Когда-то я была злодейкой

Глава 1

Елизавета Владимировна Хмырова, в замужестве Хобякова, жительница Кейптауна, 60 лет, чувствовала себя как-то странно. Почему-то ее ортопедический матрас был слишком жестким, как и подушка, одеяло казалось легче обычного и неприятно касалось кожи голых рук и ног…Голых?

Елизавета вытащила руки из-под одеяла – почему они голые и такие …чужие? И – что это за комната? И где Томас, ее последний любовник, с которым она провела чудную ночь?

При воспоминании о сильном рельефном теле молодого мужчины, дарившего ей откровенные ласки на королевском ложе в бунгало на берегу океана, Лиза (вернее, Лиса или Элис, ей так больше нравилось) немного вздрогнула и сладко потянулась…Секс был прекрасным…Ах, как жаль, что ей уже не 18 и даже не 45…

Как ни хорохорься, матушка, как ни следи за собой, природа, мать ее, берет своё. Поэтому Елизавета и отрывалась по полной, отринув все моральные и материальные ограничения, стремясь наслаждаться каждым мгновением и каждым телом.

В русском землячестве ее побаивались, но втихую осуждали за распущенность, по их мнению: меняет любовников, выбирая год от года все моложе, не стесняясь мужа и пасынка, кутит, тратит деньги мужа, позорит его, бесстыжая.

«Клуши домашние, завидуете? Завидуйте молча! Кто вам мешает заниматься собой по 12 часов в сутки вместо просмотра сериалов и обсасывания чужих похождений? Беситесь, что я могу, а вам остается удовлетворяться старыми мужьями да интимными игрушками? Так кто ж вам доктор? Или денег не хватает, а у меня все тип-топ?

Да, спасибо Борюсику, сумел пристроиться и влезть почти на самый верх «Диамант Ко», хвалю. Да только и я не сидела на жопе ровно, чтоб вы, мямли, знали! Кто его натаскивал в умении вести светские беседы, кто собирал для него по крохам инфу про всех и вся, кто выкручивался и устраивал банкеты, гонялся за редкостями, чтобы угодить женам боссов? Не знаете? Я, именно я, Елизавета Хмырова, была режиссером его успехов, так что имею полное право и на положение, и на деньги умнички Хобякова.

Он-то, в отличие от вас, недалеких, давно это понял, поэтому и прожили мы столько лет душа в душу…И с сыном его я установила нормальные, конструктивные отношения, даром, что не рожала…

Майкл не дурак, и о моих способностях знает, не обижала и не собираюсь, если не тронет меня, все у нас будет хорошо. Да и зачем ему ссориться со мной? Здесь я хозяйка, а пойдет поперек – мигом организую отправку к мамочке на 1/6 часть суши, пусть там, гордый, права ей на огороде качает» – разошлась Элис и, почувствовав желание действовать, откинула покрывало ТОНКОЙ рукой и села на ложе..

- Да что происходит-то? Что за убожество? – комната, вернее, кладовка? Чулан? Помещение (!) темное, грязное, с узким оконцем под потолком, колченогим стулом и тумбочкой, квадратов 6, навскидку.

И она, Елизавета (?) сидит на чем-то твердом и не узнаёт свое тело. Своё ли? Ну, если оно подчиняется ЕЁ приказам, значит - её?

-Так, подождите, подождите…– Елизавета подняла худую ручку и потерла лоб – кожа была …грязной? Пальцы длинные, ногти обломанные, плечи маленькие, живот плоский до состояния «прилип к позвоночнику», грудь…

-Какая грудь, Лизка, ты о чем? Где Томас? Где я? Так, спокойно! Что вчера было?

***

А был вечер, и было утро.

Елизавета вместе с Томасом Нгвабэ, квартероном-юристом, который занимался ее делами (акциями, ювелирным магазином, небольшой фермой близ города) приехала в Салданью, где у неё был личный кусочек побережья с современным бунгало.

Они плавали в прибрежных водах Атлантики, жарили мясо, занимались сексом в пустом доме (слуг она отпустила), пили вкусное вино 2016 года Hogan “Divergent” Кариньян Каберне Совиньон Прибрежный регион Синсо (55 долларов США за бутылку), в котором аромат перца опережает вкус, смородина придает пикантности, ощущаются цветочные запахи, сдобренные приятной кислинкой.

Темнота окутала их мягким покрывалом, Лиса, утомленная всеми физическими упражнениями, задремала на шезлонге, а Томас ушел мыть посуду.. Было еще что-то.. Какой-то разговор на краю сознания шелестел голосом Томаса..

- Наконец-то я отомщу за мою мать, тётя Лиса – тихо шептал парень, наклонившись к спящей хозяйке. – Ты выгнала ее из дома за то, что с ней переспал твой муж-кобель, хотя ей некуда было идти.

Но когда госпожу Хобякофф волновали проблемы черной прислуги, если она также поступала и с земляками? Маме было очень трудно вырастить меня, его сына, но ты же не знала об этом, добрая госпожа Лиса? А Борис помогал, да, тайно, и на его деньги я выучился у вас в стране и вернулся, и он же, отец, пристроил меня к тебе, дорогая…

- Ха-ха! – мужской смех с ехидцей звучал прямо в ухо. – Спасибо, что ни о чем не догадывалась. А теперь – прощай, наши боги позаботятся о твоей душе, чтобы ты в полной мере познала то, на что обрекала других, даже не задумывась. А о Борисе мы с братом позаботимся…

Голос был мягкий, даже ласковый, но в нем явно чувствовалась издевка и уверенность…Он затих, а Лиса погрузилась в сонное темное марево…

***

-Томас меня что, отравил или убил? Про каких богов он шептал? Что за чушь? – Елизавета тряхнула головой: ничего в окружении не менялось, и она начала паниковать.

Происходящее не укладывалось в мозгах, как и всплывшая информация о муже и Томасе. Это был сон или правда?

Глава 2

-Твоя душа перенесена мной в тело девочки…24 года – ведь девочка? Ты же жалела, что давно немолода? Так вот, Лиззи Мортен, девица, старшая из троих детей советника графа Дамбли, личного дворянина Николаса Мортена, сирота при живом отце, единственная живущая с ним из его детей от первого брака. Ныне пребывает в состоянии полу-рабыни при семье Мортенов, потому что была слишком доброй и наивной, увы.

Мачеха, Темперанс Мортен, окрутила вдовца быстро и качественно, втерлась в доверие к падчерице и так задурила ей мозги, что девочка стала считать себя обязанной всем, кроме себя, взвалила на плечи заботу о доме, отце и мачехе, сводных сестрах, и отказалась в их пользу ото всех привилегий, например, выйти замуж в хорошую семью, учиться наукам или делу какому.

Добровольная прислуга – ее удел. Естественно, ни любви, ни уважения она не имеет, более того, раздражает семейство одним своим видом, поэтому и оказалась в каморке под крышей, когда заболела в очередной раз, стирая белье сестер в холодной воде – нельзя, видишь ли, шелк синайский в горячей полоскать. Ну, это детали.

- Синдирелла, блин – пробормотала Елизавета. – Старая песня о главном…

-А что делать? – притворно-сочувственно вздохнул голос. – Ты же не думала, что перерождение у такой, как ты, будет усыпано розовыми лепестками?

- Я вообще не думала – снова бурчала Елизавета, а потом, зацепившись за слово, воскликнула – Что значит – такой, как я? У вас что, есть рейтинг на переселение? И почему мне досталась эта Лиззи? Только из-за схожего имени? А она тогда куда делась?

«Бог» рассмеялся горячности женщины, а потом серьезно продолжил, совсем серьезно:

- Неужели ты никогда не задумывалась, почему тебе все так легко давалось, а? Дурочкой ты никогда не была, Ли-и-и-са. Молчи, но запомни это свое возмущение, а я просвещу.

Жила ты, дамочка, за чужой счет почти всю жизнь и не парилась, так у вас говорят? Не-е-е, я про использование людей в своих целях, что ты успешно применяла лет так с 15 и до самого конца, который тебе обеспечил бастард мужа, Томас Нгвабэ. Да, по его сильному желанию ты здесь и оказалась. Ну, и ритуал соответствующий, вуду, пусть и не верят в него многие.

Помнишь, как обиделась на мать, что она второй раз замуж вышла, и вы переехали к отчиму-генералу? Вот оттуда и растут ноги твоего нынешнего состояния. Ты же тогда решила: раз мать нашла тебе нового отца и разлучила с родным, ты ни ей, ни другим ничем не обязана, поэтому будешь просто пользоваться моментом и использовать предоставленные возможности исключительно в своих интересах.

Ну и пошла писать губерния: подставляла насмехавшихся над тобой одноклассниц, изводила разрывающуюся между новой семьей и тобой мать, очаровала отчима, возненавидела и оттерла в сторону более способную и красивую сводную сестру, довела ее до срыва накануне экзаменов и поступила в МГУ вместо неё – не пропадать же договоренности?

Дальше – больше. В институте флиртовала напропалую с парнями и преподами, а они за тебя писали доклады и курсовые, отрабатывали практику, защищали перед деканом за пропуски…

И ты считала это нормой, еще и комсорга, наивняшку совковую, доводила до слез наглостью и пренебрежением, когда та пыталась тебя пристыдить за откровенные прогулы, недостойное поведение с однокурсниками, а в ответ получала едкие замечания по поводу ее единственного платья на все сезоны и скрепленного булавкой ремня немодной сумки. Ты же не думала тогда, что приехавшая из Тайшета девчонка из неполной семьи живет на стипендию в общаге и питается картошкой и геркулесом на воде, и ей не до брендовых шмоток?

Влёгкую, на спор, увела красивого парня у влюбленной дурочки, посмевшей на какой-то около-художественной выставке публично обозвать тебя «чумичкой поволжской»! А потом, женив его на себе и вступив в конфронтацию со свекровью, не принявшей провинциальную сноху, покрутилась годик, да и развелась, бросив зацикленного на тебе талантливого студента Строгановки…

-Так я ему не нянька! Пусть его Жанночка с мамашей поддерживают! Только и слышала, что я недостойная, что Сереженька гений… И я уже прописку имела московскую! – огрызнулась Хобякова.

- Ну да, ты руки умыла, а парень их на себя наложил, можно сказать… Перебрал чего-то с расстройства, усугубленного разочарованием и критикой в свой адрес, ну и свалился с моста. Мать его следом отправилась, проклиная тебя до последнего, как виновницу... Себе карму попортила, но и по тебе мазнула. Хотя, и её вина была, да и мужик сам … Однако, не без тебя всё случилось, а ты на кладбище ни разу не было! – рявкнул голос.

Елизавета отчаянно мотала головой – нет, не было такого, не было!

-Даже себе не хочешь признаваться, стыдно? Конечно, прямо сказать такое – неправильно, но поводы для ревности, сомнений обеспечивала и не стеснялась. Ну, ну, не ной, я не закончил.

Ты ведь с Борюсиком-то еще при жизни скульптора сошлась? Конечно, золотой мальчик, студент МГИМО, папа из МИДа… Внешность подкачала, так с лица воды не пить? Главное – перспективный, загранка светит, как такого пропустить? Старалась, не спорю, да только одного старания было бы мало, не имей ты способностей флёра.

Догадываешься? Да, то, что наукой не подтверждено, не значит – не существует. Вот и у тебя БЫЛИ способности к гипнозу и чарованию, которые ты использовала всегда и везде, не задумываясь. Или не желая думать об этом…За дары-то платить надо, но это ведь не твой путь, Ли-и-и-са – многозначительно протянул вещатель-правдоруб.

Глава 3

Осознание прошлого накрывало плитой, Елизавета плакала и стыдилась себя – впервые в жизни. Перед глазами вставали называемые голосом люди – белые, черные, смуглые, молодые, старые, родные, незнакомые…

Уволенные за не тот цвет волос продавщица магазина, за разбитую тарелку – посудомойка, за неодетые перчатки – шофер… Ни одного письма или подарка деду с бабкой, души в ней не чаявшим, презрение к отцу-неудачнику, так и не защитившемуся и ставшему обычным участковым в районной больнице, тихому алкашу и одиночке…

Хмырова давно сидела, сжавшись в комок, подтянув к груди колени – как в детстве, когда боялась грозы. А голос все звучал и звучал, перечисляя сделанные когда-то ошибки… Пока измученная женщина не взмолилась:

- ХВАТИ-И-ИТ, я поняла! Остановись, пожалуйста… – она всхлипнула. – Что ты хочешь?

- Я хочу? – удивился голос. – Неправильная формулировка, не находишь? Вернее будет – ЧЕГО ХОЧЕШЬ ТЫ?

-Есть варианты? Я ведь умерла там? Или нет? Балом правишь ты, Бог, – съязвила Елизавета. – Лепи, чего уж там, я упаду…

- Юморишь? Ну, хорошо. ТАМ ты еще не умерла, в коме – инсульт, бывает… В твоем теле пока Лиззи, с ней одна из моих ипостасей ведет такую же беседу. Улавливаешь направление?

