Когда падают демоны

ЧАСТЬ I. ПАДЕНИЕ Глава 1. Жажда власти.

Преисподняя никогда не была тиха. Она дышала — медленно, глубоко, будто гигантский зверь, прикованный к самому основанию мироздания. Каменные своды дворца Люцифера пульсировали жаром, огненные реки внизу текли не по законам физики, а по воле того, кто сидел на троне. Здесь не существовало времени в привычном смертным смысле — лишь вечность, разделённая на эпохи власти и крови.

Моамон шёл по залу уверенно, не кланяясь. Его шаги были спокойны, почти ленивы, но внутри клокотало нетерпение. Он ненавидел этот путь — длинный коридор из обсидиана, стены которого хранили крики падших ангелов и демонов, осмелившихся когда-то спорить с хозяином Ада. Сегодня он пришёл не просить. Он пришёл предлагать.

Люцифер восседал на троне, вырезанном из костей первых грешников. Его крылья, когда-то ослепительно белые, теперь были цвета угля, но всё ещё внушали благоговейный страх. Лицо его оставалось прекрасным и холодным, как у статуи божества, утратившего милосердие.

Моамон остановился в нескольких шагах от трона.

— Ты звал, — сказал он.

Люцифер не ответил. Он рассматривал что-то перед собой, будто Моамона в зале не существовало. Как всегда, владыка позволял тишине делать половину работы.

— Если ты надеялся, что я стану ждать, — добавил Моамон, — то зря.

— Ты всегда спешишь, — наконец произнёс Люцифер. — Это твоя главная слабость.

— Моя слабость — твоя нерешительность, отец. - Он сделал шаг вперёд. Пламя взметнулось выше, но тут же погасло — словно кто-то невидимый приказал ему отступить.

Некоторые демоны вздрогнули. Один отвернулся. Другой медленно сжал когти, будто готовясь к худшему. По залу прокатилась волна напряжения.

Люцифер поднял взгляд.

— Ты пришёл спорить или просить?

Моамон вдохнул. Воздух был густым, тяжёлым — Ад слушал.

— Мир людей перестал быть ареной выбора, — сказал он. — Они больше не решают, кем быть. Они выбирают, что выгоднее.

Он прошёлся вдоль зала, не отрывая взгляда от трона. Камень под ногами отзывался глухим эхом.

— Мы шепчем им веками, — продолжал он. — А они научились использовать наши шёпоты как инструменты. Они грешат без вкуса, без страха. Это оскорбление.

Люцифер встал.
Тень от его крыльев накрыла половину зала.

— И ты предлагаешь взять их силой, — сказал он.

— Я предлагаю взять ответственность, — ответил Моамон и остановился. — За результат.

Он повернулся лицом к Люциферу.

— Порядок лучше иллюзии свободы. Контроль честнее лицемерия. Если система не работает — её ломают и собирают заново.

Люцифер спустился с трона. Каждый его шаг заставлял камень трескаться, будто сам Ад подстраивался под его волю.

— Ты говоришь, как архитектор, — сказал он. — Но забываешь, что миры — не здания. Они живые.

Моамон пожал плечами.

— Всё живое умирает, если гниёт слишком долго.

Он не отступил, когда Люцифер оказался совсем близко. Их разделяло всего несколько шагов — и века власти.

— Ты хочешь повторить моё падение, — сказал Люцифер.

— Нет, — спокойно ответил Моамон. — Я хочу исправить твою ошибку.

В следующий миг воздух сжался.
Моамона отбросило назад и впечатало в пол. Камень под ним раскололся, огонь хлынул в трещины. Он упёрся ладонями, пытаясь подняться, но давление усилилось, будто сама реальность прижимала его к земле.

— Ты забываешь, кто держит равновесие, — сказал Люцифер.

— Ты его прячешь, — процедил Моамон, с трудом поворачивая голову. — Как трофей… а не как инструмент.

Цепи возникли резко — не обвили, а врезались. Моамон стиснул зубы, когда символы на металле начали выжигать его силу. Он не кричал. Только резко выдохнул и заставил себя выпрямиться на коленях.

