Когда ты не моя

Глава 1. Работа без чувств

Любить клиентов — смешно. Любить деньги — честно. Любить тишину после — роскошно. Я выбираю третье, оплачиваю второе и терплю первое. Экономика простая, бухгалтерия прозрачная: они приходят, платят и исчезают, а я остаюсь. С собой. С конвертом. С правом не отвечать на чужие «как ты?».

Такси глотает неровности, город мигает стеклом, как будто подмигивает мне с плохими намерениями. Я снимаю туфли, прячу ступни под сиденье, провожу пальцем по внутренней стороне лодыжки и думаю, что изгибы женского тела — лучшая валюта. Не потому, что их покупают мужчины. Потому что ими распоряжаюсь я.

Меня зовут Оливия Морган. Профессия вызывает у людей нужные чувства: зависть у тех, кто хотел бы, но боится; презрение у тех, кто боится, но делает вид, что не хотел; и тайное любопытство у всех остальных. Я продаю своё время. Иногда — моё тело. Никогда — свою душу. За последнюю платят слишком мало.

Свобода — это не когда любишь кого хочешь. Свобода — когда после встречи выключаешь телефон и никакой «серьёзный мужчина» не спрашивает, почему ты не взяла трубку. Свобода пахнет дорогим парфюмом и пластиком банковской карты. И немного — запахом дороги, потому что я уезжаю первой.

Брак — это когда ты выбираешь одну клетку из каталога. Эскорт — когда у тебя ключ от всех дверей и привычка выходить, не оборачиваясь. Мне нравятся ключи. Мне идёт звук замка, который закрываю я.

Подруги уверяли, что «настоящая любовь всё расставит по местам». Я видела, как их «настоящая любовь» расставляла вещи в их шкафах и удаляла пароли в телефонах. Мужчины действительно щедры: они приносят побрякушки и забирают время. Мне ближе люди, которые делают наоборот.

Сегодняшний был из простых. Вежливый, обучаемый, благодарный. В этих трёх словах нет романтики, зато есть дисциплина. Я ценю дисциплину: она сокращает разговоры и умножает результат. Самые дорогие мужчины — это те, кто не питают иллюзий насчёт себя. Самые дешёвые — те, кто питают иллюзии насчёт меня.

Конверт тёплый, как ладонь. Бумага шуршит, как шёлк, у которого сняли цену. Я не пересчитываю при водителе. Не потому, что не доверяю. Потому что умею ждать. Ждать — тоже власть. Считать — ритуал, а ритуалы проводятся в одиночестве.

Водитель кашляет. Я смотрю на его глаза в зеркале. Люди всегда заглядывают мне в лицо и угадывают историю. Угадывают плохо. На мне не лежит след подросткового бунта, не написано «сломали», не выведено «спасите». На мне ровный тон, точная стрелка и лёгкая усталость человека, который сделал то, что планировал. Знаете, как выглядит спокойствие? Как женщина, которой заплатили вовремя.

«Ты не боишься?» — в этой стране вопрос задают в форме заботы, а произносят в форме суда. Нет, не боюсь. Я боюсь по-другому: боюсь проснуться без себя. Боюсь чьего-то «мы», которое как плесень — растёт в темноте и пожирает вещи по углам, пока ты оправдываешься перед родственниками за чужие ключи от твоей двери. Деньги не лечат страх, но оплачивают свет. Свет помогает увидеть плесень раньше.

«Ты дрянь». Да. Но хотя бы моя дрянь принадлежит мне. Чужая святость обычно сдаётся в долг и строго следит за графиком возврата.

Я смеюсь беззвучно. Скука осторожно гладит по голове. Скука опаснее страха. Страх делает тебя собранной. Скука — ласковой. Ласковых женщин легко крадут и возвращают, когда теряют интерес. Я не сдаюсь в аренду.

Часто спрашивают, зачем я вообще в это всё ввязалась. Ответ неприлично рационален: потому что умею и могу. Кто-то продаёт интеллект в часах консультаций, кто-то спину в часах разгрузки, кто-то молодость в часах видимости. Я продаю время. Мой товар имеет срок годности, но и спрос на него не вечен. Рынок честнее брака, как ни странно: тут хотя бы никто не клянётся «навсегда», когда рассчитывает на «пока удобно».