Елизавета кивнула. Похоже, ей намекают на обмен.

-Правильно, хвалю. Лиззи остается в твоем мире, проживает оставшуюся жизнь в сытости и покое, а ты занимаешься ее делами здесь, зарабатывая плюсики в карму.

- И девчонка согласится на тело старухи, пусть и ухоженной и довольно-таки здоровой для своего возраста, и пару десятков лет вместо целой жизни? – вытаращилась Елизавета. – Да не гони, дядя!

Голос рассмеялся.

- Нравится мне ваш земной сленг, забавный. Да, Лиззи согласна, она будет счастлива даже эти недолгие годы в окружении приятных ей людей (не сомневайся), потому что заслужила терпением и самоотдачей кусочек счастья.

Здесь она не проживет и их, поскольку истощена морально и физически, измучена и труслива. А когда узнает, что ей и ее родным сестрам, живущим в закрытом полутюремном монастырском пансионе последние 8 лет, хотя ей говорят другое, приготовил отец по наущению мачехи, вообще будет готова руки на себя наложить из-за чувства вины и осознания своей глупости. Хороша картинка?

Елизавета застыла.

- А если я откажусь меняться? Что будет тогда?

-Да ничего…Лиззи все забудет, вернется и пойдет дорогой к ранней смерти, девчонок мачеха принудит уйти в монастырь, наследство их перейдет ее дочерям, а супруга она спровадит на тот свет, внушая именно ему вину за судьбы детей от первого брака.

- Что ждет меня? – прошептала Хмырова.

- Ты выживешь, станешь паралитиком, но с мозгами, умрешь в положенное время и пойдешь на перерождение, не помня себя прежнюю… Ну, когда–нибудь. Или выживешь, но Томас снова постарается от тебя избавиться, он поклялся на могиле матери.

- А Лиззи он примет? – вдруг оживилась женщина.

-Да, поскольку настаивал именно на обмене душами с жертвой, которой нужен мир и покой. Он и Бориса, и Майкла убедит в том, что ты изменилась, и в семье воцарится согласие. Лиззи будет о них заботится искренне, она не умеет по-другому.

Хмырова находилась в полном раздрае, но уже понимала, что выбора-то у неё реального нет: там однозначная смерть, которую ей предстоит принять, здесь – борьба, трудности, опасности, но – жизнь. А жить Елизавета хотела и собиралась. Так что…

-Согласна, я сделаю все, что смогу! – решительно заявила, выпрямившись и усевшись ровно, трансмирантка. – Что еще я могу и должна знать об этом месте и, главное – о сестрах.

Голос ответил не сразу. Но тон его был торжественен.

- Правильный выбор, голубушка. Тогда ложись, расслабься, я все в твою голову вложу. Надеюсь, ты проживешь достойную вторую жизнь, и когда мы встретимся снова, тебе не о чем будет сожалеть и нечего стыдиться. Прощай.

***

Совершеннолетие старшей дочери Николаса Мортена, по настоянию его жены Темперанс, было отмечено в узком семейном кругу, без помпы и особых приготовлений.

-Малышка не желает пышности, она у нас скромная, – с ласковой улыбкой оповестила на еженедельном суарэ представительниц колониального бомонда Темперанс Мортен. Сидящие за чайными столиками полтора десятка матрон усмехнулись про себя, но внешне понятливо закивали.

Темперанс Мортен была снобом, язвой и сплетницей, при этом считала себя светочем добродетели и истинно христианского смирения. Падчериц распихала в стороны, чтоб не мешали ее кровным дочуркам, но легенду выдала: девочки сами отказались от суетности мира, предпочитая тишь монастырских стен, а Лиззи нашла себя в служении семье, поэтому и не появляется на балах и раутах.

Муж с ней не спорил, занимаясь делами колонии вместе с губернатором Чёрных провинций графом Дамбли, дома бывал редко, в хозяйственные вопросы не лез. Все девы пристроены – и ладно. Если уж нет сына, то заботу о дочерях вполне выполнит мать. Хоть какая.

***

Скромный ужин прошел в тишине и благости. За столом, помимо членов семьи, присутствовал поверенный Мортенов, в чью обязанность входило оповестить заинтересованные лица о содержании завещания матери Лиззи, основных правах и обязанностях вступающей в совершеннолетие подданной его величества Губерта Третьего, выслушать ее пожелания в отношении будущего и зафиксировать формальности на бумаге, для чего в помощь ему после обеда прибудут служащие канцелярии губернатора.

Глава 4

Итак, дамы и господа, сим подтверждаю, что согласно воле покойном миссис Мэрион Мортен, в девичестве Бартонс, ее старшей дочери Лиззи в день ее 24летия, передается коттедж «Полые холмы» в Дербишире, 50 акров земли вокруг, счет в Королевском банке на сумму 5 000 фунтов с процентами, набежавшими за годы размещения, кольцо с алмазом, подаренное родителями Мэрион на 25летие и хранящееся в банковской ячейке, жемчужное ожерелье и серьги к нему, принадлежащие покойной и переданные ею на хранение мужу, Николасу Мортену, до сего дня, набор серебряной посуды на 6 персон, столовый сервиз из костяного фарфора на 12 персон, книги по домоводству, живописи, принадлежащие покойной и письмо, написанное ею собственноручно.

Нотариус продемонстрировал завещание, письмо. Присутствующие молчали.

-Если нет вопросов, перехожу ко второй части церемонии. Мисс Мортен, согласно воле Короля, вы должны огласить свой выбор будущего: Вы подчиняетесь воле родителей, остаетесь в отчем доме и в дальнейшем не выражаете сомнений в содеянном. Либо Вы объявляете себя самостоятельной личностью, получаете паспорт и в дальнейшем распоряжаетесь собой по собственному разумению.

Все уставились на Лиззи, которая сжав кулаки, слушала речь законника.

-Мэтр, у меня вопрос – вдруг прозвучал голос девушки.

-Да, мисс, задавайте – удивился нотариус, как и остальные.

- Если я совершеннолетняя, признаюсь самостоятельной персоной, имею ли я право на опеку над моими младшими сестрами? Что говорит на этот счет закон?

В кабинете вдруг стало тихо как в могиле. Поверенный сглотнул, приставы напряглись: ситуация складывалась нестандартная. Дело в том, что заявление совершеннолетней требовало фиксации здесь и сейчас, никаких отсрочек или переговоров процедура, в коей они присягали, не подразумевала. Если бы о чем-то подобном служители закона бывали предупреждены, имелось место для маневра, а тут как обухом по голове.

В принципе, девушка ничего противоправного не желала. Действительно, она имела право на опеку – при согласии отца как единственного кровного родственника. При этом она брала бы на себя все дальнейшие расходы на содержание подопечных, освобождая тем самым родителя от забот об их судьбе. Баба с возу – кобыле легче. И что же ответит советник?

Но заговорила мачеха, уже взвинченная перечнем того, с чем ей придется расстаться, а уж передача опеки над близнецами с соответствующей потерей имущества…

- Ты с ума сошла, Лиззи? Ты что о себе возомнила? Какая опека? Они постриг примут до начала лета, я уже обо всем договорилась с настоятельницей, а приданое пойдет моим…– Темперанс осеклась, бросила взгляд на багровеющего мужа, на обалдевшего нотариуса, на подобравшихся приставов и спокойную падчерицу.

-Какой постриг, Темперанс? Куда пойдет приданое близнецов? – прошипел советник. – Ты же говорила, девочки остаются в монастыре до 18 лет, а потом ты привезешь их в дом и подберешь партии для замужества вместе с Эммой и Кэтрин, раз уж Лиззи не желает идти замуж?

Темперанс Мортен готова была язык откусить, но слово вылетело…

-Что вы скажете на предложение Вашей старшей дочери? – вернул сэра Мортена на землю нотариус. – Вы согласны, чтобы она приняла на себя опеку над сестрами, для чего забрала их из монастыря, где, как я понимаю, их готовят к постригу, о котором Вы не в курсе? – ехидно произнес поверенный.

– Вы же знаете, что король не приветствует уход молодых девушек в обитель божью и противится желаниям монахинь всячески склонять пансионерок к этому шагу? Мы срочно должны посетить монастырь и переговорить с вашими дочерьми! Это наш долг перед короной! – припечатал нотариус, а приставы закивали в знак согласия.

Темперанс Мортен можно было выносить – женщина сомлела в кресле от волнения и страха. Не такого развития событий она желала, но к такому подтолкнула.

Николас Мортен чувствовал себя последним идиотом, униженным и оскорбленным. Отказаться от опеки – признать ошибки в семейных делах и вынести сор из избы. Отказать дочери – подвести двух других, которых он отдал на заклание циничной и жадной супруге, обведшей его вокруг пальца и почти погубившей его детей от первого брака в угоду своим.

Мужчина осел в кресле и уставился в стену. Он вдруг начал осознавать, что все годы не видел, что происходит у него подносом, принимая на веру слова супруги и ни разу не усомнившись в ней. Может, и затянувшееся девичество старшей – ее рук дело?

Мисс Мортен все также ровно стояла у стола, не меняясь в лице, и ждала ответа человека, называемого ее отцом.

- Лиззи, ты почему не вышла замуж? – тихо спросил он.

- Мне никогда не предлагали – ответила девушка. – Вообще никогда со мной не велись такие разговоры. Миссис Мортен считала, что мое предназначение – домашние хлопоты на благо семьи, поскольку я отрабатываю содержание сестер в монастырской школе, потому что Вы так решили. Это пойдет на пользу мне и им. Поэтому и видеться нам не нужно – так господь проверяет нашу веру и учит смирению, угодному небесам и Вам, отец. Смерть нашей матери есть наказание за грехи наши, сиротство при живом отце – удел для таких ничтожных грешниц, как мы. Нам не следует просить больше, чем нам дано, ибо только так достигнем мы мира и покоя в душе, и отблагодарим ее, миссис Мортен, за заботу о Вас и нас, недостойных.

Девушка говорила ровно, негромко, но каждое ее слово падало пудовыми гирями на голову и сердце советника, заставляло переглядываться недовольно служителей и не давало мачехе возможности открыть глаза во избежание, так сказать…

Глава 5

Вечер совершеннолетия старшей мисс в доме Мортенов прошел в тревожной тишине: миссис Мортен была под руки отведена в свою комнату, где оставалась в компании личной горничной и успокоительных, сэр Николас закрылся в кабинете с бутылкой виски, сестры Эмма и Кэтрин, присутствовавшие на «торжественном» ужине, но покинувшие собрание сразу после него по приказу маменьки, сидели в комнате Эммы и пытались понять, что произошло в их отсутствие и почему миссис Мортен пьет лекарства, запах которых разносился по всему господскому крылу.

-Эмма, как ты думаешь, маменька расстроена, поэтому не зашла к нам и не рассказала о решении отчима? – шептала младшая из Мортенов, Кэтрин, пытаясь через дверь, как и сестра, расслышать хоть что-нибудь из невнятных шумов в коридоре.

- Какое решение мог принять сэр Николас, кроме замужества этой дурочки? – фыркнула старшая из дочерей Темперанс, и продолжила:.

– Ну, или она приняла предложение матушки и отказалась от всего в нашу пользу…Неужели ты думаешь, что Лиззи объявила о своей самостоятельности? Это просто невероятно! Куда ей…Маменька хорошо с ней поработала, ты же знаешь, теперь еще тех двух монашек –выделила она голосом – пристроить и можно выдохнуть! Боже, я так устала от них! И маменька столько сил приложила…

- Кстати, ты обратила внимание на те свертки и пакеты, что слуги носили в комнату Лиззи? Это же из салона на Родезия-роуд! Там выставили новые модели, я так хотела посмотреть! Думаю, маменька подготовила нам сюрприз и заказала наряды к именинам мисс Телбот, что ожидается в это воскресенье, где-то лежит приглашение…Почему только их занесли не к нам? – произнесла она недовольно.

-Ты права, Эмма, скорее всего, это секрет! Завтра утром надо разузнать и про Лиззи, и про наряды. Скорее бы ночь прошла!

Девушки захихикали и решили спать вместе, раз уж матушка не зашла к ним перед сном: можно поболтать о кавалерах, помечтать о новых платьях и будущем замужестве – ведь с приданым оно всяко будет удачнее, нежели без него!

***

Елизавета не ожидала, что ее в ночи посетят служанки со скромными подарками. Молли, Лиззи и Салли, а также кухарка Фло, поднялись в «каморку папы Карло» и с улыбками на лицах поздравили хозяйку-напарницу со значимым событием. Говорила ото всех толстушка Флоренс:

- Мисс Лиззи, дай Вам Бог счастья! Уж мы так рады, что Вы стали свободной, да еще и младших забрать решили! Вот бы миссис Мэрион порадовалась.. – пожилая кухарка вытерла слезы в уголках глаз. – Каюсь, подслушали мы, что Вы в кабинете-то говорили, есть там щелочка, Вы же знаете. А уж когда мадам тащили наверх, и она вроде как не в себе причитала, что Вы ее ограбили, а сэр Николас говорить с ней не стал, а где же ей теперь приданое для крошек брать…

Потом-то нас Гвинет ее вытолкала, не дала дослушать, но мы и так поняли, что обыграли Вы мачеху-то! Мисс, на вас, видать, божье благословение сошло после болезни-то, раз Вы глаза открыли на несправедливость против детей миссис Мэрион творимую и сами очнулись! Я уж и не чаяла дожить до той поры, когда Вы в себя придете и перестанете пред мачехой на коленях ползать! Простите меня, старую, но уж я все скажу!