— Сто лет, — произнёс Люцифер. — Без власти. Без влияния. Без возможности действовать.

— Ты думаешь, — хрипло сказал Моамон, — что, заперев меня, закроешь идею?

Люцифер наклонился, и его голос стал тише.

— Я надеюсь, что ты поймёшь цену.

Темница не отвечала.
Она не давила, не угрожала, не причиняла боли. Она просто была — пустотой, в которой невозможно было потеряться, потому что теряться было негде.

Моамон стоял в центре этого ничто и медленно разжал пальцы. Цепи больше не сжимали его тело, но он всё ещё ощущал их внутри — как напоминание. Как долг.

Он закрыл глаза.

Сто лет.
Для демона — мгновение.
Для мысли — роскошь.

Жадность никогда не была для него слабостью. Моамон знал это с момента, когда впервые осознал себя. Он не желал золота ради блеска и не собирал души ради счёта. Его жадность была иной — глубже, шире. Ему всегда было мало мира таким, какой он есть. Мало власти, чтобы навести порядок. Мало влияния, чтобы исправить систему. Мало дозволенного.

Ему было мало равновесия.

Он видел людей лучше, чем Люцифер. Не потому, что любил их — потому что изучал. Люди не хотели свободы. Они хотели, чтобы за них решали, а потом называли это выбором. Они молились одним богам, грешили другим и продавали себя третьим. И каждый раз делали вид, что иначе нельзя.

Моамон не презирал их за это.
Он презирал ложь, которой это оправдывали.

Люцифер называл равновесие законом. Но любой закон, который нельзя пересмотреть, — это не порядок. Это застой.

В темнице Моамон понял главное: отец не боится разрушения. Он боится изменения роли. Боится перестать быть тем, кто держит поводок. Боится, что Ад перестанет быть тюрьмой и станет государством. Империей. Машиной.

А Моамону всегда было мало клетки — даже если она называлась троном.

Он медленно улыбнулся в пустоте.

Если ему не дают волю — он её возьмёт.
Если ему не дают власть — он её расширит.
Если ему не дают мир людей — он заберёт того, кто стоит между ними.

Люцифер думал, что заключил его, чтобы охладить пыл. На самом деле он дал Моамону время. А жадность, оставленная наедине с расчётом, становится не пороком — а стратегией.

Глава 2. Свобода.

Цепи исчезли без предупреждения. Не с лязгом, не со вспышкой, просто в один миг Моамон перестал чувствовать их вес. Пустота темницы дрогнула, словно недовольная тем, что у неё отнимают добычу, и рассыпалась тёмным туманом.

Моамон сделал шаг — и впервые за сто лет двинулся вперёд. Камень под ногами был холодным. Реальным.

— Выйди, — раздался голос.

Он узнал его сразу. Не Люцифер. Другой, старый, вязкий, как смола.

Моамон поднял голову. Перед ним стоял Азрак — хранитель печатей, один из тех, кому было дозволено говорить от имени трона, но никогда — за трон.

— Ты свободен, — продолжил Азрак, медленно обходя его по кругу. — Формально.

Моамон сжал и разжал пальцы. Сила отзывалась — но глухо, будто сквозь толстое стекло.

— Ты урезал меня, — сказал он.

— Не я, — Азрак остановился напротив. — Твой отец.

— Конечно. Куда же без этого нелепого контроля.

— Это условие, — продолжил демон. — Пока ты не докажешь, что... исправился.

Слово было произнесено с заметным усилием. Моамон усмехнулся.

— И что считается исправлением?

Азрак наклонился ближе, сложив руки за спиной.

— Послушание. Отсутствие инициативы. Верность равновесию.

— То есть — молчать и гнить.

— То есть — выжить, — спокойно ответил Азрак. — Любая попытка расширить влияние будет замечена. Любая попытка собрать сторонников — истолкована неверно. Ты понимаешь.

Моамон понимал. Именно поэтому кивнул. Ему просто нужно немного времени. Демон жадности не отличался стойким терпением, но ради своей цели теперь он был готов ждать.

