Когда спадает шёлк

Глава 1 Падение в объятия

Юлия

- Мот смотрит на тебя, — сквозь сжатые губы, притворяясь, что поправляет полку, прошептала Аллочка, как только переступили порог библиотеки. — Серьёзно, в упор.

Саша тут же сделала вид, что роняет ручку, чтобы обернуться, а у меня в животе что-то мелко и противно ёкнуло. Я не обернулась. Не стала. Но знала — он там. Около стеллажей с периодикой стояла та самая тусовка — живая, громкая до неприличия иллюстрация к понятию «элита универа». Их невозможно было не заметить, они словно излучали собственное гравитационное поле, притягивающее взгляды и шёпоты. Золотарев, Князев, Стержаков, Городницкий… Они стояли — спортсмены, красавцы, принцы из другого мира, начищенные брендовые кроссовки выдавали в них чужих, неприступных, идеальных.

Мы с девчонками — я, Аллочка Полева и Саша Коробейникова — скромные первокурсницы факультета менеджмента, пришли за учебниками. И вот — эта неприятная компания. Самоуверенная, шумная, существующая по своим вседозволенным законам. Они обсуждали вчерашний матч, и голос Стержакова, захлёбывающийся от восторга, резал тишину зала: «Мот, как мы их сделали, а?!» Их успех был таким же громким и навязчивым, как их присутствие.

- Смо-о-трит, — снова прошипела Аллочка, уже с неподдельным интересом. — Глаза сейчас на затылке сожжёт.

Я уткнулась в корешки книг, стараясь вникнуть в размытые названия. Но чувствовала. Чувствовала кожей затылка тот самый взгляд — тяжёлый, пристальный, полный какого-то непонятного мне любопытства. Он будто впивался в меня, пытаясь прочесть то, чего даже я сама не знала. Не повернусь, не повернусь, не повернусь, — заклинала я себя про себя, впиваясь ногтями в ладони.

И тут случилось. Из-за угла высокого стеллажа, как метеор, вынесся кто-то из их компании, запыхавшийся и не смотревший по сторонам. Его плечо жёстко столкнулось с моим. Мир резко накренился, пол поплыл навстречу. Я уже мысленно ощутила удар, холод паркета и всеобщий позор… Но вместо этого я вдруг оказалась в объятиях.

Не в мягких, а в твёрдых, уверенных, как стальные обручи. Падение оборвалось в самом начале, оставив лишь свист ветра в ушах. В замедленной съёмке я подняла голову и утонула. Утонула в чёрном омуте его глаз. Они были не просто тёмными — они были бездонными, с золотистыми искорками где-то в глубине, обрамлёнными такими густыми ресницами, что это казалось несправедливым. Мое сердце не заколотилось — оно наоборот, гулко замерло, будто пропустив удар. Дыхание перехватило.

Сначала по коже пробежал ледяной озноб — чистый шок, испуг. Но следом, начиная от точек, где его ладони касались моих рук, хлынула волна жара. Она раскатилась по всему телу, заставив гореть щёки, кончики пальцев, каждую клеточку. Это было ошеломляюще, незнакомо и… парализующе. Я не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от этих потрясающих глаз, которые смотрели на меня с какой-то хищной, оценивающей заинтересованностью. В груди похолодело от нехватки воздуха, и я, наконец, судорожно глотнула, отводя взгляд в сторону.

- Отпусти, — выдавила я едва слышным, предательски дрогнувшим шёпотом.

Он не сделал этого сразу. Его губы тронула чуть насмешливая, бесстыдно уверенная улыбка.

- А поцелуй за спасение? — громко, на весь зал, бросил он, подмигнув. И хохот его друзей, грубый и оглушительный, обрушился на нас, разрушая хрупкий, нелепый миг.

- Губу закатай, Мот! — фыркнула Аллочка, хватая меня за локоть и решительно увлекая за стеллажи, в спасительную глубь рядов. Только там, заваленная пыльными томами по экономике, я прислонилась к холодному металлу и позволила себе дрожаще выдохнуть.