Елизавета была тронута горячностью давней прислуги. Очевидно, что любили слуги предшественницу, как и намекал «Бог», переживали за неё и теперь искренне радуются.

- В монастыре-то плохо с послушницами обращаются, если за ними никто не приезжает, я узнавала, а Вы все не верили. За восемь лет девочки наши и дома ни разу не были, а отпускают всех на каникулы хоть раз в год. Письма тоже пишут, да только Темперанс-то иной раз отправляла их обратно, не давая даже хозяину читать, говорила, что девочки не пишут..Ой, да что теперь-то! Живы ли они, бедные? – всхлипнула кухарка и утерла нос платочком.

-Не волнуйся, Фло, завтра я с нотариусом и приставами еду в обитель, заберу девочек и привезу сюда. Вы комнату мою приготовьте, чтобы мы там могли втроем устроиться. Я получу деньги в банке и сниму гостиницу до отплытия, не хочу оставаться дольше здесь ни дня лишнего. Раз слышали завещание, отберите сервизы и книги, украшения я сама у мачехи заберу утром, не откладывая.

Толстушка Фло хлопнула себя по бедрам:

-Вот и правильно, мисс! Пока миссис очухается, Вы уж и далече будете! Молли, ты говорила, что кто-то из родни твоей пансион держит недалеко, может, к ним?

Глава 6

Способен ли взрослый человек измениться за один день? Бытует мнение, что вряд ли, хотя под влиянием экстраординарных обстоятельств чего только не случается...

Елизавета Хобякова (Хмырова) вообще таким вопросом в своей жизни ни разу не задавалась, потому что не было нужды: другие люди ее интересовали постольку-поскольку, а в отношении себя, любимой, у неё давно не было ни сомнений, ни вопросов – она хороша со всех сторон, а если кому-то что-то не нравится, ей-то какое дело?

Елизавета жила в согласии с собой большую часть жизни, проблемы самопознания или самосовершенствования воспринимала исключительно в плоскости поддержания физической формы и заботы о внешности, интеллект позволял поддерживать большинство светских бесед, природное обаяние и хитрость заменяли его в остальном.

Она не позволяла себе негативных мыслей, будучи уверена в своей удачливости и исключительности, не брала в голову чужие проблемы, смело смотрела вперед и шла к своим целям прямо и неотвратимо, ни к кому и ни к чему не привязывалась, считая мирское быстротечным и заменимым, поэтому легко расставалась с использованными людьми и вещами.

Она и к политико-социальным вопросам так же относилась: где они и где она? Особенно это касалось оставленной Родины и ее проблем. Новости «оттуда» она почитывала, в соцсетях одно время топталась, слухи в землячестве разные перетирала, Борюсик иной раз делился соображениями «кто виноват и что делать»…

***

Кстати, о Борюсике…Странно, но Голос как-то обошел тему с Хобяковым…

Впрочем, здесь Лиса была уверена на все сто, что уж кому-кому, но выпускнику МГИМО москвичу Борьке Хомяку (кликуха у него такая была в институте) не то что камни в ее сторону кидать, ему ноги ей целовать надо! Что, вообще-то он и делал, несмотря ни на что…

Да, она его вычислила, да, очаровала (много позже она задавалась вопросом, а она ли его выбрала?), но кто, кроме них двоих, знает, сколько сил, терпения, выдумки, в конце концов, она потратила, чтобы превратить вахлака, коим и был студент Борис Хобяков, в интеллигента?!

В семье мидовского чиновника младший Хобяков был паршивой овцой, в прямом смысле: полноватый, простоватый, неуклюжий, потеющий по поводу и без, он был головной болью матери, удивляющейся, как у НИХ мог родиться столь несимпатичный сын?

Одно примиряло родителей с ошибкой генов: парень был умен, учился отлично (как его при этом троллили, Хобяковы предпочитали не ведать), так что в его будущее отец вкладывался, торя сыну дорожку в зарубежье в надежде, что тот уедет и перестанет смущать знакомых своей непохожестью с блестящим старшим сыном, уверенно шагающим к высотам карьеры во внешнеполитическом ведомстве.

Хмырову они, поматросив, все-таки приняли, поженили «детей» и отправили куда подальше. И тут Лиса развернулась! Одного ума и папашиных связей для карьеры мужа было маловато, «товар надо подавать лицом», и она принялась воплощать в жизнь слова «Я его слепила из того, что было».

Зарядка, йога, массажи, маникюр-педикюр, маски-краски, эпиляция, поиски образа… Месяцами поначалу она экспериментировала с внешностью мужа, подбирая диеты и прически, цвет волос, форму очков и фасоны костюмов, что избавить Борюсика от неуверенности, превратить в пусть некрасивого, но импозантного мужчину «с изюминкой», коей был его ум… Да уж, плакали порой оба: она – от усталости, он – от боли и стыда.

Борис был потлив – она пришивала куски тканей в рукава подмышками, чтобы пот впитывался, подбирала дезодоранты, ванны, рубашки одной модели и цвета, чтобы он мог переодеться в кабинете… У него была слишком чувствительная кожа, поэтому каждое бритье в жаркой Африке вызывало жуткое раздражение и прыщи на лице (ни одна бритва не справлялась), и Лиса научилась шугарингу – проблема была решена.

У Бориса было простоватое (рязанское) лицо с голубыми глазами, вялым подбородком, белесые брови и ресницы, нос картошкой и тусклые волосы. Нет, не урод, но чего-то не хватало, поэтому…

Маски на волосы, шампуни-бальзамы-ополаскиватели разных фирм и стоимости, масло для ресниц, корректировка бровей, тонирование волос, аксессуары, очки (с простыми стеклами сначала, но меняющие внешность в лучшую сторону), двубортные костюмы с шейными платками (шея короткая, не под галстук), стиль кэжуал и бохо, скрывающие упорно неуходящий животик…И интенсивные занятия сексом…

В конце концов, Борис Хобякофф научился держаться уверенно, с достоинством, степенно и веско говорить, ходить, тонко шутить и изящно льстить, а также очень эффективно работать, медленно, но верно поднимаясь по служебной лестнице..

Миссис Хобякофф гордилась собой и мужем, считала, что жизнь удалась, даже без детей…Но судьба любит подбрасывать «бомбочки»..

Когда на пороге их дома появился очень похожий на мужа нескладный молодой человек и представился его сыном, Элис было чуть за сорок.

Борюсик валялся в ногах, каялся в грехах молодости (родители-то оказывается, знали…) и просил понять и простить, обещал золотые горы, а у Хмыровой сорвало крышу…Она напилась, потом успокоилась и выдвинула требование: магазин, ранчо, акции и «свободное посещение спальни». Не им, разумеется. Хобяков согласился. Ещё бы он взбрыкнул!

Мишу (Майкла, ха!) она приняла, повторила опыт с его отцом, преобразила и сделала своим –не пажом, но сателлитом. А сама пустилась в полное удовольствий и экспериментов плавание…

Глава 7

Поездка в монастырскую школу за близняшками Мортен прошла в штатном режиме: исполненные служебного рвения и возбужденные событиями в семье уважаемого советника, поверенный и приставы забрали Лиззи на рассвете.

По холодку карета проехала несколько миль вдоль берега океана быстро, так что проверяющие прибыли в пансион сразу после утренней молитвы, чем немало поразили, если не сказать больше, директрису-настоятельницу мать Изабель.

Лиззи в переговоры не вступала, сосредоточившись на моменте скорой встречи с родственницами предшественницы, о её взаимоотношениях с которыми имела весьма смутное представление. Она и узнавать-то их боялась – вдруг ошибётся?

По словам Флоренс, девочки Мортен в детстве были очень похожи: все светловолосые, голубоглазые, розовощекие и миленькие, как ангелочки.

Себя Лиззи в салоне рассмотрела и признала, что прошлая она уступает нынешней в изяществе черт и фигуры: Хмырова была стройна, темноволоса и достаточно высока ростом -175 см (нога, соответственно, 40 размера), обаятельна и харизматична, умело красилась, одевалась, двигалась, говорила.

Но не красавица, нет: довольно низкий лоб, крупноватый нос с горбинкой, губы, правда, пухлые, изогнутые «луком», лицо овальное, шея длинная, густые волосы до лопаток легко укладывались волнами.

Глаза – карие, но близко и глубоко посаженные – почти сводили на нет остальные плюсы внешности, поэтому Елизавета всегда прикладывала значительные усилия к «нейтрализации» эффекта угрюмости и «косоглазия» ухищрениями макияжа, без которого не показывалась на глаза даже мужу, про посторонних и говорить нечего.

Лиззи же Мортен была типичной «английской розой»: голубоглазая блондинка с темными бровями и длинными ресницами, фарфоровой кожей, четкого рисунка нежно-розовыми губами, аккуратным носом (ни большим, ни маленьким), высокими скулами, длинной шеей, пропорциональной фигурой и средним ростом, примерно 160см. Как и говорила Флоренс – чистейший ангел, кава-й-й-и!

« Да, сейчас – измученная, посеревшая, худая, но какие наши годы? Правильное питание, покой и настроение – и сиять будем, как маяк в ночи!» – определилась с ближайшей целью по части самоутверждения иномирянка.

Поэтому, когда встревоженная непрошенным визитом директриса отправила за сестрами монахиню, и та привела двух небольшого роста худых девочек в форменных балахонах и чепцах, смиренно потупившихся, сжавших под фартуками кулаки от волнения, Лиззи как-то сразу поняла – они!

-Джулия, Джейн, это я, Лиззи, ваша сестра…– тихо промолвила попаданка, подходя к послушницам. – Посмотрите на меня!

Девочки синхронно подняли глаза, и у Хмыровой ухнуло вниз сердце: на неё смотрело ее собственное нынешнее отражение в двух экземплярах! Те же черты лица, та же изможденность и бледность, та же тоска в голубых глазах…

-Ты…Лиззи? – одновременно прошептали близняшки. – Ты приехала с нами попрощаться?

От этого вопроса у женщины перехватило дыхание…Они уже не ждали другого исхода! Елизавете захотелось плакать от жалости к этим брошенным девочкам – на девушек восемнадцати лет они не походили…

Ей хватило сил отрицательно покачать головой, сдерживая подступающие слёзы, и взять обеих сестер за руки.

-Нет, дорогие мои, я приехала, чтобы забрать вас! Теперь я – ваш опекун, и я решила – мы возвращаемся в метрополию, где у нас есть дом, оставленный мне нашей покойной матерью. Мы поплывем на корабле, будем смотреть на океан и много разговаривать! А потом мы будем жить вместе, только втроем…Вы согласны?

Попаданка краем глаза заметила, какой эффект произвели ее слова на настоятельницу – та явно с трудом сдерживала рвущееся наружу возмущение и протест, тараща глаза и надувая щеки. «Да пусть хоть лопнет, жирная крыса!» – не пожелала отвлекаться Хмырова: сейчас важнее было получить от сестер твердый положительный ответ на сделанное предложение.

По дороге в школу на этот момент особо обратил внимание поверенный Боулз:

-Мисс Мортен, хочу предупредить Вас: если девочки не согласятся или задержатся с ответом, будет трудно настоять на их отъезде из монастыря, несмотря на Ваше опекунство. Увы, хоть король и против подобной практики, формальности должны быть соблюдены: только добровольное согласие покинуть стены пансиона являются причиной для ухода из-под влияния монашек. Будьте готовы.

И сейчас, стоя в кабинете директрисы, глядя на растерянные лица сестер и вспоминая замечание стряпчего, Лиззи затаила дыхание. Секунды шли, близняшки переглядывались и молчали, будто бы ведя мысленный диалог…

Зато мать Изабель, резво, несмотря на внушительную комплекцию, подскочившая со своего кресла и подошедшая к троице так, чтобы видеть выражения лиц сестер и показывать свое, прямо излучала уверенность и самодовольство.

Хмыровой захотелось или заорать, или съездить «святой сестре» по лоснящейся от «благочестия» круглой физиономии, «упакованной» в накрахмаленный чепец (или как они там назывались, эти сооружения из ткани?), или по выпирающему из-под рясы (?) животу, на котором лежал здоровенный деревянный крест на цепочке из шариков, как четки.

- Вы зря проделали такой путь, милая – елейным голосом протянула настоятельница. – Послушницы Джейн и Джулия сделали выбор в пользу Всевышнего, Ваш визит только подтвердил их решимость стать…

-Мы согласны! – хором выпалили сестры Мортен, вперившись в глаза Лиззи. – Когда мы сможем уйти отсюда?