Мораль — роскошь тех, кто может её себе позволить. У меня другая роскошь: быть честной с собой. Я не обещаю любить. Я не обещаю быть. Я рассчитываюсь и ухожу. Иногда с улыбкой. Иногда без.

Мужчины любят говорить про «женскую природу». Особенно те, кто тасует тезисы, как карты, и вечно ошибается с козырем. Женская природа простая: делать так, как выгодно. Мужская не сложнее: требовать, чтобы было выгодно ему. Мой маленький секрет — я играю по мужским правилам и выигрываю женской тактикой. Улыбка, пауза, отказ — это глаголы, на которых держится мой день.

Я не из тех, кого спасают. Я из тех, кто сам выходит. Главное — не перепутать дверь с выходом и чьё-то «останься» с просьбой «не делай мне больно». Люди редко говорят то, что думают. Мужчины — ещё реже. Деньги любят ясность. Я — тоже.

Я знаю, о чём вы спросите. «А любовь?» Любовь — это когда двое делают вид, что ничего не посчитали. Я слишком много считала, чтобы делать вид. И слишком часто видела итоговых «минус» у тех, кто «не считал». Любовь не исключение из правил. Любовь — договор без юриста. Я предпочитаю контракты.

Такси замирает у светофора, свет льёт по коже, как чужие признания: красиво, но не греет. Я поправляю волосы, снова смотрю на губы. Стерлась помада — рисую контур заново. Женщина, которая умеет подводить контур, знает, где её границы. Мужчина, который не видит контур, думает, что может заходить без стука. Это его проблема. И иногда — моя работа.

Мне говорят: «Ты цинична». Нет. Я прагматичная. Я не трачу себя на пустые объятия, как не трачу наличные на блестящее без ценника. Прозрачность — не жестокость. Жестокость — обещать «позвоню» и исчезать. Я, кстати, всегда перезваниваю. Если мне заплатили.

Моралисты любят слово «грязно». Скажу так: грязь — это то, что не моется. Всё остальное — следы. Следы — это история. Историю пишут выжившие. У выживших хорошая память и холодная вода в душе. Я из них.

Осторожное «а вдруг захочется иначе?» я не выкидываю. Я берегу его на дне какого-нибудь будущего бокала. Это не сдача, это инвестиция. Если однажды захочу «иначе», я стану делать иначе. И тоже честно. Только не надо приходить с плакатами «мы всегда знали». Никто никогда ничего не знает. Люди путают предсказания с сожалениями. Я путаю редко.

Глава 2. Случайная встреча

— Лив, я достала билеты, — София светилась так, будто ей выдали пропуск в рай. — Сегодня в «СкайТауэре» конференция. Инвесторы, фонды, девелоперы. Все, кто любит решать судьбы одним росчерком пера.

— Золотая рыбка? — я изогнула бровь.

— С сеткой и ведром.

— Иду. Иногда полезно обновить каталог знакомств.

Холл сиял, как будто его строили не из стекла, а из тщеславия. Люди двигались быстро, говорили ещё быстрее. У Софии глаза блестели от счастья, у меня — от скепсиса. Конференции всегда одинаковы: мужчины в дорогих костюмах рассказывают, как спасают мир, пока подписывают контракты на его продажу.

Я увидела его сразу. Часы — на правильной руке. Галстук — в правильном узле. Всё безупречно. Даже слишком. Мужчина, у которого не к чему прицепиться, всегда кажется ненадёжным. Скука, завёрнутая в дорогую ткань. Я мысленно отправила его в категорию «ничего особенного».

А потом он подошёл.

— Ужин?

Без «здравствуйте», без «можно пригласить». Словно мы уже знали друг друга.

— Это у вас новый метод нетворкинга? Сначала еда, потом имя?

— Экономит время.

— Или нервы. Если вдруг откажут.

— Вы же не откажете.

— С чего такая уверенность?

— Потому что вы улыбнулись, когда я подошёл.

