Когда просыпается зверь

Когда просыпается зверь

Тьма делает нас зверями. Достаточно лишь одного шага во мрак, одного толчка – и от цивилизации остается лишь тонкая оболочка, треснувшая по швам. В каждом человеке глубоко внутри спит зверь, и стоит миру качнуться – зверь просыпается. Человек, загнанный страхом, голодом, отчаянием, легко сбрасывает кожу разума и выпускает наружу древнюю ярость. Когти у этой ярости – из осколков безумия, а клыки – из жажды выжить любой ценой. И когда это случается, страшнее созданий не найти: ведь худший хищник – это бывший человек.

За сотню лет после Почернения солнца люди видели достаточно, чтобы поверить в эту истину. Черное солнце продолжало висеть в небе, горячее, слепящее, но черный свет его был проклятием. Днем оно едва освещало мир глухим багровым полумраком, а ночная темнота стала опасна: казалось, само солнце выжигало тех, кто слишком долго прятался во тьме. Ночи породили новых чудовищ – или, правильнее сказать, высвободили тех самых зверей, что дремали в людях. Толчком стала тьма, и люди озверели в ней, мутируя телом и душой. Теперь эти существа бродили по руинам и катакомбам городов, питаясь падалью и слабыми. Они уже не помнили, что когда-то были человеческими существами.

Однако самых больших чудовищ породил страх. Страх заразиться, страх погибнуть превратил и тех, кто уцелел, – сделал их безжалостными. Оставшиеся люди создали отряды чистильщиков, надели на них броню и маски, вооружили до зубов. Так они выпустили на волю другого зверя – дрессированного, повиновавшегося приказам, но оттого не менее опасного.

________________________________________________________________________

Шаги отряда гулко отдавались по залитому водой туннелю. Командир с поднятой рукой дал знак остановиться. Боец позади него – высокий, массивный в тяжелой броне – знал, что это значит: впереди кто-то есть. Он опустил взгляд на индикатор датчика движения – зеленый экран показывал два размытых сигнала в двадцати метрах. Двое живых? Или двое заражённых? В этих катакомбах гражданские вряд ли выживут – значит, скорее всего мутанты. Но пока цель не подтверждена, следовало действовать осторожно.

Он медленно двинулся вперед, чуть выдвинувшись впереди остальных. Луч тактического фонаря на его плече выхватывал из темноты ржавые потёки на стенах, блеск старых труб да редкие столбы света, падающие через трещины в потолке – наверху когда-то была мостовая. Там, над ними, тускло мерцало больное черное солнце. Здесь, внизу, тени были густые, как смола. Боец чувствовал, как под маской слегка вспотело лицо – даже сквозь фильтр противогаза канализационный дух забивал ноздри. В воде у ног что-то плеснуло – возможно, крыса спешила скрыться от приближающихся людей. Он сжал зубы. Рука легла на спусковой крючок закрепленного на руках пулемета. В окулярах шлема загорались красноватые цифры – система наведения сканировала полутьму впереди. Со стороны он сейчас выглядел, вероятно, как сам дьявол из преисподней: безликий силуэт в броне, с глазами, горящими красным тусклым огнем. Иногда выжившие называли их «волками» – и он знал почему. Волк, чтобы спасти свою стаю, разорвёт другую стаю в клочья. Что ж, он был готов быть волком.

За поворотом туннеля блеснул огонек – пламя маленькой горелки, слабо освещающее круглую камеру-перекресток. Боец плавно поднял левый кулак, давая знак остальным остановиться и ждать сзади. Сам же, держа наготове оружие, скользнул вперед, прикидываясь тенью. В ушах шумел пульс, но движения оставались выверенными – за годы службы он обучился бесшумности, как хищник на охоте. Подняв руку, он отключил фонарь на плече, чтобы не выдать себя – впереди и так горел свет.

Из полукруглой ниши камеры доносилось тихое бормотание. Приблизившись, он различил голос – женский, с хрипотцой, бормочущий вполголоса какую-то песенку или считалочку. В камере сидела девушка лет двадцати, худощавая, встрепанная, при свете керосинки ее глаза блестели лихорадочным блеском. Воняло тухлятиной. С потолка срывались капли, и она тихо напевала что-то под их монотонный звук.

Перед девушкой, на бетонном полу, лежал мужчина средних лет – вероятно, ее отец, судя по общим чертам лица. Его запястья были прикованы ржавой цепью к трубам на стене. Мужчина почти не двигался. Девушка же орудовала плоской ложкой, стараясь поднести ко рту отца что-то кашицеобразное. К горлу подкатил ком, когда боец понял, что именно за кашица: рядом валялась полуобглоданная крыса. Девушка кормила отца сырой крысиной плотью.

– Папа, ну еще ложечку… – уговаривала она ласковым тоном, словно маленького. – Надо покушать… и все пройдет. – Ее голос дрожал. Отец в ответ лишь стонал; его лицо скрывала тень, но по звукам было ясно – он уже не вполне человек. Низкое утробное рычание время от времени прорывалось из его горла.

Боец тяжело сглотнул, опуская прицел. Перед ним была не мгновенная угроза, а сцена болезненная, жуткая – но все еще человеческая. Девушка выглядела изможденной, бледной, короткие волосы спутались и свалялись, одежда прорвана. Он шагнул вперед, выходя из тьмы. Его массивная фигура мгновенно бросила тень на стену. Девушка вздрогнула и обернулась.

– Кто здесь?! – Голос ее сорвался на крик. Увидев стального солдата с красными глазами-линейками, она вжалась спиной в стену, прикрывая собой привязанного отца. – Не трогайте нас!

Боец поднял левую ладонь, жестом показывая мир. Правую – держал на оружии, на всякий случай. Он переводил взгляд с девушки на мужчину. Тот зашевелился, поднял лицо к свету… и во тьме ниши солдат различил характерные иссиня-черные прожилки на одутловатой шее, странно светящиеся зрачки, почти потерявшие человеческий облик. Отец был заражён. Судя по скрюченным пальцам и корчившемуся в судороге телу, мутация прогрессировала давно – возможно, он уже успел кого-то убить прежде чем дочь утихомирила его и приковала к трубе. Заражённые часто теряют рассудок и нападают на близких… Видимо, она не смогла его убить, вместо этого пытается держать и «кормить», в безумной надежде, что отец поправится.