Глава 8

В город карета въехала другой дорогой, и на некоторое время Лиззи с сестрами, все еще пребывающими в шоке и неверии, и потому, наверное, все еще молчащими, были задержаны в местном гарнизоне, что ли: пристав Нокс, извинившись, просил подождать немного, а сам быстро удалился в здание, напоминающее казарму.

Через четверть часа, может, меньше, из ворот подразделения в сторону монастыря выехал десяток верховых и запылил, ускоряясь.

-Сэм, теперь к дому советника, надо доложить – распорядился, заскакивая в карету, Нокс.

«Оперативненько они тут действуют – подумала попаданка. – Видать, действительно стоящее дело. Вот папаша удивится с утра!»

Когда Лиззи с сестрами, жмущимися к ней с обеих сторон, в сопровождении пристава вошли в холл дома Мортенов, из столовой на первом этаже вышел сэр Николас, да так и застыл.

-Девочки? – протянул он удивленно. – Вы уже вернулись?

Елизавета закатила глаза (Капитан Очевидность, блин), присела в книксене (тело диктовало) и громко заявила:

-Джейн, Джулия, вы дома! Сейчас Молли проведет вас в мою комнату, и мы позавтракаем. Потом – ванна и небольшой отдых. Отец, у пристава Нокса к Вам дело, не терпящее отлагательств. Прошу простить.

Лиззи кивнула мужчинам, подхватила сестер под руки и подтолкнула к вышедшей горничной. Та с улыбкой присела в приветствии и предложила следовать за ней, отчего бывшие послушницы стушевались, заливаясь румянцем, бросили неуверенный взгляд на старшую (не на отца, отметила Хмырова) и, получив от неё одобрительный кивок, двинулись за Молли.

А Лиззи отправилась на кухню – порадовать Фло и распорядиться о завтраке и ванне для вновь прибывших членов семьи.

Советник наблюдал за сценой в холле с участием близнецов и действиями и словами старшей дочери в некотором недоумении, пока кашлянувший пристав не привлек его внимание к себе.

-Сэр Николас, прошу уделить мне минуту. Это срочно.

-Да, да, конечно, проходите в кабинет… – бормотал хозяин дома, увлекая служивого за собой. Тот успел заметить, что из помещения, откуда вышел советник, выглядывали две девичьих головки. Хм, других сестер … Мортен?

Отчим с приставом скрылись в кабинете, непохожая на себя мямля Лиззи – в коридоре на кухню. Только тогда Эмма и Кэтрин вышли в холл и переглянулись … На лицах обеих дочерей Темперанс Мортен было КРУПНЫМИ БУКВАМИ написано даже не удивление – шок!

«Что вообще происходит? Почему монашки вернулись? Где маменька? И что такое случилось с Лиззи, почему она распоряжается слугами? И в какую такую ЕЁ комнату повела Молли близнецов?» – одновременно задались животрепещущими вопросами девушки, после чего переглянулись и рванули в господское крыло, чуть не теряя тапки. Там же наряды!

***

Мисс Лиззи, озадачив остальных слуг и обрадовав Фло, перехватила теплую булочку и на минуту задумалась: идти к мачехе – выручать жемчуг или зайти к отцу – проверить реакцию на новости? Победило второе, и попаданка зашагала в кабинет, откуда слышался монотонный говор Нокса. Постучав и не дожидаясь разрешения, она вошла внутрь.

Ну, что сказать? Утро добрым не бывает, судя по выражению лица родителя предшественницы: советник был в ярости.

- Это правда, Лиззи? То, что сказал … пристав? Настоятельница действительно…продавала девушек? – прохрипел сэр Николас, как только сумел сосредоточиться на лице вошедшей дочери.

- Так сказал мне поверенный Боулз, – подтвердила Лиззи. – Детали, думаю, он доложит позже, но отряд стражей уже отправился в монастырский пансион, как я понимаю, для обеспечения порядка при проведении розыскных мероприятий и сохранности обнаруженных доказательств.

Мать Изабель не ожидала проверки, поэтому многие важные бумаги господин Боулз нашел прямо на ее столе, и насколько я могу судить, дама пребывала в состоянии шока от обнаружения представителем власти компромата непосредственно в ее присутствии. Злилась, конечно, но молчала. Не знаю, как там сейчас обстоят дела…– отчиталась мисс Мортен.

- Так значит, даже из того, что успел найти Боулз и озвучить - Нокс, следует, что мои дочери могли стать и не монахинями вовсе, а… а…проститутками?! И ради этого я платил столько денег, восемь лет не виделся с ними, чтобы какая-то ...гадина…– мистер Мортен не мог продолжать.

Он рванул воротник форменного кителя, затрещала ткань, пуговицы полетели в разные стороны, а мужчина заревел раненым зверем:

-Темпера-а-анс! Лиззи, приведи сюда свою ма…мою жену! Сию минуту!!!

Лиззи пожала плечами и отправилась выполнять приказ советника. Началось в колхозе утро!!!

***

Этот день в доме Мортенов был наполнен криками и руганью хозяев, женскими слезами, шепотками слуг и недоумением соседей, видевших, как уважаемый советник губернатора с грозным видом покидал верхом пределы усадьбы в компании охранника, а прислуга с озабоченными лицами затворяла ворота, после чего торопливо скрылась в доме. Ах, это так…загадочно и …щекотливо!

Глава 9

Елизавете Хмыровой было не до чужих измышлений: она приводила в порядок сестер предшественницы, а теперь –своих, и собственные мысли.

Мачеху попаданка вытащила из будуара известием о желании супруга ее срочно видеть и, несмотря на негодование и сопротивление Темперанс, буквально притащила-пригнала ту пред очи советника.

Миссис Мортен, в утреннем платье (читай – пеньюаре), без прически и макияжа, попыталась было выразить возмущение произволом падчерицы, но вид мужа свел ее рвение на нет.

Пристав Нокс, получив какое-то указание советника, к моменту присоединения старшей госпожи к «высокому собранию», уже покинул кабинет и особняк, поэтому «разбор полетов» проводился в узком семейном кругу.

Хмырова-Лиззи наблюдала за тем, как Николас Мортен отчитывал супругу и объяснял той «политику партии» на обозримое будущее, не вмешивалась в диалог супругов, не высказалась ни по одному пункту повестки дня (хоть и хотелось – даже не сказать, а отвесить кое-кому более красноречивого «леща»).

И только в конце бурных дебатов, более похожих на избиение младенца, то есть, мачехи, девушка задала единственный вопрос – где ее жемчуга и сервизы?

Это стало последней каплей в океане ненависти мачехи.

Добропорядочная леди визжала как свинья, ругалась как портовый грузчик, вываливала на обалдевшего мужа тонны оскорблений, копившихся годами притворства, приспособленчества, воровства и измен…О, таких откровений сэр Мортен не предполагал, как стало модно говорить в сетях ИНОГО времени, от слова «совсем»!

А Елизавета смотрела, слушала и искренне жалела бедолагу Лиззи Мортен, которая жила в такой семье долгие годы без любви, ласки, даже простого внимания со стороны единственного близкого человека… И еще больше убеждалась в правильности принятого ранее решения покинуть этот дом и эту семью.

***

У всякого терпенья есть предел, был он и у Хмыровой.

-Так, мне надоело слушать всю ту грязь, что Вы, миссис Мортен, столь щедро льете на наши с отцом головы. Спрашиваю еще раз – где мои вещи? – громко и четко прервала поток оскорблений Лиззи.

-Я всё продала! Всё! А жемчуг я выбросила! Тебе ничего не достанется, мерзкая девчонка! Если не моим дочерям, то и никому! А ты, муженек, рогоносец и слепец, живи теперь сам, я не войду в твою спальню никогда! Ты мне противен! И всегда так было! Я вас, Мортенов, ненавижу!!! – верещала потерявшая всякое самообладание и «берега», мачеха: растрёпанная, красная от эмоций и телодвижений мадам в неглиже (руками махала, на стол опиралась, дико хохотала…Короче, жуть жуткая!).

Сэр Николас взирал на женщину, с которой прожил десять лет, и чувствовал разочарование, брезгливость, омерзение и страшную, просто неподъёмную, усталость.

- Лиззи, ступай в ЕЁ (без имени и титула) комнату, забери ВСЕ драгоценности и принеси сюда. Саймон! – негромко (сил не было у мужика) позвал советник.

-Да, мастер? – дворецкий, появившийся как черт из табакерки, вытянулся в струнку в дверях.

- Возьми конюха и заприте миссис Мортен на чердаке, там, где жила ...Лиззи. Без моего распоряжения не кормить, никого к ней не пускать. ЕЁ дочерей заприте в ИХ комнатах. Действуй.

Темперанс, плюхнувшаяся после фееричной исповеди в кресло, сидела молчаливая и отрешенная: видимо, пошел откат. Лиззи последовала приказу отца: «сгоняла» в комнату мачехи и принесла оттуда приличных размером шкатулку с украшениями, выдержав битву за них с Гвинет (не Пэлтроу, к счастью).

Увидев знакомый предмет, мачеха подала признаки вменяемости: подскочила из кресла и хотела отнять «свою прелесть» у падчерицы, но была отправлена назад мощной оплеухой мужа.

-Ты более не посмеешь даже РОТ открыть в МОЕМ доме! – рявкнул хозяин. – Саймон! Забирай эту женщину! Я должен отъехать по делам, все остальное – по возвращении. Лиззи, проследи за всем. И забери шкатулку, это для вас … троих.

И советник, распрямив плечи и задрав подбородок, твердой поступью покинул кабинет, а Лиззи , обняв шкатулку, пошла заниматься делами дома.

***

До вечера возмущенные происходящим Эмма и Кэтрин рыдали, бились в двери, проклинали всех и вся, требовали объяснений, но крепкие замки держали сестер в пределах их комнат.

А уставшая от впечатлений Елизавета вместе с толстушкой Флоренс отмывала близняшек, несколько раз меняя воду и глотая слезы (отголоски ушедшей души постарались или прошлая Лизка просыпаться стала?).

Глава 10

Младшие мисс Мортен, приведенные служанкой Молли в комнату Лиззи, просидели там тихо и смирно до тех пор, пока старшая мисс Мортен не освободилась. Они даже не поели, хотя приготовленный обрадованной Фло завтрак горничная принесла и оставила на столе.

Вернувшейся попаданке пришлось уговаривать их съесть по кусочку булочки и выпить чай, пропустив молитву. Этот момент Хмырова отметила про себя, решив заняться пропагандой разумного атеизма позже, а пока дать сестрам возможность смыть с себя поскорее хотя бы последние воспоминания о пансионе.

Оказалось, что у господ есть ванная комната как отдельное помещение, с чугунной емкостью, бойлером, небольшим предбанником и туалетом. Наличие канализации порадовало, как и допустимое уединение. Видимо, пользовались и удобствами в комнатах (был там закуток), но, судя по оборудованию, скорее, в экстренных случаях, а так, по графику, мылись здесь.

Елизавета суетилась, отдавала себе в этом отчет, но остановиться не могла: непривычная ситуация нервировала, женщина боялась ошибиться, навредить словом случайным или жестом. Ей нужно было наладить с близнецами доверительные отношения, сблизиться с ними, раз уж условия попаданства включали и их. Да и втроем обживаться в незнакомом мире проще, чем одной.

«Для них ведь этот мир такой же незнакомый, как и для меня…Мое преимущество – возраст и память прошлого, их – какие-то бытовые знания, ведь чему-то их учили в монастыре?» – успокаивала себя Елизавета, подбирая одежду для сестер.

Спасибо болтушке миссис Осгут! Если бы не она, у девочек сейчас не было бы даже лишних панталон на смену, поскольку изначально-то мачеха не планировала одевать падчерицу столь разнообразно: приехали за одним комплектом, а купили, получается, на троих!

Подогнать готовое проще, чем шить заново, надеялась Хмырова, рассматривая многочисленные составляющие женского костюма этой непонятной эпохи.

«Чёртова многослойность!» – бубнила про себя Елизавета, раскладывая на кровати детали одежды для сестер доставшегося тела.

Нижнее белье включало в себя: мягкий корсет типа спортивного из ее прошлого – простеганный топ на широких бретелях, затягивающийся на шнуровку или крючки, панталончики с оборкой по низу длиной до щиколотки или ниже колена, одна-две нижние юбки с оборкой, сорочка.

Далее шла блузка из легкой ткани (батист, ситец, кружево) с узким рукавом-буфом у плеча и длиной до локтя или запястья, к которой пристегивалась юбка расклешенного силуэта со складками сзади, а спереди – прямой, до пола, но не волочащейся, а прикрывающей подъем ноги, обутой в остроносые туфельки на каблучке.

Такой комплект, с небольшими вариациями в плане отделки (рюши, оборки, вышивка, защипы и прочее), как поняла еще в модном салоне иномирянка, господствовал в этой части иного света.