Что это было? Руки всё ещё тряслись, а под рёбрами колотилось что-то маленькое и перепуганное. Но это был не просто испуг. Это было… потрясение. Как удар током. Я не страдала от недостатка внимания — миловидное лицо, стройная фигура, длинная светлая коса — всё это иногда привлекало взгляды однокурсников. Но я была скромной, выросшей с бабушкой девчонкой, чей гардероб состоял из аккуратных, но далеко не брендовых вещей. Моим миром были книги, учёба и пара близких подруг. А его мир — это был другой полюс. Яркий, громкий, недоступный.

- Юлька, ты откуда Мота знаешь? — Аллочка не могла успокоиться, её глаза горели азартом детектива.

- Да не знаю я его! — выдохнула я, всё ещё приходя в себя. Заочно, конечно, знала. Как знал весь университет.

- Ну он же на тебя смотрел, как на последнее чудо света! Ты не заметила, как он тебя держал? Он тебя отпускать не хотел, я видела!

- Да ладно тебе, — я отмахнулась, пытаясь вернуть себе хоть крупицу здравомыслия. — Он просто пошутил. Он же со всеми так. Он Мот, он может себе позволить.

- Но ты не любая, — тихо, но очень твёрдо вступила Саша, до этого молча наблюдавшая. — Ты умная. И ты не кидаешься на шею первому красавчику. Ты не такая, как эти его поклонницы с потёртых обложек глянца.

- Спасибо, — я слабо улыбнулась ей. — Но он об этом не знает. Для него я просто… случайная девчонка из толпы. Он даже имени моего не знает.

-А ты хочешь, чтобы знал? — Аллочка ухватилась за эту мысль, как бульдог. Признайся, тебя прошибло? Ну же! Он же тебя на руках держал!

Жар снова ударил в лицо.

-Что ты несёшь? Я не… Я просто испугалась. Это было неожиданно. И он такой… Я запнулась, подбирая слова. Сильный. Красивый. Пахнущий чем-то древесным и опасным. …внимательный. Он же помог, не дал упасть.

Глава 2 Стеклянный колпак тишины

Матвей

Она вошла в библиотеку не одна – её принесло лёгким вихрем смеха и шёпота, в центре маленькой гурьбы первокурсниц. А я её – увидел. Сразу. Будто кто-то резко настроил фокус в размытой картине мира.

Эта мелочь зацепила меня ещё на той сентябрьской линейке, как крохотная заноза – вроде незаметно, но напоминает о себе лёгким, необъяснимым покалыванием. Я тогда даже понять не смог – чем? Никакой ослепительной красоты, не мой типаж вообще. Малышка. Стройная, будто тростинка, в слишком большом, как мне тогда показалось, кардигане. Скромница, тихушница, взгляд в пол или в книгу – классическая «ботаничка». У меня, пресыщенного вниманием третьекурсника, капитана университетской волейбольной команды, жизнь была расписана как по нотам: тренировки, победы, вечеринки, девичьи взгляды, которые сами искали встречи с моими. Никакого «ухаживания» – всё текло само, наработанным, почти скучным руслом.

Но в тот день, на линейке, она подняла глаза, оглядывая новое, огромное для неё пространство университета, и её взгляд – растерянный, восторженный и невероятно ясный – на миг наткнулся на мой. И что-то внутри дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки, как шестерёнка в давно не работавшем механизме. С тех пор я ловил себя на том, что в любой толпе ищу эту хрупкую, неприметную фигурку.

И вот сегодня, в тяжёлом, пыльном воздухе читального зала, пропитанном запахом старой бумаги и тишины, она появилась снова. Мой мир сузился до прямоугольника дверного проёма, в котором она замерла, щурясь от перемены света. Я отложил конспект и уже не мог отвести взгляда. Она была как луч свежего воздуха в этом душном царстве знаний.

И тогда случилось чудо – в дверях возник мой приятель Стас, вечный ураган в покое библиотеки. Он, не видя её, шёл напролом, и они столкнулись. Книги взметнулись в воздух веером страниц. Я двигался на автомате, рефлексы спортсмена сработали быстрее мысли. Два шага – и она уже в моих руках, лёгкая, почти невесомая, остановленная в самом начале падения.