Я фыркнула.
— Логика уровня «она посмотрела — значит, влюбилась».

— Иногда правда проста.

Mercedes подкатил так тихо, будто его вызвал щелчок пальцев. Он открыл дверь, как будто это естественно, а не повод для фанфар.

Ресторан — мягкий свет, музыка на фоне, столик в углу. Он заказал стейк. Я — пасту. Игра в «смотри, как мы разные» всегда развлекает.

— Чем занимаетесь? — спросил он, когда нам принесли воду.

— Продаю желания. Пакую их так, чтобы люди платили добровольно.

— Значит, торговец иллюзиями.

— Нет. Иллюзии продают ваши инвесторы. Я честно называю воздух воздухом.

— Удобно.

— Удобно — когда платят вовремя. Всё остальное — называется игрой.

Он чуть кивнул, будто отметил фразу.

— А вы что продаёте? — спросила я.

— Себя не продаю. Себя беру.

— Звучит так, будто вы марка виски. «Хантер Блэк». Гладко, но пьётcя тяжело.

Уголок его рта дрогнул.
— Вам лучше подходит редкое вино. То, что выдерживают долго, чтобы раскрыть вкус.

— Прекрасно. Только не перепутайте выдержку с выносливостью.

Он не стал спорить. И это раздражало сильнее, чем любые комплименты. Мужчина, который может впечатлить, но выбирает этого не делать, — самая опасная категория.

— Кстати, я Лив, — сказала я, когда официант унёс меню.

— Хантер. Хантер Блэк.

Имя прозвучало как щелчок замка. Я сделала вид, что услышала его впервые, хотя знала: люди шептались о нём в разговорах, где фигурировали слишком большие суммы.

Ужин прошёл спокойно. Слишком спокойно. Его уверенность ощущалась не словами, а паузами. Спокойствие, которое сжимает воздух сильнее, чем крик.

— Мне пора, — я отставила бокал.

— Я отвезу.

Не просьба. Констатация.

Машина мягко скользила по городу. Я назвала «правильный» адрес — тот, что подходит для клиентов. Он не задал ни одного лишнего вопроса.

У подъезда я повернулась:
— Спасибо за ужин, Хантер Блэк.

— До встречи.

Не угроза. Не надежда. Уверенность.

Дома я смыла макияж, сложила платье, выключила свет. Телефон молчал. Всё шло по моим правилам.

До вечера.

Экран вспыхнул: «Нашёл вашу анкету. Встреча завтра. Отель забронирован. Предоплата отправлена».

Новый клиент. Чётко, сухо, без смайлов. Я ответила «Да». Деньги легли на счёт — спокойные и надёжные, как я люблю. Неделя закрыта. Всё под контролем.

Могла забыть о сообщении. Могла забыть о сумме. Но не могла выбросить из головы его взгляд. И то, как он сказал «До встречи» — так, будто у Хантера Блэка мои планы уже давно записаны в его календарь.

Глава 3. Отель «Астория»

Я толкнула дверь и вошла. Люкс встретил меня мягким светом и стерильным воздухом кондиционера. Вино на столике. Два бокала. Кресло у окна. Диван в центре, как сцена.

Он стоял у дивана. Высокий. Спокойный. С тем самым выражением человека, который никогда никуда не спешит, потому что всё уже пришло к нему само.

Хантер Блэк.

Сердце дрогнуло, как лифт между этажами. Я ожидала «нового клиента», а получила повтор. На секунду хотела развернуться. Он сделал шаг — и пространство передумало за меня.

— На колени, — сказал он так, словно я опоздала.

Я не спорила. Колени встретили ковёр. Мягко. Холодно. Унизительно правильно.

Он подошёл ближе, взял меня за подбородок — не грубо, а как берут вещь, которую собираются использовать по назначению. Пальцы коснулись губ.

— Открой.

Я открыла. Его палец вошёл в рот, двинулся медленно, как мысль, которую лучше бы не думать.

— Будешь послушной?

Горели щёки, гордость и что-то, что я всегда держу на коротком поводке.
— Да, — сказала я. — Буду.

— Соси.