В голове крутилось что-то вроде «модерн» и «арт-нуво» и время – начало 20 века, вроде, или конец 19-го. Увы, мода для Елизаветы Хмыровой означала простоту, элегантность и «нравится – не нравится»: она интуитивно выбирала для себя наряды из натуральных тканей, отдавая предпочтение льну и хлопку, а для белья – шелку, в основном– брючные костюмы или свободные платья-бохо, которые на ее фигуре смотрелись наиболее выигрышно.

В целом, то, что она видела сейчас, исключив длину панталон и корсета, по духу ей скорее подходило. «А если тенденции развития этого мира похожи на наш, то вскоре длина укоротится, войдут в обиход платья «как на вешалке», брюки, бюстье и тд. Ну, поживем–увидим» –решила пришелица и пошла помогать Флоренс и близнецам.

***

Сидящие в большой ванне две худышки вновь удивили Лиззи сходством с ней и несоответствием физического развития возрасту: подростки, не более. Девочки стеснялись, но не настолько, чтобы это мешало мытью. «Наверное, излишняя стыдливость в толпе не способствовало скорости мытья: успеешь – хорошо, нет – твои проблемы» – подумала Елизавета.

Сначала женщина не поняла, почему толстушка Фло шмыгает носом, по очереди поливая девочек горячей водой и помогая промывать голову. А потом, скинув блузку и юбку, чтобы не замочить, и подойдя к одной из них сзади, стиснула зубы: вся спина и предплечья младшей Мортен были покрыты тонкими белесыми шрамами…

Советское детство, пусть и небогатое на модные тряпки, яркие развлечения, пафосное и предсказуемое, имело одно (среди прочих) преимущество: школьные разборки редко доходили до откровенного буллинга, а учителя не позволяли себе не то, что рукоприкладства, даже повышения голоса или оскорблений в отношении учеников (по крайней мере, в её школе).

О розгах и их применении в иностранных школах Елизавета читала, но не придавала значения. Сейчас же, отмывая худеньких сестер, она воочую убедилась, что розги – реальность, оставляющая о себе память не только на теле, но и в душе ребенка.

- Вас били? – тихо спросила Лиззи, намыливая волосы сестре. – Это следы от розг?

Девочка вздохнула, сжалась и все же ответила тихо:

- Мы часто спорили с настоятельницей, утверждающей, что отец нас забыл и не желает нашего возвращения. Про вас..тебя она упоминала реже, говоря, что и ты, и мы – грешницы, и нам следует молиться за мачеху, нашедшую для нас пансион, где мы научимся…– девочка запнулась, а у Елизаветы вырвалось:

- Родину любить! Прости, что заставила вспомнить…Это все в прошлом, теперь мы вместе, а мачеха…свое получит! Расскажи, чему вас учили…Если учили…

Глава 11

Близняшки проспали весь следующий день, вставали только поесть и в туалет, после чего опять падали в кровать: видимо, организм требовал восстановления после стресса. Елизавета в это время занималась домом (отдавала распоряжения по закупкам, меню, уборке и прочему, благо, имела опыт), шерстила периодику и библиотеку, собирая инфу по местоположению себя во вселенной, и размышляла о будущем.

***

Мир, в котором она оказалась, отличался от прошлого. По временной шкале – самый конец 19 века: пар и электричество использовались в промышленности (последнее еще не так активно,но потенциал прослеживался), работали фабрики и заводы, телеграф, телефон, появились граммофон (с большой трубой такой), швейные машинки, автомобили (очень редкие и дорогие)…

В техническом плане миры были похожи, а вот в геополитическом попаданку ждал сюрприз.

Исторической родиной предшественницы было Островное королевство Бриктания, или просто Бриктания, расположенное в Северном полушарии на островах Большой, Малый и нескольких меньше, что для иномирянки означало Англию, Ирландию и те, названия которых она даже не стремилась узнать, а также на полуострове Бректония (Бретань) на северо-западе Великого континента (Евразии, очевидно).

Бриктания – раскинувшая свои владения практически на всех частях света и доминирующая в техническом и экономическом развитии неабсолютная монархия.

Парламент, выросший из Королевского совета, действовал как совещательный орган, однако влияние его в стране было определяющим: все законы проходили обсуждение выборными представителями всех сословий (на основе происхождения и заслуг – у дворян (подавляющее большинство), имущественного и возрастного ценза – у буржуа, общественного мнения – для остальных единиц, как поняла Елизавета).

Лорды, обладающие численным преимуществом, могли наложить вето на большинство проектов, касающихся государственной и международной политики, добиваясь их пересмотра в выгодной для представителей аристократии и бизнеса (!) трактовке.

Королю из династии Йориков (бедный Губерт!) остались лишь несколько сфер, в которых его мнение при решении вопросов преобладало абсолютно: образование и культура, здравоохранение (медицина, по местному), религия, права женщин, детей и аборигенов (в колониях) и иностранцев-мигрантов.

***

Более всего иномирянку поразило распределение сил на мировой арене. Хотя Бриктания и была гегемоном, ей довольно успешно противостояли:

-союз огромной по площади императорской Руссии (на востоке континента) и Империи Цунь, главенствующий в азиатско-тихоокеанском регионе,

- Континентальный альянс, объединивший псевдо-европейские страны в подобие ЕС и конкурирующий с Бриктанией повсюду, правда, не очень успешно,

-поднимающийся на волне развития нефтепромыслов (?!) сохранивший вековой суверенитет Мединский султанат с тяготеющей к нему в последнее время группой княжеств Синдхарстана, до которой руки не дошли ни у западников, ни у восточников.

Нейтральными оставались Северный союз (из скандинавов и Горячего острова – Исландии, вероятно) и недавно заявившая о суверенитете Саутландия (Австралия?), бывшая веками местом ссылки преступников и неугодных метрополии элементов и потерянная короной из-за проблем на других территориях – ну не до неё было, увы! Правда, «бывшие» родственники решили «дружить домами» – это так, к слову.

На карте попаданка обнаружила Заокеанскую территорию и Дикий Запад – Южная и Северная Америки соответственно. На землях Запада шли вялотекущие конфликты с руссами, Континентальным альянсом (как поняла иномирянка, речь шла о здешних Аляске и Канаде, потому что границы сфер влияния еще до конца не определены), а также (что отнимало много сил у короны) – с тамошними весьма воинственными и «кровожадными» аборигенами-кочевниками, не желающими подчиняться пришлым мигрантам.

До «прям войны» ни в одном случае не дошло, но стычки имели место периодически, хотя и поселения, и прогресс в освоении новых территорий у «понаехавших» имелись.

Этому способствовала переселенческая политика династии Йориков, десятилетиями поддерживающих переезд в свои колонии жителей Великого континента без учета их изначальной национальной принадлежности: примите подданство Бриктании, и она вам поможет найти место под солнцем. Как это реально делалось, Елизавета выяснять не стала.

В Заокеанье же, как и на Черном континенте, Бриктания была первой и единственной (пока), но прогресс в этих частях света шел не так быстро, как хотелось бы властям: природные условия и удаленность от центра мешали продвижению цивилизации, не говоря уже об исконном населении.

«Забавная картинка получается – думала попаданка. – Как же они реально взаимодействуют? Да ладно, не воюют открыто, и хорошо. Может, здесь удастся человекам ужиться относительно мирно? Сомневаюсь, но вдруг?»

***

Вопросам местной религиозной истории, которая также оказалась «знакомой незнакомкой», попаданка неожиданно для себя уделила пристальное внимание. Христианство в этом (альтернативном, параллельном?) мире также играло значительную роль в жизни человечества, но развитие его было иным.

По выкладкам Хмыровой получалось, что здесь нет знакомых ей католицизма, православия или протестантизма как основных конфессий. Вернее, они есть, но в приобретших ярко-выраженные национальные черты формах, что стало следствием своеобразного исторического пути здешнего христианства.

Глава 12

Всё найденное у мачехи Лиззи временно разместила в отцовском кабинете, замкнутом на ключ дворецким Саймоном. Хозяин дома по возвращении принял ванну, поел в кабинете, отдохнул, просмотрел бумаги (ну, и сложенную добычу) и вызвал к себе старшую дочь.

- Лиззи, присядь, надо поговорить.

***

Сэр Николас чувствовал себя непривычно, как-то «не в своей тарелке», ему было крайне неловко и СТЫДНО: он не помнил, когда последний раз разговаривал с дочерью, и не знал, как, собственно, вести себя сейчас. События последних дней в корне поменяли его представление о делах в доме, истинных взаимоотношениях женской составляющей семьи и его роли в произошедшем безобразии (иначе не скажешь).

Свалившиеся на голову советника факты требовали осмысления, времени на которые у него не было, поскольку действия Лиззи, связанные с опекой над близнецами, вызвали неожиданные последствия как для семьи Мортен, так и для колониальной администрации.

Вскрытая случайно, грандиозная по масштабам и циничная по сути, афера директрисы пансиона по продаже юных насельниц в бордели затронула не только ситуацию в Черной колонии – нити тянулись в другие зависимые территории и даже страны.

Губернатор колонии, граф Дамбли, был потрясен и крайне, просто-таки безгранично, возмущен следующим из доклада поверенного Боулза известием о действующей у него под носом многолетней схеме снабжения колониальных публичных домов девушками из приличных семей под видом ухода их в монастырь!

Касательно отлаженной практики эксплуатации труда подростков, приносящей стабильную прибыль в десятки тысяч фунтов, необлагаемых налогом, и попустительством в отношении деятельности настоятельницы Изабель со стороны некоторых его соратников, оплаченном весьма щедро, согласно обнаруженным проверкой книгам учета, он вообще не мог высказаться несколько минут.

Зато потом, у-у-у!

Высокопоставленный чиновник и аристократ в N-ном поколении не стеснялся в выражениях, когда уставшие проверяющие кратко оповестили его о первых результатах проверки.

Губернатор отправил в монастырь дополнительные силы для тщательного расследования (аудиторов и счетоводов), распорядился взять под стражу всех монахинь и всех горожан, чьи имена были обнаружены в книгах и письмах директрисы, провел обыски в их домах и заведениях и ЛИЧНО принялся допрашивать причастных, отложив на неопределенное время все остальные дела.

Офис губернатора стоял на ушах, служащих не отпускали даже переодеться, а в метрополию полетели депеши о действиях Ордена в отдельно взятой колонии Бриктании. Скандал обещал быть громким!

***

Советник губернатора Мортен, как лицо вовлеченное, от непосредственного разбирательства был отстранен, но на него возложили миссию управления «осиротевшим» пансионом на время проведения проверки. Вот с этим вопросом сэр Николас и решил обратиться к старшей дочери.

Елизавета слушала отца предшественницы и поражалась нескольким вещам. Во-первых, оперативности и масштабности действий губернатора: судя по всему, задействованы были не только стражи порядка, но и военные, размещенные в колонии, иначе за сутки провернуть изъятие документов и массовые задержания причастных вряд ли возможно.

Во-вторых, скандалу был сразу придан статус государственного, если не международного …

« Ну, используя полученные сведения о связях монахинь –они же общались с другими орденцами? Стоит намекнуть соседям, мол, вы бы присмотрелись…» – ехидничала про себя попаданка, хотя ежу понятно, что действовали все участники схемы в личных интересах и ни о какой «высокой политике» не думали.

Но в данном случае главное – найти повод для разборок с неудобным династии элементом (а там и с аналогичными, если таковые найдутся. А они, определенно, найдутся, надо только поискать).

В-третьих, очевидно, что обращение к ней отца означало «смену власти» в семье, а тут могли быть ньюансы…

И Лиззи вступила в беседу.

- Отец, я не ожидала, что дело примет такой оборот. Мне надо подумать. Как я понимаю, миссис Мортен будет проходить как соучастница? Или свидетель? – советник уставился на дочь с удивлением. – В любом случае, ее имя покроет «неувядаемая слава» бессердечной мачехи, бросающая тень и на Вас, не так ли? Что Вы предпримите в связи с этим?

Не понять намека сэр Николас не мог. Он еще раньше, слушая откровения разгневанной крушением ее планов супруги, ловил себя на мысли, что брак с милой вдовушкой Темперанс Мур оказался слишком… ну, просто слишком для него.

Почитав же ее дневник, увидев векселя на весьма кругленькие суммы и изможденных отстраненных дочерей, мужчина вообще с трудом сдерживался, чтобы не прибить жену хорошенько и не раз.

Выражение лица губернатора, услышавшего от Боулза про ситуацию с близнецами Мортен, послужившую катализатором процесса, было столь красноречивым, что советник понял: этот брак нужно заканчивать, и как можно скорее. Интонация же дочери сейчас поставила точку в его малых сомнениях.

- Я уже готовлю документы на развод. Темперанс, несомненно, получит наказание в соответствии с решением суда присяжных – столь громкое дело будет рассматриваться публично, король уже распорядился на этот счет. Завтра утром ее доставят в городскую тюрьму на допрос, там же она и останется до суда.

Глава 13

Сэр Мортен смотрел на дочь, обычно тихую и незаметную, и поражался ее преображению: перед ним сидела взрослая молодая женщина, поступающая и говорившая уверенно, веско, зрело.

