглядываясь на брата, и Елена снова обняла её — не крепко, не собственнически, а так, чтобы ребёнок чувствовал: её держат, но не ловят.
Финн тем временем копался в углу, потом подошёл с миской.
В миске было… ничего красивого.
Вода. Пара плавающих в ней луковых шкурок. Один маленький клубень картофеля, разрезанный на несколько частей. Рыбья голова — явно от солёной селёдки, вываренная до серого цвета.
Елена посмотрела — и внутренне фыркнула.
«Лучше бы зайца съели».
Мысль была сухая, практичная, без жалости. Она сразу поняла: питательности в этом почти нет. Это не еда — это иллюзия еды.
Финн, заметив её взгляд, смутился.
— Я… я обменял, — сказал он быстро, будто оправдывался. — Зайца. Один мужик… сказал, что картошка — это хорошо для Норы. И лук… от простуды.
Елена медленно кивнула.
Она не осуждала. Он сделал лучшее, что мог, исходя из своего опыта. Но опыт у него был детский. И это нужно было менять.
Она жестом показала: «Дети — едят». Себя — отодвинула рукой.
Финн нахмурился:
— А ты?
Елена отрицательно покачала головой.
Не сейчас. Она знала: эту бурду она есть не сможет. Не потому что привередлива. Потому что организм после травмы не примет такое. Она лучше потерпит.
Она снова сосредоточилась на главном.
Где она?
И когда она это поняла — по-настоящему, глубоко — внутри впервые за всё время поднялась волна настоящего ужаса.
Это не декорация.
Это не больничный бред.
Это не сон.
Это другой мир. Другое время.
Она не видела ни одного признака современности. Ни металла, ни стекла, ни пластика. Только камень, дерево, ткань, огонь. Даже слова Финна — простые, старые, будто язык ещё не оброс привычными ей интонациями.
Значит, первое: понять, где и когда она.
Второе: понять, кто она здесь.
Третье: понять, можно ли вернуться.
Она посмотрела на детей.
И тут же поняла: даже если можно — не сразу. Этих двоих она не бросит. Не сможет. Не после того, как держала Нору на руках. Не после того, как увидела, как Финн держится, потому что иначе нельзя.
Елена закрыла глаза и прислонилась затылком к холодной стене.
Тело ломило. Голова гудела. Голос по-прежнему был заперт где-то внутри, как дверь без ключа.
Но она была жива.
И этого было достаточно, чтобы начать.
Она открыла глаза и посмотрела на огонь.
«Хорошо, — сказала она себе беззвучно. — Сначала — выжить. Потом — разобраться. Потом — решать».
И океан за стеной снова ударил о скалы — тяжело, глухо, будто смеялся.