И… мир замер. Вернее, он сжался до размеров этого крошечного пространства между нашими телами. Весь гул библиотеки, шорох страниц, даже громогласное извинение Стаса – всё ушло в глухую, непробиваемую даль. Будто нас накрыл стеклянный колпак, и внутри царила лишь густая, звенящая тишина. Здесь были только Я и Она.

Она замерла, вся вытянувшись, как испуганный птенец, попавший в чьи-то ладони. Её глаза, небесно-голубые и огромные от неожиданности, смотрели прямо в мои. В них плескалась целая буря: испуг, стыд, благодарность, растерянность. А я… я кайфовал. Кайфовал от того, как идеально её хрупкие плечи легли в мои ладони, от едва уловимого запаха яблочного шампуня и свежести, от того, как учащённо бьётся её сердце – я чувствовал его сквозь тонкую ткань блузки. Это была не просто близость. Это было открытие.

Я не удержался. Слова сорвались сами, низким, нарочито спокойным тоном, который мы обычно использовали для пафосных шуток: «Поцелуй за спасение полагается, между прочим». И наблюдал, как по её лицу, от щёк к самым мочкам ушей, заливается густой, тёплый румянец. Она не стала огрызаться или хихикать. Она просто покраснела, и этот немой, чистый стыд был прекрасен. Чистый кайф.

Волшебство длилось мгновение. Его грубо разорвал хохот пацанов, доносящийся от Стаса. Звуки мира ворвались обратно, настойчивые и плоские. Она выскользнула из моих рук, бормоча спасибо, и кинулась подбирать книги.

Я отошёл, но не отпустил её взглядом. Подслушал, как одна из её подруг, укоризненно покачивая головой, сказала: «Юль, ну ты даёшь!» Юль. Юля.

Пока они собирались и уходили, я катал это имя на языке, как драгоценную конфету, пробуя на вкус каждую букву. *Ю-ля*. Мягко, нежно. *Ю-ли-я*. Строго и мелодично. *Юляша*. Дурашливо и тепло.

Имя подходило ей идеально. Так же чисто, просто и цепляло так же необъяснимо. Мысль оформилась чётко и ясно, перестав быть смутным интересом: «Надо познакомиться поближе. Обязательно».

Продолжение следует…

Визуализация

Матвей, он же Мот,21 год

Няшечка-Юляшечка,19 лет

Продолжение следует…

Глава 3 Омут глаз

Юлия

После занятий мы с девчонками разбежались в разные стороны, словно ветер подхватил и раскидал разноцветные лепестки. Саша, вся такая деловая и собранная, уже спешила в профком со связкой ключей от аудитории в руке. Аллочка, как солнечный зайчик, порхала к спортзалу, где сегодня отбирали самых ярких и пластичных в группу поддержки. А я… я поспешила домой. Обычный маршрут: пообедать, переодеться и — в танцевальный клуб. Танцы давно превратились не просто в хобби, а в спасительный круг, в язык, которым я могла говорить с миром, когда слова застревали комом в горле. Мне было десять, когда родители погибли. Тогда казалось, что земля ушла из-под ног навсегда. Спасибо бабушке — её сухие, тёплые ладони, пахнущие ванилью и лекарствами, стали для меня новым домом. Мы с ней, две одинокие женщины — юная и пожилая — стали палочками-выручалочками друг для друга, двумя половинками одного сломанного, но всё ещё живого сердца.

Дверь альма-матер захлопнулась за спиной с привычным глухим стуком. Я вдохнула прохладный осенний воздух, но тут же замерла. На стоянке, у сверкающих на солнце иномарок, стояли они — Мот и его компания. Громкий, свободный, немного наглый смех, разбивающий тишину двора на осколки. Рядом с парнями — девчонки с третьего курса, настоящие картинки из глянцевого журнала: идеальные укладки, безупречный макияж, лёгкие, будто невесомые куртки. Мир, в который я никогда не вхожа.

«Просто пройти. Быстро и незаметно», — пронеслось в голове. Я опустила глаза, уставившись в асфальт, покрытый жёлтыми кленовыми листьями, и зашагала, пытаясь раствориться, стать прозрачной. Но удача, моя вечная спутница, видимо, сегодня взяла выходной.