Я подчинилась. Вкус кожи. Запах его лосьона. Ничего лишнего — как будто у него даже поры знают, что такое дисциплина.

Он вынул палец и посмотрел прямо в меня, не в глаза. В меня.

— Встань. Повернись. В угол.

Я встала. Пошла туда, куда показал. Лбом почти упёрлась в гладкую стену. Время вытянулось в тонкую струну. Слышно было только, как дышит номер, и как моё сердце стучит так громко, будто просит внимания.

— Достаточно, — его голос вернул воздух. — Иди сюда.

Я подошла. Он снова взял лицо в ладонь, большим пальцем провёл по губам, будто проверял, чья я сегодня. Открой. Закрой. Дыши. Не думай.

Лёгкий шлепок по щеке. Не боль. Заявка на авторство момента.

— Скажи, что будешь меня слушаться.

— Буду слушаться.

— Громче.

— Буду слушаться!

Уголок его рта приподнялся.
— Умница. Развернись.

Металл ремня звякнул, как короткий смех. Я вздрогнула — тело всегда выдаёт быстрее, чем язык.

— Упрись в диван. Подними платье. Сними бельё. Я займусь твоим воспитанием. Поняла?

— Да.

Я наклонилась, упёрлась руками в спинку. Платье выше. Ткань с шорохом. Бельё вниз. Щёки вспыхнули жарче, чем кожа на бёдрах. Это был стыд без жалости. И желание без алиби.

Первый удар. Жгучая линия.
— Скажи.

— Я буду послушной.

Второй. Глубже.
— Громче.

— Я буду послушной!

Третий. На дыхании зазвенели слёзы, но вместе с болью расправилось что-то голодное. Ничего романтичного. Чистая химия. Чистое «да».

— Вот так, — тихо. — Умница.

Его ладонь прошла по спине вниз, как нож по ленте. Пальцы в волосы — держит, но не тянет. Я услышала знакомый хруст фольги. Презерватив. Как подпись под договором.

Он вошёл резко. Уверенно, как человек, который не спрашивает дорогу. Воздух вышибло, пальцы сжали ковёр, кожа вспыхнула новым слоем стыда, который почему-то пах удовольствием. Он задавал ритм без слов. Я отвечала звуками, за которые обычно беру надбавку. Сейчас — бесплатно. Стыдно признавать, но правда дешевле самообмана.

Лёгкий шлепок по ягодице — горячее ремня. Я застонала и ненавидела себя за честность тела. Честность всегда выдаёт.

Он замер. Тишина собралась вокруг нас в тугой узел. Шорох — снимает. Я осталась на ковре, лобом в ворс, с дыханием, которое не умеет притворяться.

Ладонь легла мне на голову. Осторожно. Как гладят зверя, которого только что приручили без кнута. Поцелуй в макушку — почти не касаясь. Это было хуже любого удара, потому что нежность — оружие повыше класса.

Он поднял меня, будто я ничего не вешу, и перенёс на кровать. Белый плед холодил кожу. Он взял салфетку и спокойно, тщательно вытер между ног. Без театра. Без слов, которые портят хорошие жесты.

Я лежала, пытаясь вернуть себе лицо, которое ношу в публичных местах. Он смотрел внимательно, будто запоминал. Меня не изучали так близко с тех пор, как я запретила это делать.

— Встань, — сказал он мягко. — И посмотри на меня.

Я села. Смотрела. Он не улыбался. И не отводил взгляд. Это было странно интимно — не потому что мы разделись, а потому что никто не прятался.

— Это работа, — сказала я. Мой голос хотел звучать уверенно. Получилось честно.

— Это вечер, — ответил он. — Вечера иногда стоят дороже работы.

— В счёт я это не включаю.

— Я — включаю, — спокойно.

Я усмехнулась.
— Вы любите считать за двоих.

— Я люблю, когда цифры сходятся.

Он подал мне платье, не глядя, куда надо глядеть. Мужчина, который может позволить себе наглость, но выбирает контроль, — худший из соблазнов.