— Я усвоил урок, — сказал он ровно.

Азрак изучал его несколько секунд, затем отступил и взмахнул рукой. Воздух дрогнул — и пространство раскрылось, выпуская Моамона в нижние ярусы Ада.

Исправившийся демон. Мысль была почти забавной, она вызывала ухмылку на лице Моамона. Он начал осторожно. Так, как никогда раньше. Моамон не звал, он появлялся. В залах, где демоны обсуждали одно и то же столетиями. В местах, где копилась усталость, а не ярость. Он слушал больше, чем говорил.

— Ты изменился, — заметил Лиар, демон контрактов, когда они стояли над провалом, заполненным огнём.

— Нет, — ответил Моамон. — Я стал внимательнее. - Демон не смотрел на собеседника, он еле шевелил губами произнося слова. Моамон был аккуратен.

— Люцифер следит.

— Люцифер всегда следит.

Лиар усмехнулся, но глаза его оставались напряжёнными.

— Зачем ты здесь, Моамон?

Моамон посмотрел в сторону Лиара не поднимая на него взгляд и снова вниз, в огонь.

— Скажи, — спросил он вместо ответа, тебя устраивает, что мы обслуживающий персонал чужой игры?

Лиар промолчал. Это было согласием. Так было со всеми. Кто-то боялся. Кто-то сомневался. Кто-то хотел власти, но боялся назвать это вслух. Моамон не давал обещаний. Он задавал вопросы.

— Почему мы держим мир людей на поводке, но не ведём его?
— Почему ангелы имеют право вмешиваться, а мы — только искушать?
— Почему трон занят тем, кто боится использовать силу?

Он никогда не говорил «свергнуть». Он говорил — «изменить».

Собрания были короткими. Места — разными. Лица — всегда новыми. Моамон знал цену жадности и не путал её с глупостью. Он брал ровно столько, сколько нужно. Пока.

— Ты уверен, что это не ловушка? — спросила Нера, демонесса боли, скрестив руки.

— Если бы это была ловушка, — ответил Моамон, — нас бы здесь уже не было. — Или ты наживка. - Моамон посмотрел на неё внимательно. — Тогда вопрос в другом, — сказал он. — Ты готова к тому, что будет, если я прав?

Нера медленно улыбнулась.

— Я давно готова.

Он чувствовал взгляд. Не постоянно — вспышками. Как холод между лопаток. Иногда символы на стенах загорались чуть ярче, чем должны. Иногда разговоры обрывались слишком резко. Один из демонов, согласившихся с ним, исчез. Без шума. Без следа.

Моамон сделал вид, что не заметил. Но однажды, возвращаясь в свои покои, он остановился. Воздух был слишком ровным. Слишком… чистым.

— Ты можешь выходить, — сказал он в пустоту. — Я знаю, что ты здесь.

Тишина затянулась. Потом что-то дрогнуло — и снова исчезло. Никто не появился. Но ощущение не пропало. Моамон усмехнулся и продолжил путь. Пусть смотрят. Пусть слушают.

Он был демоном жадности. А жадность не отступает, когда её ограничивают. Она учится брать иначе. И если за ним уже следят, значит, он на верном пути.

Глава 3. Выживание.

Зал был вырублен прямо в кости Ада.
Низкий потолок, стены, покрытые трещинами и древними печатями, и длинный каменный стол, залитый застывшей кровью прежних хозяев. Здесь не клялись — здесь решались умирать.

Моамон стоял во главе, не садясь.
Он не любил сидеть среди равных.

Вокруг — демоны. Те, кто поверил. Те, кто был достаточно жаден, достаточно зол, достаточно глуп, чтобы мечтать о троне Люцифера.

— Время, — сказал Моамон, и его голос прорезал гул, — работает против нас.

Он провёл пальцем по камню. Там, где он коснулся, выступила кровь.

— Пока отец цепляется за равновесие, мир людей гниёт без хозяина. Он боится взять его. А я — нет.

— Сила урезана, — бросил кто-то из темноты. — Ты сам знаешь условия.