Или она всегда была такой, просто он не обращал внимания, довольствуясь краткими, но емкими, с каплей сожаления и сочувствия ему как отцу этого недоразумения, замечаниями жены о полной никчемности старшей мисс, годной лишь для работы прислугой, поскольку Лиззи не наделена ни талантами, ни красотой, ни умом, ни амбициями?

«Моль бледная», «серая мышка», «недалекая бедняжка», в отличие от Эммы и юной Кэтрин – способных, образованных, увлеченных, умеющих подать себя в обществе, за которых не стыдно и которые востребованы на рынке невест, не то, что «увы и ах, перестарок» Лиззи Мортен.

«Я был слеп или глуп? Я позволил второй жене оттеснить и почти погубить своих родных дочерей, детей любимой Мэрион, в угоду приемным, пусть и живущих под моим именем и покровительством десять лет…

За постоянной работой и умелой лестью жены я не видел, как мучилась и в кого превратилась Лиззи, как оказались отрезаны от дома и повергнуты в пучину страданий Джейн и Джулия, как обводила меня вокруг пальца жадная беспринципная женщина, в конце концов опозорившая фамилию Мортен и усилиями которой я почти потерял свою настоящую семью…»

«Мне так стыдно, боже…» – корил себя советник, снова и снова переживая сцены откровений Темперанс, вспоминая написанное на страницах ее дневника, лица вернувшихся близняшек, отчаянное выступление Лиззи в день совершеннолетия, детали отчета об условиях жизни пансионерок и схеме их «трудоустройства».

***

-Да, Лиззи, я очень хочу, чтобы вы остались. Не только потому, что мне нужна твоя помощь в управлении пансионом, но – и это главное – потому, что я очень хочу и изо всех сил постараюсь стать вам настоящим отцом, а не строкой в паспорте. Я виноват перед вами троими, страшно виноват перед вашей покойной матерью!

- Прошу, дайте мне возможность хотя бы частично загладить эту вину, позвольте мне узнать вас заново, позаботиться о вас искренне, заслужить ваше прошение! – мужчина с мольбой смотрел на серьезную и собранную старшую дочь, ожидая ее ответа со страхом и надеждой.

Елизавета Хмырова видела, что мужчина искренен: уж это она умела различить в череде эмоций других людей, благо, жизненный опыт имелся.

Отец «тела» за несколько суток пережил потрясение, подобное тому, что пришлось и на ее душу, поэтому она хорошо его понимала. Да и возраст мужчины был если не равный, то близкий ей прошлой, так что считать его было несложно.

Ей дали второй шанс, кто она такая, чтобы отказать товарищу по несчастью? Лично Лисе было фиолетово на его страдания – заслужил, но Джейн и Джулия? Девочки-то нуждаются в родном человеке!

Хмырова сейчас не была настолько уверена в себе, чтобы честно заявить, что она справится с их потребностью в любви – ей бы самой с собой до конца разобраться. Нет, она будет стараться, она уже это делает, но впереди долгий путь, и если небеса предлагают возможность объединить усилия с заинтересованным человеком, истинным кровником, зачем ею пренебрегать?

Безусловно, Николас Мортен – редкостный козел, бросивший, по сути, семью ради собственной карьеры и душевного спокойствия (ну и кое-чего постельного), но один ли он так поступил и поступал? Увы! Как говаривал в ее студенческие годы один паренёк-философ: «Мужчина – это муж и чин, где муж – самец, а чин – карьера. Остальное – мелочи». Дети – мелочь, тем более, дочери.

Это женщины живут, в подавляющем большинстве, ради детей и мужа, а у мужчин этот аспект в том же подавляющем большинстве второстепенен. И не переубедит ее никто, и история почти всех времен и народов тому подтверждение, и пусть хоть оборутся поборники патриархата и традиционализма!

Даже она, эгоистка первостатейная, старалась помогать Борюсику в карьере, отринув материнство сознательно не только из-за страхов перед родами и испорченной фигурой, как шутила сама.

Нет, ей пришлось выбирать между усилиями по лечению бесплодия (тяжелая дисфункция яичников и эндометриоз) и адаптацией в чужой стране и обществе с целью повышения шансов мужа на продвижение по служебной лестнице в международной корпорации.

Малодушие? Возможно, чего уж теперь-то копья ломать…Может, и стоило хоть в сорок порыпаться, были варианты? Но она не стала, убедила себя, что и так все хорошо, что привыкла, что не хочет, что ее поддержка мужа и его карьера важнее. Ай, хватит!

«Э, куда-то не туда меня понесло…Советник ждет ответа, а я тут о спорном, прошлом и неслучившемся» – одернула себя попаданка и заговорила:

- Отец, поверьте, я понимаю Ваше желание и приветствую его. Вы действительно нам задолжали…годы. Но не от меня зависит, останемся мы здесь или нет. Я уже взрослая, могу отодвинуть эмоции и положиться на разум, а вот девочки? Думаю, Вам надо поговорить и с ними не менее откровенно. Надеюсь, они поверят Вам и примут решение в Вашу пользу. Я же приму ИХ решение.

Советник немного расслабился – старшая не отвергла оливковую ветвь категорически. Он не знал, насколько сблизились между собой за короткий срок его дочери, но тешил себя надеждой, что младшие прислушаются к мнению Лиззи и дадут ему шанс реабилитироваться.

-Да, да, конечно! Ты абсолютно права! Я сегодня же переговорю с ними и постараюсь объясниться…– зачастил мужчина. – Но у тебя ведь есть какие-то ... соображения по поводу нашего совместного будущего? И еще мне нужен твой совет относительно пансиона – закончил свое выступление таким внезапным заявлением советник.

Глава 14

Дальнейшая беседа получилась продуктивной и деловой, советник был «слегка» (да нет, сильно) ошарашен здравомыслием и практичностью Лиззи: оказалось, девушка не только понимает и оценивает хозяйственные проблемы, но и улавливает политические аспекты ситуации.

Действительно, губернатор Дамбли высказывал похожие соображения о нецелесообразности сохранения пансиона «благородных девиц» в прежнем виде, но и разорять налаженное производство не хотел: поверенный Боулз описал пансион как прибыльное предприятие, а обнаруженные счета директрисы порадовали колониального казначея.

Их, как и все имущество монастырского пансиона, король приказал «национализировать». Очевидно, что подобные проверки состояния дел в аналогичных заведениях и высоковероятная экспроприация их богатств на подконтрольных территориях Бриктании буду проведены повсеместно, и местным властям предстоит решать, что делать дальше: управляться со всем этим «наследством» самим или распродавать, дабы голова не болела.

Заведения же по обучению и воспитанию девиц следует реорганизовывать на иных началах, но этот вопрос, слава богу, в данный момент не актуален. Пусть король решает, надо ли вообще такое продолжать…

Тут попаданка не удержалась.

- Безусловно, отбрасывать такую идею нельзя! Сэр, отдавать обучение девушек, впрочем, не только девушек, на откуп церкви не стоит, но и не следует исключать её из образовательного процесса совсем. Желательно найти «золотую середину»: уверена, таких, как мать Изабель – единицы, большинство же монахинь – истинно верующие люди, чьи помыслы и действия направлены на добро.

Тем более, наверняка, среди обслуживающего персонала подобных школ найдутся и специалисты по наукам, хозяйству, воспитанию. Их просто нужно вычленить из общей массы «сестер во Христе» и предложить нести разумное, доброе, вечное в рамках, определенных короной. И обязательно разбавить будущий преподавательский состав светскими педагогами – «раздухарилась» Лиса и принялась развивать «мыслю» дальше:

- Возможно, пожилые аристократки или вдовы, пользующиеся уважением в обществе, воспримут идею подготовки молодых женщин к жизни в меняющемся мире с энтузиазмом. Контролируемым, повторяю! Организовать королевскую специальную образовательную инспекцию, назначить проверяющих, следить за программой обучения и бюджетом...Ну, думаю, Вы понимаете, – передохнула Хмырова и продолжила:

- Конечно, человеческая природа, увы, несовершенна, и будут злоупотребления и прочее…Но! Это – сфера контроля короля! А после сурового публичного суда над участниками скандала прыть и желание погреть руки на таком деле, надеюсь, хоть на время поубавится. Ну, мне хотелось бы так думать… – свернула тему попаданка.

Елизавета сама от себя не ожидала столь вдохновленной речи. Смешно, но она действительно говорила, что думала. Где-то на краю сознания маячила фигура Макаренко с его «Педагогической поэмой», очень нравившейся ей в школе.

Тогдашней девочке Лизе было жалко беспризорников, она восхищалась их трудом и достижениями, радовалась победам, горевала над потерями. И собственное детство с пионерскими галстуками, кружками, лагерями, общением с ровесниками оставило в душе улыбки и тепло.

Зачем лишать подобного (при разумном подходе) здешнюю молодежь, особенно девочек? И тут сирот хватает во всех слоях общества и классах, и не только реальных, но и таких вот, при живых родителях. Получить образование, специальность или хотя бы признанные навыки – для юных жителей империи это гарантированная «подушка безопасности» на будущее и в этом мире явного технического прогресса.

Это ей повезло вычислить удачного мужа, а вот многие промахнулись… Конечно, иной раз и диплом от голода не спасет, но все же шансы выше…

-Так ты предлагаешь создать что-то вроде…– не мог найти определение увлекшийся речами дочери губернаторский советник.

- Я бы сказала – профессиональные училища для женщин, ну и мужчин, почему нет? Прежде всего, из бедных слоев населения или… незащищенных, что ли. Типа, находящихся под сомнительной опекой, из разорившихся семей, от родителей-инвалидов…Со стороны короны – широкий жест, забота о сирых и убогих, для общества – реклама прогрессивного монарха и сфера благотворительности, для несчастных – билет в новую жизнь, – фонтанировала идеями Лиззи.

- Кстати, такие училища можно сделать на частичной самоокупаемости, сочетая учебу и труд с оплатой ученикам за работу и реализуемые изделия, откладывая деньги на их личные счета, на будущее, так сказать. А производство, если таковое пойдет, сделать экспериментальным. Молодежи интересно новое! Пусть изобретают, ну, под наблюдением, конечно, шьют-вяжут, растят гибриды какие-нибудь, можно устраивать конкурсы талантов под патронажем короны, публиковать списки победителей, давать призы, предоставлять рабочие места в госструктурах … Да, и не только белых включать. Понимаете? – попаданка воззрилась на чиновника: не отпугнула прогрессорскими фантазиями?

Советник Мортен пожалел, что не взялся за перо, чтобы записывать идеи дочери! Об их происхождении он вообще не задумывался: его так захватила картинка, нарисованная Лиззи, что он был готов бежать косым зайцем к губернатору и пересказывать их разговор!

Опытный чиновник увидел в предложениях старшей дочери весьма заманчивую перспективу: воспитывать в нужном властям ключе преданные и, безусловно, благодарные короне поколения молодежи, не отбрасывая и женское население, и цветное… Это захватывающе и многообещающе!

Глава 15

Советник и иномирянка просидели в кабинете до позднего вечера, обсуждая перспективы развития среднего профессионального образования на базе монастырских пансионов и не только. Черновой вариант проекта совместными усилиями они завершили уже ближе к ночи.

Елизавета предложила сэру Николсу найти в пансион толкового управляющего, чтобы не дать хозяйству развалиться за время реорганизации, сделать запрос в метрополию об учителях, определиться с размером дотаций от короны, в общем, сделать так, чтобы и производство, и «заработанные непосильным трудом» предприимчивой настоятельницей и ее подельниками деньги, по возможности, сохранились для будущего училища или что там решат власти создать на его месте. «Но лучше бы училище», – единодушно постановили Мортены.

На период расследования Елизавета предложила отцу отправить их с девочками (при условии согласия сестер остаться в колонии и с ним) в какое-нибудь прибрежное бунгало, где они смогут прийти в себя, спокойно отдохнуть, восстановиться и сблизиться вдали от слухов и сплетен, которые, несомненно, вскоре заполонят салоны и улицы Кейпсити.

Относительно Эммы и Кэтрин попаданка была категорична: первую – замуж сразу после суда, вторую она готова забрать в пригород, чтобы наладить контакт с потерявшей ориентиры девочкой. Поездка, однозначно, – только после его разговора с обеими «двойками».

Советник Мортен, покоренный разумностью старшей дочери, согласился с ее планом, не раздумывая. Он вообще после разговора с Лиззи испытывал некое умственное возбуждение и нетерпение (даже заснул с трудом!)! А еще – абсолютную уверенность в успехе еще утром казавшегося безнадежным предприятия по воссоединению семьи Мортен!

Про возможности воплощения в жизнь идей Лиззи относительно создания сети королевских ПТУ (какое странное, но оригинальное сокращение, однако, хм) и высоковероятном личном участии в этой, могущей стать поистине судьбоносной для короны, образовательной программе (снова ее термин), и говорит нечего!