Я поднялась, поправила волосы, пошла в ванную. Холодная вода вернула кожу в рамки. В зеркале — я. Взгляд ясный. Губы припухшие. Лёгкие следы на бёдрах, которые завтра удобно спрячутся под плотной тканью. Следы — это память тела. Тело помнит лучше головы, и именно это иногда портит планы.

Когда я вышла, он уже наливал воду в стакан. Простой жест. Не сервильность. Привычка человека, у которого порядок в руках, а не на бумаге.

Я выпила. Поставила. Тишина легла между нами, как простыня.

— Условия те же, — сказала я. Я всегда говорю это первой. Кто первым называет цену, тот владеет сценой.

— Уже перевёл, — ответил он. — И ещё за завтра. Мы уезжаем.

Я подняла бровь.
— Люблю уверенных мужчин. Они редко слушают слово «нет».

— Я редко слышу его от тебя.

Грубость? Нет. Факт, поданный ровно. И это бесило сильнее крика.

— Неделя, — добавил он. — Только я. Правила знаешь. Если нет — узнаешь.

Моё «да» стояло у двери и просилось выйти раньше меня. Я задержала его за рукав.

— Знаю, — сказала я.

— Я покупаю время, — он усмехнулся краем губ. — Остальное приходит в комплекте.

— Комплект не подразумевает чувства.

— Чувства — не товар. Ими платят.

Эта фраза зашла чересчур гладко внутрь. Я не подала вида.

Глава 4. Посылка

Дома набрала Софию.

— Ну? — она дышала в трубку, как в микрофон на премии.
— Тот самый. Ужин, постель, предоплата за неделю за границей.
— Привыкни — и всё, конец карьере: будешь spoiled и счастлива.
— Я уже spoiled. Осталось счастлива.
— И как он?
— Как хорошее правило: работает, пока не проверяешь границы.
— И ты, конечно, проверишь.
— Разумеется.

Сбросила вызов, выключила анкеты, в рабочих сетях написала коротко: «Запись закрыта на неделю». Кто умеет читать, поймёт.

Душ, полотенце, зеркало. На ключице тонкая тень от его пальцев — как подпись без росчерка. Я провела по ней и подумала: приятно, когда тебя отмечают так, что видно только тебе.

На следующий день курьер. Коробка — скромная, как хорошие манеры. Внутри — бархатный футляр и карточка с его почерком:

«Сними для меня. Вставляй по очереди. В конце скажи: “Да, мой господин”. Хантер».

Под карточкой — три пробки. Металл — гладкий, тяжёлый, честный. На основании кристаллы: рубин, сапфир, изумруд. Почти украшения. Если забыть географию.

— Хантер, ты эстет, — сказала я в пустой комнате и почувствовала, как внутри включился азарт.

Свет. Штатив. Камера. Волосы — в хвост, кожа — без бликов. Камера любит уверенность, а не смущение.

Первую беру двумя пальцами. Маленькая. Холод облизал подушечки — тело отозвалось предательски быстро. Капля лубриканта, вдох, медленное «да». Металл входит, как новая мысль: осторожно и уже необратимо. Лицо держу ровным. Пусть дрожит дыхание, но не взгляд.

Вторую удерживаю дольше в ладони. Тяжелее. Толще. Рука сама просит паузу, паузу даю — только для того, чтобы её нарушить. Когда прохладное давление становится теплом, из горла срывается короткий звук. Камера его поймает. И это правильно: честность — лучшая неприличность.

Третья — красотка с рубином. Тяжесть обещает разговор без маленьких слов. Я подношу её ниже, замедляюсь, как перед пропастью с поручнями. Щёки горят, мышцы спорят, азарт выигрывает. И в момент, когда граница поддаётся, я смотрю прямо в объектив — как в глаза.

— Да, мой господин, — произношу низко, без кокетства.

Стоп. Отправить. Доставлено.

Пальцы ещё дрожат. Не от страха. От того самого ощущения, ради которого вообще имеет смысл работать с мужчинами, умеющими считать до конца.

Лежу, слушаю сердце. Забавно: с ним сошлось всё. Обычно математика жестока — выбирай два из трёх: деньги, секс, интерес. У нас — полный комплект. Таблица, в которой даже сноски приятные.