Моамон медленно поднял взгляд.

— Сила — не только в магии, — сказал он. — Сила в жадности. А она у меня не отнята.

Несколько демонов усмехнулись. Другие молчали.

Нера стояла по правую руку от него. Верная. Преданная. Слишком уверенная, что её место — рядом.

— Мы готовы, — сказала она. — Скажи — и мы ударим.

Моамон кивнул.
Он запомнил её слова.

Когда собрание закончилось, они разошлись разными путями — так было безопаснее. Моамон шёл последним, не ускоряя шаг.

Кровь пахнет одинаково всегда. В Аду, в мире людей, в темных залах, где совершаются ошибки. Моамон почувствовал её раньше, чем услышал шаги.

Он не обернулся сразу. Продолжал идти, размеренно, будто не замечая, как пространство вокруг стягивается, как стены дышат печатями, а воздух становится плотным, вязким. Ловушка была грубой. Значит, спешили.

Значит его боялись.

— Поздно, — произнёс он тихо, и тень под его ногами дрогнула.

Удар пришёл слева. Клинок из искажённой благодати — ангельская работа, чуждая Аду, режущая саму суть. Моамон не стал уклоняться. Он шагнул вперёд — и дёрнул Неру за руку.

Демоница не успела вскрикнуть.

Её тело оказалось между ним и ударом. Клинок вошёл в грудь, прошёл насквозь, вспыхнул белым светом. Нера захрипела, выгибаясь, её когти вцепились в его рукав.

— Мо… — выдохнула она, не понимая.

Он смотрел ей в глаза. Холодно. Внимательно. Как смотрят на расходный материал.

— Ты всегда была полезной, — сказал он и толкнул её вперёд.

Вторая атака разорвала Неру на части. Кровь хлынула на камень, печати взвизгнули, перегруженные смертью. Моамон шагнул через остатки её тела, чувствуя, как сила возвращается рывками, рваными вспышками.

Теперь он действовал.

Он ударил первым — не магией, кулаком, в челюсть одному из нападавших. Кость хрустнула, демон отлетел в стену, оставляя вмятину. Моамон повернулся, перехватил следующий клинок, сломал его о колено и вогнал осколок в горло владельцу.

Быстро. Грязно. Без колебаний.

Он любил кровь. Любил момент, когда страх сменялся осознанием ошибки.

Оставшиеся отступили. Один — слишком медленно.

Моамон догнал его, схватил за затылок и впечатал лицом в пол. Камень треснул.

— Кто вас послал? — спросил он, не повышая голоса.

Ответа не последовало. Демон уже умирал.

Моамон выпрямился. Огляделся. Остатки Неры ещё дымились, растворяясь в воздухе. Тишина вернулась — фальшивая, натянутая.

Он медленно вытер кровь с руки о плащ.

Соратники вышли из теней не сразу. Они смотрели на место, где погибла Нера. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то сжал кулаки. Один — самый молодой — сделал шаг назад.

Моамон заметил всё.

— Вопросы? — спросил он.

Молчание.

Он усмехнулся.

— Она знала, на что идёт. Как и вы.

— Ты мог спасти её, — произнёс кто-то наконец.

Моамон повернулся. Его взгляд был пустым.

— Я спас себя.

Сомнение повисло в воздухе тяжелее любого заклятия. Он чувствовал его кожей. Они поняли. Не всё — но достаточно.

Он отвернулся, не утруждая себя оправданиями.

Времени нет.

Если попытались убить — значит, заговор больше не тайна. Значит, кто-то уже шепчет имя Моамона там, где его не должно быть слышно. Значит, Люцифер скоро поднимет голову.

Слишком рано.

Моамон сжал пальцы. Жадность внутри него требовала больше — власти, крови, скорости. Он не терпел ожидания. Никогда.

— Мы ускоряемся, — бросил он через плечо. — Или умираем.

Он ушёл, оставляя за спиной тени, кровь и сомнения.

И зная одно: если Ад начал двигаться — он либо станет его хозяином, либо сгорит вместе с ним.