Тень перекрыла путь. Передо мной возникли дорогие кроссовки. Я медленно подняла взгляд.

Матвей. Мот. Он стоял, слегка склонив голову набок, а в уголках его губ играла та самая улыбка, которая заставляла первокурсниц терять дар речи.

— Няша, — голос у него был низкий, чуть хрипловатый, как будто смешанный с тем самым осенним ветром. — А как же поцелуй благодарности за спасение? Не пропадать же геройскому поступку.

Сзади раздался одобрительный гогот, улюлюканье. Щёки мои вспыхнули таким жаром, что, кажется, могли растопить иней на лужах. Сердце устроило в груди бешеную дробь, а ладони стали холодными и влажными.

— Дай пройти, пожалуйста, — выдохнула я и, наконец, осмелилась поднять глаза до конца.

Ошибка. Это была стратегическая ошибка.

Я смотрела прямо в его глаза. Это был не просто взгляд — это было погружение. Глубокий, тёплый омут, в котором сейчас плескались искорки озорства. Я видела, как на меня смотрят его расширенные зрачки, видела, как улыбка добралась до самых глаз, смягчив их выражение. И эти ресницы… густые, тёмные, будто нарисованные тушью. В голове закружилось, зашумело, словно внезапно налетевший вихрь из тех самых кленовых листьев. Ой… Ой…

— Поцелуешь — и пойдёшь, — парировал он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность.

— Я незнакомых парней не целую, — сорвалось с моих губ. Откуда только смелости взялось — загадка.

Он рассмеялся, и этот смех был таким же тёплым и заразительным, как осеннее солнце.

— После того как ты побывала в моих объятиях, мы уже не незнакомцы, — произнёс он, и его слова повисли в воздухе, обволакивая и смущая ещё сильнее.

В этот момент к нему прилипла одна из красавиц — та, что с каштановыми волосами до пояса. Она повисла на его локте, как изящное дополнение к дорогой куртке.

— Мот, мы опаздываем, — капризно протянула она, бросив на меня быстрый, колючий взгляд, полный немого вопроса: «А ты кто здесь вообще?» — Ты обещал отвезти меня в ТЦ.

— Сейчас, Карин, — буркнул Матвей, сморщив нос, и его взгляд на миг стал рассеянным.

Этого мгновения мне хватило. Я рванула с места, словно спортсмен на старте. Пробежав десяток шагов, я резко остановилась, прислонившись к стволу старого дуба. И только тогда поняла, что всё это время не дышала. Воздух с шумом вырвался из лёгких — фуххх… Словно вынырнула из глубины того самого омута.

Но вынырнула лишь физически. Остаток дня я провела в странном, парящем состоянии. Мысли крутились вокруг одной точки, одного имени — Мот. Даже на тренировке, в священном для меня пространстве зеркального зала. Музыка лилась, тело выполняло привычные, отточенные движения, но где-то внутри, в самой глубине сознания, тикал метроном, отбивающий такт его улыбки, его взгляда. Тренер похвалила меня после занятий, сказала, что сегодня я танцевала с особой лёгкостью и эмоциональностью. А мне стало жутко стыдно. Потому что весь этот полёт, всю эту лёгкость подарили мне не ритм и не музыка, а навязчивое воспоминание о его руках, подхвативших меня в библиотеке, и о его глазах, так близко склонившихся над моим лицом.

Ночью, уткнувшись лицом в прохладную подушку, я снова видела эти глаза. Они светились в темноте, заставляя моё сердце замирать в странной, сладкой тоске. Сон накрыл меня мягкой волной, и в нём он снова был рядом. Не в шумной компании, а в тишине библиотечных стеллажей. Он ловил меня, но на этот раз не отпускал, а притягивал ближе, медленно, неотвратимо склоняясь… Его губы были уже в сантиметре от моих, я чувствовала его дыхание, видела каждую ресницу… И вдруг — резкий, безжалостный звук, заставивший его отпрянуть и раствориться в воздухе. Я вздрогнула и открыла глаза. В комнате стоял холодный синий свет утра, и надрывно трезвонил будильник.