Звонок без имени.

— Получила, — его голос как транзакция: без смайлов, зато моментально.
— И как?
— Как нужно.
— Конкретнее.
— Достаточно, чтобы завтра в девять ты была внизу с чемоданом.
— Приказываешь?
— Формулирую задачу.
— Люблю задачи с авансом.
— А я — исполнителей без сюсюканья.
— Тогда уточним детали.
— Чемодан на неделю. Красное платье. Обувь, в которой ты не сможешь убежать.
— В любой я смогу.
— Проверим.

Он повис на паузе. Я — тоже. С ним тишина не неловкая. Она работает на него, а я иногда беру проценты.

— И ещё, — добавил он. — Никаких других встреч.
— Уже закрыла.
— Я знаю.
— Твоя самоуверенность лечится?
— Не болит.

Смех сам нашёл меня.

— До завтра, Хантер.
— До завтра, Лив.

Разъединились. Я уставилась в чёрный экран и впервые за долгое время не нашла в себе желания спорить. Странно приятно.

Чемодан встал у ног, как верный пёс. Бельё — по цветам, платья — по сценариям, косметика — по боевой готовности. Щипчики, плойка, зарядки, аптечка, план Б и запасное «нет». Я люблю, когда «да» всегда с охраной.

Перед сном открыла футляр ещё раз. Камни ловили свет, как глаза после правильных слов. Провела пальцем по рубину, закрыла крышку. Порядок — моя форма нежности к себе.

Душ смыл дневной глянец. В зеркале — я, собранная, довольная, чуть опасная. На губах свежий контур, на ключице — след, который успеет стать мифом к вечеру. В телефоне сообщения от тех, кто «скоро сможет». Удалила без объяснений. Кто не понял «запись закрыта», не поймёт и «прощай».

В кровати пролистала голову, как ленту: планы, цены, фильтры. Подняла планку входа в личные встречи — просто чтобы соответствовало ощущениям. Никакой романтики. Только курс.

Сон пришёл быстро, как водитель премиум-класса на фиксированный адрес. Сквозь дрёму подумала, что эта история идеальна тем, что мне не приходится себе лгать. Я хочу. Он может. Правила ясны. Народ завидуй молча.

Утро без шелухи. Кофе чёрный. Кожа ровная. Волосы как будто сами встали в линию. Маникюр сияет ровно настолько, чтобы заметил тот, кто умеет считать детали. На губах — тот самый матовый оттенок «ничего не обещаю».

Я проверила чемодан ещё раз: бельё на вечер, бельё на утро, бельё «если не выдержу» — для красоты инвентаря. Платье красное — в чехле. Обувь на тонкой грани здравого смысла. Зарядки, документы, презервативы. Технику безопасности пишет тот, кто ценит и удовольствие, и себя.

У двери набрала себе короткое: «Не влюбляться. Не объяснять. Не обещать». Это не обед. Это внутренний авиарежим. Включается быстро, выключается редко.

Я вытащила чемодан в коридор. Он послушно покатился. У порога на секунду замерла — и улыбнулась. Я люблю этот момент. Мир делится на «до» и «после» в самый тихий звук закрывающейся двери.

Лифт пришёл мгновенно. Внизу, как и обещал, стоял водитель. Без лишних вопросов, без таблички. Правильный уровень сервиса — когда тебя узнают без имени.

Я села, отправила одно сообщение: «Еду». Ответ пришёл почти сразу: «Жду».

Он умеет ждать. Я — тоже. Но ждать с предоплатой всегда приятнее.

Честно? Никакой влюблённости. Ноль иллюзий. Просто редкий случай, когда искра, буря, безумие идут по расписанию. И когда «да» звучит именно так, как и должно: как обещание хорошо проведённого времени, за которое никто не будет оправдываться.

Сцена 5. От лица Хантера

Я просыпаюсь в шесть. Не потому что так удобно. Потому что привычки важнее желаний. Желания предают. Привычки держат в живых.