Ай да, Лиззи, ай да сук…Молодец, короче!

***

Госпожа Хобякофф давно так много не говорила, устала страшно, но чувствовала себя при этом… вдохновленной, что ли, или какой-то приятно-взбудораженной. У неё тоже (как и у отца-чиновника) появилось желание бежать и воплощать собственные идеи в жизнь!

Да она не помнила, когда испытывала такой душевный подъем! Ей рисовались картинки учебных занятий, уроков труда, обязательно – физкультуры, спортивные площадки, школьные спектакли, ярмарки поделок…Красивая форма на воспитанницах, аккуратные комнаты и классы, вручение дипломов…

Елизавета перебирала в голове все профессии и ремесла, которые могли быть полезны женщинам в мире зарождающегося равноправия полов: машинистка, стенографистка, секретарь, учитель, воспитатель, агроном, ветеринар, медсестра, продавец…

Скорее всего, здесь уже такие существуют, но то – «самоделки», а надо – признанных, узаконенных спецов выпускать, чтобы сразу сбивать спесь с мужиков-шовинистов.

Ну и хенд-мейд развивать, чтобы и желающие посвятить себя семье и детям не считались бесполезным приложением к мужу, а могли, продавая свои поделки, например, иметь средства «на булавки» «собственного сочинения», так сказать.

Мастерицы есть, наверняка, только они «не выходят в свет». Значит, надо предоставить им торговую площадку, где их будут оценивать по работе, а не по половой или расовой принадлежности. Хотя с последним не стоит торопиться.

Рабства, как такового, здесь не было, но аборигенов просто не считали за разумных, их называли «дети короны»: могли нанимать на работу за еду и кров, не убивали, но и не лечили, теснили в саванну или джунгли мягко, но уверенно.

Ну, такая себе дискриминация по принципу «ничего не вижу, ничего не слышу». И местные аборигены были какими-то очень тихими, вялыми, безынициативными…Или она просто еще не все узнала? Ладно, пока ей своих забот хватает.

***

Что правда, то правда – забот хватало.

Когда утром следующего дня за Темперанс Мортен прибыл наряд стражей, в доме начался форменный бедлам: мачеха визжала, сопротивлялась, ругалась, пока господин советник не пригрозил связать ее и в таком виде вынести из дома на потеху собравшейся у ворот толпы. Женщина сначала не поверила, но двинувшийся к ней с веревкой муж охладил ее пыл, и она сама села в закрытую карету.

Эмма и Кэтрин, наблюдавшие за арестом матери, устроили слёзоразлив и истерику, но сэр Николас, заведя их в кабинет, видимо, сумел донести до падчериц суть происходящего, после чего девушки притихли и разошлись по комнатам, отказываясь пару дней есть в столовой и общаться с остальными. Елизавета по этому поводу не загонялась, уделяя внимание близнецам и собираясь за город.

***

Как она и предложила, отец предшественницы переговорил с Джейн и Джулией. Сама она при их беседе не присутствовала, предоставив советнику простор для маневра. Близняшки вышли от родителя несколько «прибабахнутые», закрылись вдвоём и о чем-то шептались долго, но решение приняли – остаёмся.

Елизавета выдохнула (слава богу, а её план – ну не шмогла, что ж теперь?) и озадачила Саймона поиском бунгало на побережье. Теперь ей предстояло выяснить настроение Кэтрин и Эммы.

Впрочем, за этим дело не стало: Эмма сама рвалась в бой. Поразительно, но устраивать истерику повторно девица то ли побоялась, то ли рассчитывала на другой путь: она смиренно отпросилась у советника на приём к Тэлботам, взяла Кэтрин, пребывающую в прострации, коляску советника и уехала.

Глава 16

Пока Эмма «зрела», Лиззи наводила порядок в счетах и доме. Оказалось, что физический труд способствует мозговой активности: во время уборки, стирки, помощи на кухне в голове упорядочивались мысли, выстраивались планы. Привычные телу Лиззи занятия не утомляли, заменяя фитнес, общение с прислугой давало новые сведения о домочадцах, а втянутые в хозяйственные дела близнецы раскрывались перед сестрой.

Флоренс, обрадованная «сменой власти» и «перерождением» старшей мисс, порхала по дому и кухне и делилась с Лиззи подробностями семейной жизни Мортенов, а также, как и хотела попаданка, особенностями характеров дочерей Темперанс. Хмырова поздравила себя с тем, что, в целом, верно оценила натуру обеих: ведомая Кэтрин и лидер Эмма, более похожая на мачеху и внешностью, и сутью.

Заодно Флоренс присматривала и за камеристкой мачехи, что дало возможность разобраться с ней просто и быстро. Лиззи хотела уволить Гвинет – не доверяла она наперстнице Темперанс. И оказалась права: Гвинет припрятала часть сокровищ хозяйки, не обнаруженных старшей мисс, намереваясь забрать с собой при расчете, который, как она правильно понимала, не за горами.

Фло буквально поймала камеристку за руку, когда та попыталась вынести саквояж с серебром, платьями и мешочком с…алмазами! Последнее поразило как кухарку, так и Хмырову: пока она об алмазах, добываемых в здешней ЮАР, не нашла информации. А тут такой подарок!

При детальном рассмотрении выяснилось, что не все «стекляшки» были таковыми: Темперанс явно «развели», подсунув кристаллы кварца и цитрина в числе настоящих диамантов. Но и так, по мнению Лисы, в мешочке было состояние – уж за столько лет общения с профессионалами она научилась неплохо разбираться в сих дарах земли.

Гвинет, притащенная коллегами пред светлы очи новой хозяйки, не признавала и не отрицала, что ворует. Она ушла в «несознанку», молчала и сидела как пенек с глазками.

Елизавета не стала мудрствовать: велела собрать ее вещи и выставила из дома с выданной зарплатой за прошлый месяц, но без рекомендаций. Камеристка мачехи, как ни странно, приняла ситуацию, поклонилась и ушла без истерик и скандала. Вот и славно, трам-пам-пам.

***

Несколько дней после позорного визита к Тэлботам Эмма не подавала признаков жизни, но об увольнении Гвинет узнала и заявилась к Лиззи – разбираться.

Вела себя сводная сестрица нервно, срывалась на оскорбления, требовала справедливости и прочее, впала под конец в истерику, которую Елизавета прекратила пощечиной, что резко охладило пыл Эммы и разом привело мачехину дочку в чувства.

- А теперь слушай меня, Эмма – строго и жестко начала Хмырова. – Справедливость ты будешь искать в суде, если решишься пойти на публичные слушания, в которых на скамье подсудимых будет сидеть твоя обожаемая мать, а вокруг набьется толпа твоих знакомых и не очень. Желаешь повторения недавних оскорблений? Не думаю. Тогда сиди на попе ровно и не сбивай с толку Кэтрин.

- Отец ищет тебе жениха. Не волнуйся, приличного карьериста, не урода и не круглого дурака, хотя ты, наверное, предпочла бы такого? Не выйдет. Тебе не удастся повторить «подвиг» матери, не надейся, но и парией ты не станешь, обещаю. Просто подумай о том, куда завело желание Темперанс построить ваше счастье на несчастье других и сделай правильный вывод, – закончила попаданка свою речь.

Эмма сидела смурная, поджимала недовольно губы, стискивала кулаки, но не возражала. Она вообще больше удивлялась изменениям в привычной замарашке Лиззи, чем волновалась о своем замужестве.

Старшая дочь Темперанс была уверена, что отчим действительно подберет ей приличную партию и даже даст приданое: уж в чём в чём, а в жадности и отсутствии у него благородства и ответственности по отношению к себе она не сомневалась – мать всегда подчеркивала эти качества в супруге, посмеиваясь и злясь одновременно.

«Благородный идиот, верящий близким. Хоть бы раз усомнился в моих словах! Аристократ паршивый» – с пренебрежением говорила миссис Мортен, перебирая платья или новые украшения, подаренные мужем.

Эмма знала, что мать обманывает отчима, догадывалась и о связях на стороне, боялась, но молчала и делала вид, что ничего не происходит. Впрочем, советника, как и Лиззи, полностью подпавших под влияние Темперанс, она давно перестала уважать и беспокоиться о них – тоже.

Эмма стремилась выйти замуж не только ради изменения статуса, но и желая уйти из-под контроля матери, будучи уверена, что та устроит ей брак по собственному разумению и спрашивать мнение дочери не станет. Девушку такой расклад не привлекал: с матери станется выдать ее за богатого, но старого. Девушке же хотелось если не любви, то хотя бы симпатии молодого человека.

- Ты обещаешь? С чего бы это? – съязвила Эмма. – Ты же нас ненавидишь!

Хмырова глянула на сводную сестру Лиззи и закатила глаза.

-Не стоит всех судить по себе, милочка. Ненависть – сильное чувство, оно подразумевает прежнюю любовь. А я ВАС не люблю, вы этого недостойны, так что – нет, я вас с матерью не ненавижу, скорее –презираю. Ты молода, у тебя есть шанс исправиться и прожить более достойную жизнь, нежели твоя мать. Кэтрин вообще ребенок, я надеюсь вырастить из неё нормального человека.

Елизавета встала, прошлась по комнате.

- Ты можешь пересмотреть гардероб Темперанс – ей он не понадобится. Забери все, что посчитаешь нужным. Остальное я продам. Да, именно так, не хочу терять деньги, и не кривись, это простая экономия. Тебе стоит поучиться вести дом и распоряжаться деньгами разумно. Не все мужчины доверчивы, как мой отец, да и жалование госслужащих невелико поначалу.

Глава 17

Камердинер советника (и дворецкий в одном флаконе) Саймон нашел им небольшую виллу в нескольких часах езды от Кейпсити на север. Елизавета помнила эти места, но в здешней топонимике они назывались иначе. Не суть, главное, место было отдаленным, с выходом к океану, удобным, с садом, несколькими слугами и охраной, нанятой советником.

Все девушки Мортен с радостью покинули городской дом и устроились на вилле с комфортом. Молли поехала с ними, а довольная переменами Флоренс (теперь гордая экономка) осталась управляться с домом и строить новых горничных.

Елизавета на вилле установила режим: утром все рано поднимались, завтракали и шли к океану, где она учила девушек плавать, играть в пионербол на песке, принимать солнечные ванны, объясняя их полезность.

Пока девушки барахтались в прибрежных водах в местных купальных костюмах (о, просто боль, с точки зрения попаданки – нечто из семейных трусов и блузки с короткими рукавами плюс юбочка), охранники на заимствованной лодке рыбачили чуть поодаль, заодно приглядывая за акулами, стараясь не допустить возможной трагедии.

К счастью, ничего не случилось, зато рыба была на столе каждый день, а девочки познакомились и с прелестными дельфинами, и с котиками, видели даже фонтаны китов и плавники касаток – издали, со скалистых берегов, куда их таскала на променад старшая мисс Мортен.

Послеобеденный сон был обязательным пунктом распорядка дня и не вызывал ни малейшего возражения у утомленных «физкультурой» девушек. Спать заваливались не позднее девяти вечера, время до которого проводили за рисованием, рукоделием, чтением вслух и Лисиными рассказами о том, о сём.

Да, как-то так сложилось, что Хмырова устраивала сольные выступления, пересказывая девушкам фильмы, мультики, забавные сказки и истории из своего прошлого, попутно объясняя прописные истины о людях, природе, экономике и политике.

Выяснилось, что близнецы и Кэтрин хорошо рисуют, но плохо читают и пишут с ошибками, а вот счет знают лучше. География, история, биология – у всех на уровне ... Да вообще никакая! Хорошо, что хоть название метрополии и имя короля им известно.

Зато Кэтрин и Эмма хороши в моде, косметике и этикете, а близняшки – в рукоделии, хозяйстве и кулинарии.

Пришлось исправлять недочеты совместными усилиями. Хмырова вспоминала все игры, развлечения, которыми убивали время ее соотечественницы с детьми, пока вливались в жизнь новой родины: «морской бой», «крокодил», «путаница», «города» (заменяли цветами, тканями, фруктами), даже строили замки из песка. Короче, попаданка заставляла девочек раскрепоститься, забыть о бедах и обидах.

Эмма не сразу приняла такой образ жизни, но после двух визитов советника с молодыми людьми (смотрины), расслабилась и начала «пытать» Лиззи на предмет правил ведения дома и счетов, приемов стирки, уборки и прочего, чтобы не ударить в грязь лицом перед будущим мужем.

Попаданке пришлось и у плиты постоять! Нет, совсем уж никудышней домохозяйкой госпожа Хобякофф не была: умела и суп сварить, и второе сообразить, и печенье испечь, и иголку в руках держала… Просто редко этим занималась – слуги же есть!

Особенно Елизавета любила готовить барбекю и шашлык жарить (умела несколькими способами мариновать разное мясо плюс соусы к нему подавать особые), салаты разные овощные и фруктовые крошить… Так что, по очереди с Молли (самовыдвиженкой), они вполне справлялись с двумя приемами пищи: в остальное время все мисс жевали фрукты, доставляемые фермером-соседом через день.

