Когда шипы скрывают слёзы

Глава 1. Океан воспоминаний.

Говорят, розы хранят свою красоту до последнего. Даже когда лепестки увядают и опадают, пожухлые и поблекшие, словно старая бумага, память о них остается в шипах - острых и безжалостных. Шипы не увядают. Шипы твердеют со временем, становятся крепче и опаснее. Они - единственное, что роза оставляет миру, когда сама она уже превратилась в горсть сухих лепестков, унесенных ветром. Впрочем, тогда, в самом начале, она еще не знала, что розы могут почувствовать боль и этой же болью ранить. Тогда она только распускалась, раскрывая свои алые лепестки навстречу солнцу, навстречу ветру, навстречу миру, который казался таким же прекрасным, как и она сама.

В то утро ее волосы пахли не розами. Этот запах - тонкий, едва уловимый, но такой родной - всегда возвращал Мэри в детство. Яблочный пирог, который пекла мама по воскресеньям. Свежемолотый кофе, который отец любил пить из большой керамической кружки, наблюдая, как солнце поднимается над крышами соседних домов. Запах дома. Запах безопасности. Запах жизни, в которой еще не случилось ничего непоправимого.

Мэри поправила выбившуюся алую прядь - непослушный локон, который вечно норовил упасть на глаза, словно напоминая о своем существовании, - и улыбнулась своему отражению в оконном стекле. За окном просыпался город. Где-то внизу уже заворчала первая машина, захлопали двери, заспешили по делам соседи. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь, которая казалась ей тогда бесконечной. В тот момент, глядя на свое расплывчатое отражение в прохладном утреннем стекле, Мэри поймала себя на мысли, которая приходила к ней уже не в первый раз. Мысль эта была похожа на тонкую занозу - не болезненную, но настойчивую, требующую внимания.
- Почему же розы выпускают шипы? - прошептала она одними губами, обращаясь то ли к себе, то ли к тому невидимому собеседнику, который живет в глубине каждой души и ведет с нами бесконечный диалог.

Вопрос повис в утреннем воздухе, смешался с ароматом кофе и растаял в лучах солнца, уже начавшего золотить крыши домов. Она еще не знала, что ответ однажды сам найдет ее. Что он не придет в виде мудрой книги или чьего-то совета. Он ворвется в ее жизнь, грубый и безжалостный, как удар хлыста. И тогда цвет ее волос - этот огненно-алый, такой любимый и такой заметный - станет цветом ее боли. Но пока она ничего не знала. И это незнание было ее благословением. Для соседей она была просто «та рыжая девушка с третьего этажа». Для продавщицы в булочной, которая каждое утро откладывала для нее самую свежую булочку с корицей, - «милая Мэри». Для детей во дворе - «тетя с огненными волосами, которая всегда улыбается». Мир видел в ней то, что хотел видеть: яркую, красивую девушку, легкость бытия, воплощенную в человеческом облике. И только для него - для того, кто еще не появился в ее жизни, чье имя пока было лишь пустым звуком, чей силуэт еще не проступил сквозь туман будущего, - ей суждено было стать Розой. Не просто Мэри с рыжими волосами. А воплощением того самого цветка -прекрасного, манящего, но такого опасного, если не знать,
с какой стороны подойти. Солнце заливало комнату, обещая легкий день. Оно золотило полированную поверхность старого комода, играло бликами на хрустальной вазе, в которой стояла единственная роза - подарок вчерашнего гостя, уже начинающая распускать свои тугие лепестки. Мэри верила солнцу. Как и все наивные люди, она принимала его тепло за чистую монету, не задумываясь о том, что солнце может быть безжалостным. Что оно может раскалить землю до трещин, иссушить реки и сжечь урожай. Она видела в нем только свет. Только тепло. Только обещание счастья. Как и все наивные люди, она не думала о плохом.
Не думала, стоя у окна с чашкой остывающего кофе.
Не думала, когда поправляла выбившуюся прядь.
Не думала, когда задавала себе тот самый вопрос о розах.

Вместо тревожных мыслей - тех самых, что приходят с опытом и оставляют на душе морщины пострашнее, чем на коже, - Мэри позволила себе провалиться в воспоминания. Это случилось внезапно, как всегда и случается с памятью: один запах, один звук, один луч света - и ты уже не здесь, ты за стеклом времени, наблюдаешь за собой прежней.

На дворе был вечер.

Слабый летний ветер, пахнущий скошенной травой и приближающейся грозой, путался в ее алых волосах. Он играл с ними, как шаловливый котенок, подбрасывая пряди вверх, закручивая их в смешные колечки, растрепывая прическу, над которой мама трудилась добрых полчаса.

- Ма-а-ам! - крик семилетней Мэри разнесся по саду. - Папка меня не догонит! У него ноги старые!

- Это у меня-то старые? - раздался позади грозный, но наполненный смехом голос, и сильные руки подхватили девочку в воздух, закружили, заставив визжать от восторга и хохота. - Это кто тут у нас такая быстрая? Зайчонок? Ветер? Или маленький ураган в юбке?

- Я цветочек! - хохотала Мэри, болтая ногами в воздухе.
- Я роза! Самая красивая в саду!

Лука - ее отец - замер на мгновение, прижал дочь к груди и поцеловал в макушку, пахнущую летом и детским мылом.

- Самая красивая, - согласился он тихо.
- Только помни, доченька: у самой красивой розы - самые острые шипы. Чтобы никто не сорвал, не обидел, не сломал.

Мэри тогда не поняла его слов. Она только надула губки и возразила:

- А у меня нет шипов! Я не хочу колючек! Я хочу, чтобы меня любили!

Лука улыбнулся той особенной улыбкой, которой родители улыбаются, когда знают о жизни что-то, чего их дети еще не в силах понять.

- Поэтому они у тебя внутри, маленькая моя. Самые главные шипы всегда внутри.
Ее семья считалась религиозной - не показано, не фанатично, а глубоко и искренне. По воскресеньям они ходили в небольшую церковь на окраине, где старый священник знал всех прихожан по именам. По вечерам мама зажигала свечи и читала молитвы, а Мэри засыпала под тихое, ритмичное бормотание, чувствуя себя защищенной, как в крепости. В их кругу - среди друзей семьи, соседей, знакомых - семья Луки и Марты пользовалась уважением. Не потому, что они были богаты (деньги в их доме водились, но никогда не выставлялись напоказ), а потому, что от них исходило то редкое тепло, которое люди чувствуют кожей, как приближение огня в холодную ночь. И росла Мэри в доступной любви и ласке.
Эти два слова - «доступная» и «ласка» - редко ходят рядом. Обычно ласка дозирована, нормирована, ее нужно заслужить, выпросить, вымолить. Но в доме Луки и Марты все было иначе. Любовь здесь не прятали по углам, не экономили на черный день. Ее тратили щедро, не глядя, не считая, не боясь, что она закончится. И она не заканчивалась. Она множилась, росла, заполняла каждый уголок их небольшого дома, пропитывала стены, мебель, книги, игрушки. Этим и сказался ее мягкий и такой ласковый характер.