Спортзал. Металл учит терпению. Бассейн — холод, который отрезает лишнее. Завтрак — прост, как формула: белок, углеводы, чёрный кофе. Я не пью и не курю. Алкоголь стоит для гостей, чтобы они чувствовали себя людьми. Я давно вышел из этого клуба.

В офисе всё то же: улыбки, за которыми жадность. Их интересует выгода. Мой — контроль. Они ждут момента ударить. Я жду момента добить.

Вечером я возвращаюсь в дом. Там порядок. Там тишина. Женщина приходит днём, убирает, оставляет еду. Я не знаю её имени. Имя делает из функции человека. А мне нужен результат.

Женщины в целом просты. Милые, красивые, послушные. Их можно любить, ими можно наслаждаться, но равных среди них я не встречал. Они хотят подарков, внимания, иллюзии защищённости. Всё это я могу дать, но власть всегда останется у меня. Иначе нет смысла.

Иногда я думаю о сестре. Она поверила, что равенство возможно. Отец выгнал её, а мир добил. Тогда я понял: контроль — это кислород. Без него не дышат.

И вот я сижу в кресле и думаю не о сделке, не о партнерах. А о ней. Оливия.

Эскортница. Проститутка. Шлюха. Я могу выбирать слово, любое из них будет правдой. Она продаёт себя. Делает это открыто. Не оправдывается, не краснеет. За это я её презираю.

И именно за это я хочу её.

Проститутка не должна быть умной. Не должна быть красивой. Не должна смеяться так, будто знает обо мне больше, чем я хотел бы показать. Она рушит систему координат. И бесит меня тем, что ей удаётся это делать.

Я могу называть её шлюхой. Это факт. Но факт не отменяет желания. Наоборот, делает его острее. Проститутка с характером — это уже не просто женщина. Это вызов.

— Ты шлюха, — говорю я в пустоту. — Но смотришь так, будто это ты имеешь меня.

Я привык к женщинам, которые соглашаются. К тем, кто старается угодить, изображает желание. Она другая. Она смеётся, даже когда берёт оплату. И в этот момент кажется, что решает не я, а она.

Я ненавижу эту иллюзию. И жажду её одновременно.

Она проститутка. Но в минуты, когда становится на колени и поднимает на меня глаза, она перестаёт ею быть. Она моя. Только в этот момент всё возвращается на свои места.

И всё равно я понимаю: она опасна. Потому что умудряется быть грязью и искушением одновременно. Потому что её презрение стоит дороже, чем чужая любовь.

Завтра мы уезжаем. Неделя вместе. Она взяла предоплату, значит, согласилась на правила. Семь дней и ночей, где я буду брать то, что хочу.

Она думает, что контролирует сделку. Что продаёт время. Но я не покупаю часы. Я покупаю её.

Через неделю она мне надоест. Все они надоедают. Вначале — азарт, игра, непривычный вкус. Потом остаётся только привычка, а привычки я меняю быстро.

Интересно? Да. Удобно? Конечно. Но особенного в ней ничего нет.
Она всего лишь проститутка, которая решила, что умеет играть.

Глава 6. Совместная поездка

Я ненавижу собирать чемоданы. Каждый раз это превращается в допрос самой себя: кто я на этой неделе — пафосная стерва в красном или девочка, которая вроде бы «случайно оказалась в бизнес-зале»?

Бросаю на кровать платье за платьем. Чёрное, с разрезом до бедра — слишком. Белое — слишком невинно. В итоге всё равно беру оба. Пусть будут. На шпильки смотрю как на орудие пытки. «Да, ноги будут болеть, зато вид — будто я готова наступать на чужие жизни».

Останавливаюсь на ящике с игрушками. Пара анальных пробок. Я усмехаюсь. Взять? Не взять? В итоге закрываю ящик. «Нет уж, не сегодня. Уж точно не для первого рейса с Хантером».

Телефон пиликает. Сообщение от моего постоянника:

— У меня сегодня вечер свободен. Можешь?
— Жаль, улетаю. В другой раз?
— Ты умеешь рушить планы лучше, чем строить.

Я закатываю глаза. Сука. Но приятно, что он расстроился. И обидно — хороший клиент, платил щедро, и мне с ним было легко. Деньги утекают сквозь пальцы, а я уже в такси.