Сэр Николас посещал их каждую неделю, рассказывал о ходе разбирательств, бракоразводном процессе, настроениях в городе, делах в пансионе. Привозил и гостей – своих подчиненных, и Джеймса Боулза с Эдвардом Ноксом, пожелавших пообщаться с Лиззи. Визиты молодых мужчин вносили пикантное разнообразие и суету в сонный мирок отдыхающих, стимулируя их на занятия и уход за собой.

Комплименты посвежевшим сестрам были приятны всем, рисунки мисс оценивались высоко, кухня Лиззи – еще выше. Отец девочек не требовал строгого соблюдения этикета, поэтому посиделки были пристойны, но с долей расслабленности. Присоединялись к гостям и охранники – пожилые крепкие мужчины, давно знакомые советнику и Ноксу.

Разговоры, смех, игры… Вечера проходили в теплой непринужденной атмосфере. Елизавета чувствовала себя матроной во главе большого семейства: она была старше всех в компании. Пусть никто об этом не догадывался, но она-то знала!

Иномирянка оказалась в своей стихии – хозяйки светских вечеров. Да уж, сколько она их провела за прошлую жизнь! Умело направляя ход беседы, уводила разговоры в сторону от опасных или фривольных тем, красиво подавала еду, напитки, обговаривала с сестрами манеры, внешний вид, аккуратно льстила мужчинам, выведывала маленькие тайны службы и политики, вызывала на откровения о прошлом и замечала зарождающуюся симпатию.

Да, да, внезапно оказалось, что поиск женихов для Эммы превратился в свадебный марафон и для близнецов!

Эмма остановилась на подчиненном Боулза, 27-летнем Фрэнке Брэкстоне, местном буре (по определению Хмыровой, хотя фамилия не соответствовала, по ее понятиям), хорошо показавшем себя в расследовании экономических преступлений матери Изабель и мадам Гризельды, держательницы сети борделей – главных фигурантов дела о продаже послушниц.

Фрэнк был довольно приятным внешне шатеном с несколько сутуловатой фигурой, который носил очки, говорил мало, больше по делу, смущался при взгляде на высокую хмурую Эмму, но явно был в ней заинтересован.

Глава 18

Если с Эммой вопрос двигался в ожидаемом русле, то матримональные планы гостей в отношении близнецов стали полной неожиданностью для старших Мортен.

Поверенный Джеймс Боулз и лейтенант Эдвард Нокс «сделали стойку» на Джейн и Джулию соответственно. Молодые люди, как выяснила Елизавета, были хорошими приятелями с детства: росли по соседству в метрополии, учились в Каумбридже, только Нокс по семейным обстоятельствам закончить его не смог, и когда Боулз решил уехать в Черную колонию, присоединился к товарищу.

Парням было под тридцать (точнее, по двадцать семь), оба имели неплохой доход и числились на хорошем счету у начальства. Хмырова не совсем понимала статус Боулза (нотариус и власть – вопросы, вопросы), однако, поделившись своими умозаключениями с советником, обнаружила его положительную реакцию на возможность таких союзов.

-Лиззи, молодые люди, конечно, старше девочек, – высказался сэр Николас. – Однако я не буду возражать, если они выступят с однозначными предложениями. Тем более, что сейчас они показали себя очень достойно в глазах графа Дамбли, он желает приблизить их к себе. Скажу больше: я готов уступить Джеймсу место советника при губернаторе!

Елизавета удивилась:

- Отец, Вы согласны на такую жертву? Но как же Ваша карьера?

Сэр Мортен довольно похихикал, покачивая в руке бокал с виски и наблюдая, как благородный напиток стекает по его стенкам, сделал глоток и ответил:

-Дочь, твои предложения весьма впечатлили лорда Дамбли, и он, с ведома Его величества, решил отдать нашей семье бизнес пансиона полностью, да-с… При условии, что мы попробуем реализовать на его базе все твои задумки.

- Естественно, мне придется оставить официальный пост, буду числиться… – задумался на миг сэр Николас, – скажем – внештатным консультантом при колониальной администрации с небольшим жалованием и директором учебного пансиона-училища – на содержании короны. Думаю, это лучше, чем пропадать на службе с утра до ночи, возраст уже не тот (Мортену исполнилось пятьдесят к моменту попадания русской трансмигрантки в это время).

Хмырова ошеломилась и … испугалась. Воистину, молчание –золото! Держала бы язык за зубами – не оказалась бы в этом прогрессорском…приключении! А теперь – кушайте, мисс Лиззи, не обляпайтесь! За что боролись, на то и напоролись, как говаривали ее соотечественники.

***

Как бы то ни было, Боулз и Нокс зачастили в бунгало, как и Фрэнк. Близнецы, освоившиеся на воле, быстро смекнули, что почем, и три парочки вполне себе шли на сближение, что не совсем нравилось Лисе. Нет, она не ревновала (ну, если капельку), просто считала, что проведшим долгое время в изоляции девушкам, не имеющим достаточно опыта и знаний об окружающем мире, не стоит торопиться связывать себя узами брака.

Эти мысли она озвучила сестрам и нашла у них понимание: обе младшие Мортен решили согласиться на помолвку – годичную, по меньшей мере. Решение дочерей поддержал и сэр Николас, и претенденты на руки и сердца близнецов, чем заслужили очки в глазах иномирянки.

Решив вопрос с помолвкой, Хмырова успокоилась и всерьез взялась за составление бизнес-плана по реорганизации пансиона в профтехучилище, взяв за основу опыт советской школы, где внимание уделялось не только общеобразовательным предметам, но и физвоспитанию, труду и обороне, так сказать.

***

Пока Мортены предавались отдыху и флирту на берегу океана, в Кейпсити прошли все предварительные процедуры расследования по делу матери Изабель и Ко, губернатор получил «одобрямс» от короля на суд и расправу, с помпой провел публичные слушания, и суд присяжных вынес вердикт.

Главные фигуранты (настоятельница, мадам, четверо помощников с обеих сторон, в том числе – две монахини, изображавшие годами отъезды «послушниц» в якобы отдаленные обители) были отправлены на каторгу, несмотря на предпринимаемые попытки добиться вывода орденских сестер из-под юрисдикции светского государства. Король сказал «НЕТ!», и вопрос был закрыт.

Несколько причастных к «продажам» девушек посредников, знающих, но не сообщивших о беззаконии «равнодушных граждан», среди которых оказалась и Темперанс Мортен, были приговорены к разным срокам исправительных работ в удаленных областях колонии в учреждениях здравоохранения (больницах, типа), общественного призрения (богадельнях, приютах) либо переданы для работы «в полях» взявшим на себя обязательства по их «перевоспитанию» местным фермерам.

В частности, бывшая жена советника направлялась в пригород Йоханстауна, на страусиную ферму, на два года. Бывшей женой Темперанс стала как раз накануне вынесения приговора, на что отреагировала попыткой суицида – показного, разумеется.

Николас Мортен, посетив её в тюремной больнице после случившегося, посоветовал экс-супруге не валять дурака, быть послушной и ответственной, пообещал положить на её имя небольшую сумму в Королевский банк как подъёмные в будущей одинокой жизни и сообщил о скором замужестве и отъезде Эммы.

Темперанс не дождалась визита любимой старшей дочери (та даже не заикалась о свидании с матерью, несмотря на намеки отчима), от встречи с младшей категорически отказалась и отбыла к новому месту жительства похудевшей, поблекшей, но не сломленной: снова миссис Мур твердо решила устроиться там с комфортом во что бы то ни стало.

Мортены (все, заметим!) выдохнули с облегчением, вернулись в Кейпсити и начали подготовку к переезду в пансион и свадьбе Эммы.

Глава 19

Следующие девять лет Лиззи Мортен, она же Елизавета Хмырова, она же Элис Хобякофф, прожила в режиме «нон-стоп», но какие это были чудесные годы! Если первая жизнь попаданки была посвящена себе, любимой, то во второй она отдалась общественной деятельности и, как ни странно, получала от своей активности не меньшее удовольствие!

Ей понравилось писать учебные программы (вернее, наметки, которые потом доводили до ума специалисты – учителя, преподаватели и сам советник), руководить перестройкой зданий пансиона, превращая его в комплекс учебных и жилых комнат, производственных помещений, спортивных площадок, заниматься продвижением новых изделий и продуктов, изготавливаемых учащимися и – частично – их воспитателями и наставниками, преподавать самой и вести бухгалтерию необычного предприятия.

Дни пролетали, наполненные работой, борьбой с бюрократией и победами на ниве новшеств, вносимых неугомонной, как оказалось, попаданкой.

***

Сначала Мортены переехали в пригород и занялись ремонтом в пансионе, где, как и предполагала Лиззи, осталось пятнадцать насельниц в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет, которым некуда было вернуться, шесть монахинь, отказавшихся уезжать из колонии, и двенадцать «детей короны», работавших на тяжелых участках монастырского хозяйства и живущих там же в халупах, напоминающих бразильские фавелы.

Еще до суда десять монахинь из числа «воспитателей» оставили пансион, приняв предложение губернатора отбыть в другие земли, где их деятельность будет принята властями более благосклонно – такое компромиссное решение родилось в ходе переговоров короля Бриктании и представителей иных (иностранных) конфессий, проведенных на фоне скандала.

Шесть же оставшихся «сестер во Христе» принесли клятву на Библии, что ни словом, ни делом не будут вредить новой родине и её чадам, перейдя в категорию…ну, вроде, вольнонаемных: никакой религиозной деятельности, кроме как для личных нужд, только работа по специальности.

Именно! Оставшиеся монахини были профи в виноградарстве и виноделии (две), сыроделии (две) и садоводстве и огородничестве – еще две. В аферах бывшей настоятельницы они «не засветились», детей любили искренне и дело свое – тоже.

Лиззи была счастлива: хоть эти участки не «провисли», так что обеспечить контингент едой и кое-каким доходом можно было сразу.

Однако за деньги для пансиона – будущего экспериментального учебного центра – они с Боулзом (нынешним советником губернатора и будущим зятем) сражались не на жизнь, а на смерть.

Попаданка сумела «отбить» большую часть конфискованного имущества директрисы-настоятельницы Изабель (в том числе, личного, не учтенного в гроссбухах, а там было чем поживиться), сохранить каналы сбыта вина и сыров с долей фруктов по бывшим договорам, перезаключив их заново с некоторыми преференциями, «таской и лаской» добиться от колониальной администрации дотаций на ремонт монастыря и закупку динамо-машины для обеспечения пансиона электричеством с последующими поставками топлива (наравне с собственно офисом губернатора), пригласить на работу трех учителей-женщин из метрополии (словесность, иностранные языки и изящные искусства) и одного пожилого мужчины-математика из старых знакомых отца.

При чем, всех преподавателей – на жалованье короны! Советник Боулз, да и губернатор, граф Дамбли, называли ее между собой «бульдожкой Мортен» и зарекались связываться со старшей дочерью коллеги в будущем. Ха-ха, знай наших!

Самого папеньку она «припахала» к ведению кратких ознакомительных курсов по истории, географии, естественным наукам. Этикет, домоводство, рукоделие и кулинарию взяли на себя дамы из местного женского сообщества во главе с Пруденс Осгут.

О, это было неожиданно, невероятно, но очень своевременно и удачно!

Болтушка миссис Осгут оказалась весьма деятельной и ответственной особой: помимо хорошо подвешенного языка и осведомленности о светской жизни колониальной столицы (и не только), дама средних лет и приятной наружности владела навыками неплохой поварихи и кондитера, которые долгие годы вынуждена была скрывать, дабы не прослыть плебейкой.

Она же привела к Лиззи еще троих таких же «тайных» мастериц: кружевницу и вышивальщицу – вдову прежнего колониального губернатора Батшебу Винтер («божий одуванчик» за семьдесят, но творила она такое волшебство, а уж сколько женских хитростей знала!), швею с задатками дизайнера (чудо!) старую деву Симону де Монкар (вроде француженку, вроде из дворян) и помешанную на цветах и прочих растениях миссис Сару Бэнкс, бездетную супругу известного городского аптекаря, ставшую их незаменимой травницей-медсестрой, вместе с доктором Итаном Фаулзом (военврачом в отставке), следящей за состоянием здоровья всех проживающих в пансионе (людей и не людей).

***

Одновременно с переездом и перестройкой в пансионе, Лиззи, как главной госпоже, пришлось заниматься подготовкой к свадьбе Эммы – приданое, консультации, банкет. Не очень хотелось отрываться от преобразований в монастыре, но что делать? Избавиться от сводной сестры хотелось больше.

«Раньше сядешь – раньше выйдешь» – твердила про себя попаданка, разбирая гардероб мачехи вместе с Эммой (одна она не могла решиться, ну да), определяясь с фасоном её венчального наряда, проводя «экспресс-курс молодой хозяйки» для неприспособленной, но твердо настроенной выжать из сводной сестры максимум полезных знаний будущей новобрачной, попутно готовя меню застолья и подарок невесте.