Аэропорт. Толпы людей, чемоданы, запах кофе и усталости. Хантер появляется из ниоткуда, как будто его специально создали для того, чтобы выбиваться из толпы: высокий, уверенный, идеально сидящий костюм.

— Ты на неделю уезжаешь или на войну? — кивает на мой чемодан.
— На случай, если придётся выбирать между платьем и жизнью, — огрызаюсь.
Он усмехается, берёт мой чемодан, даже не спрашивая.

В самолёте он неожиданно мягкий. Держит меня за руку, поглаживает большим пальцем по коже. Я слишком хорошо знаю, что значит мужская нежность: обычно это всего лишь затишье перед тем, как они снова покажут зубы. Но, чёрт, как же я люблю это затишье.

— Ты же не из тех, кто держит за ручку, — шепчу, прижимаясь к его плечу.
— Я не из тех, кто делает что-то просто так.
— То есть это тоже часть твоей игры?
— А тебе разве не нравится?
— Нравится, — признаюсь. И это меня бесит.

Я думаю о том, что было бы идеально, если бы мужчины умели совмещать такое — нежность и силу. Но слишком редко это встречается в одном флаконе.

Вечер. Отель, дорогой номер. Мы приняли душ, заказали ужин, сожрали его так, будто не ели неделю. Потом он включает телевизор. «Крёстный отец».

Я морщу нос.
— Серьёзно? Ты хочешь, чтобы я смотрела, как одни мужики стреляют в других мужиков?
— Это не про стрельбу. Это про власть. Про то, что никто не прощает слабость.
— То есть ты решил устроить лекцию?
— Я решил показать классику. Но если хочешь, я выключу.
— Нет, оставь. Я могу развлечь себя и сама.

Я сползаю к его коленям, расстёгиваю молнию.
— Ты смотришь кино или на меня? — спрашиваю, заглядывая в глаза.
— Я могу делать и то, и другое. Но фильм пока выигрывает.
— Посмотрим.

Я обхватываю его член губами, медленно веду вниз, нарочно задерживаюсь на половине пути, чтобы услышать, как он выдыхает носом. Его пальцы тут же оказываются в моих волосах, но не чтобы направлять — просто держит. Контроль без усилия.

— Умеешь отвлекать, — роняет он, глядя на экран.
— Это только начало, — отвечаю, не отрываясь.

Через минуту он перехватывает инициативу. Поднимает меня, разворачивает и кладёт поперёк коленей. Первый хлопок по ягодице звонкий, но не жестокий. Второй сильнее. Я кусаю губу и смеюсь:
— Ты же знаешь, что мне это нравится?
— Иначе я бы не делал.

Пальцы раздвигают меня, язык находит точку, от которой я теряю контроль. Сначала медленно, будто дразнит, потом быстрее, глубже. Я цепляюсь за его плечи, ногти скользят по коже. Вкус шампанского всё ещё во рту, запах его кожи в голове, и это пьяняет больше, чем алкоголь.

— Хочешь, чтобы соседи пожаловались? — усмехается он, не отрываясь.
— Пусть завидуют, — выдыхаю я, выгибаясь навстречу.

Когда он наконец останавливается, я уже вся дрожу. Он поднимается, обнимает меня, притягивает к себе. Я чувствую на губах вкус самой себя, и это заводит ещё сильнее.

Фильм на фоне продолжает бубнить о семье и преданности. Я думаю, что вся эта «верность семье» звучит особенно абсурдно, когда у тебя на коленях сидит женщина, которая завтра снова будет думать о клиентах.

Мы заканчиваем обнявшись, дышим в такт. Его рука на моей талии, его губы на моих волосах.

— Завтра я снова буду думать о работе, — говорю, уткнувшись носом в его грудь.
— Значит, мне придётся придумать, чем тебя отвлечь.
— Удачи. Деньги отвлекают лучше, чем мужчины.
— Это мы ещё посмотрим.

Он целует меня в макушку. И впервые за долгое время я засыпаю чувствуя себя не одинокой.