Когда ты проснешься

Глава 1.

— Я люблю тебя… — его шёпот был едва слышен, горячий и влажный, будто вырвавшийся из самой глубины души. Он прижался лбом к моему виску, и его дыхание смешалось с моим.

— И я тебя люблю… Как никогда и никого… Клянусь! — вырвалось у меня, слова, опередившие мысль, чистые и лихорадочные. Я потянулась к нему, ища губами спасение от этого сладкого, томительного безумия.

Внезапно его тело напряглось, будто его ударило током. Он отстранился, и в полумраке его лицо стало чужим, искажённым какой-то внутренней мукой.

— Но ты бросила меня! — крик прорвался неожиданно, резко, разрывая тишину комнаты, как стекло. Он не кричал на меня. Он кричал сквозь меня, в какую-то свою бездну.

— Я… я не бросала тебя… я же здесь! — я попыталась поймать его взгляд, но мои слова прозвучали жалко, потерянно, как оправдание, в котором я и сама не была уверена.

— Ты бросила меня! — он закричал ещё сильнее, и в его голосе зазвенела настоящая, животная ярость, смешанная с болью. Его пальцы впились в мои плечи, оставляя синяки, которых ещё не было.

— Нет, нет же! Это неправда! — я инстинктивно рванулась назад, спина ударилась о стену. И тогда я увидела это — странный, мёртвенный блеск в его глазах. Это был не взгляд любимого человека. Это был взгляд одержимого, в котором не осталось ничего человеческого.

— Я никого так не любил, а ты…! — он не договорил. Вместо слов его тело обрушилось на меня всей тяжестью отчаяния и ненависти. Сильные, знакомые до боли руки обвились вокруг шеи. Не объятие — удавка. Те самые ладони, что часами нежно вырисовывали контуры моего тела, сейчас сжимались, холодные и влажные, превращаясь в орудие убийства.

«Нет, что ты делаешь!» — хрип вырвался вместо крика. Я билась, царапала его руки, пыталась вывернуться, но он был монолитом, скалой, обрушившейся на меня. Воздух стал густым и тяжёлым, как сироп. Он не поступал. В висках застучал яростный молоток, а перед глазами поплыли тёмные, пляшущие пятна. Комната закружилась, пол ушёл из-под ног, и я проваливалась в чёрную, беззвучную пустоту, где не было ни боли, ни страха, только нарастающий, всепоглощающий гул в ушах.

И я упала. Не в бездну, а на мягкое, обманчивое лоно собственной кровати. На холод шёлка простыней, прилипший к вспотевшей спине.

Его руки — те самые, кошмарные — разжались. Лёгкие, спазмируя, с жадным, мучительным свистом втянули первую струю воздуха. А следом за ней из горла вырвался дикий, нечеловеческий вопль. Он раскатился по тёмной спальне, ударился о стены и вернулся ко мне эхом моего собственного ужаса.

— Саша, что с тобой? — тёплый, сонный, но уже встревоженный голос прозвучал прямо у уха. Рука легла на вздрагивающее плечо. — Снова кошмар?

— Да… да… — я хрипела, захлёбываясь воздухом и слезами. Мои собственные пальцы впились в шею, нащупывая невидимые, но до жути реальные следы — будто кожа всё ещё хранила память о том прикосновении. Она горела, ныла, пульсировала каждой порой.

— Всё хорошо, любимая, я рядом. — Сильные, настоящие руки Андрея обняли меня, прижали к груди, где стучало спокойное, ровное сердце. Совсем не то, бешеное, что я слышала во сне. — Я здесь. Ты в безопасности.

— Я никогда не буду в безопасности… — прошептала я в складки его футболки, и в этом шёпоте звучала леденящая уверенность.

— Это всего лишь кошмары, Саш. Мы же обсуждали это. Остатки стресса, переутомление.

— Но они стали приходить слишком часто… — голос мой сорвался, стал порывистым, срывающимся на крик. — И слишком… реальными. Я чувствую на шее его пальцы, Андрей! Чувствую их холод! Я задыхаюсь по-настоящему!

— Может, всё же стоит обратиться к психологу? Я волнуюсь за тебя. — В его голосе прокралась трещинка страха. Не за себя. За меня.

— Нет! Это не поможет! — я вырвалась из его объятий, села на кровать, обхватив голову руками. — Эти сны… они не просто сны. Они как воспоминания, которые я не могу вспомнить. Он ведь душил меня. Я знаю. Я помню это.

— Саша, ты меня пугаешь, — тихо, но твёрдо сказал Андрей. В полутьме я видела, как напряглись его плечи.

В голове, ещё затуманенной адреналином, будто щёлкнул выключатель. Картинка из сна — не его лицо, не его руки — а фон, обстановка. Потрескавшаяся штукатурка в уголке, странный узор на занавеске, запах сырой земли и сирени… знакомый, до тошноты знакомый.

— В этот раз было что-то новое… — прошептала я, глядя в пустоту. Я говорила не ему, а самой себе, пытаясь ухватить ускользающую нить.

— Что?

Мозг, наконец, сложил пазл. Узнаваемый. Ужасающий.

— Как же я раньше не понимала… — воздух снова перехватило, но теперь от догадки, острой и ледяной. — Как же я раньше не замечала! Андрей! — я повернулась к нему, и, наверное, в моих глазах читалось что-то несуразное, потому что он отодвинулся на сантиметр.

— Да, любимая?

— Мне нужно срочно уехать. К родителям. В старый дом. Я узнала это место! Оно из сна! Оно преследует меня!

— Саш, ты сама себя слышишь? — он попытался взять меня за руки, но я отстранилась. — Ты ещё не пришла в себя. Это бред.

— Нет, я всё решила. Я поеду сегодня же. С первым поездом.

— Ты не была там десять лет! Родители сами приедут через две недели. У нас свадьба на носу, столько дел!

«Вот именно! — пронеслось в голове, ясно и чётко. — Десять лет. Я всегда находила причину не ехать. Работа, учёба, а потом ты, Андрей… Будто что-то, какая-то тень, не выпускала меня оттуда мысленно, запрещала возвращаться. А что, если эта тень теперь зовёт меня назад? Что, если ответы — там?»

— Я смотаюсь на пару дней и вернусь. Обещаю. Мне нужно это сделать.

— Тогда я поеду с тобой.

— Нет! — мой отказ прозвучал слишком резко, почти панически. Я смягчила голос, потянулась к нему, положила ладонь на щёку. — Здесь столько хлопот. Свадьба, помнишь? Поверь мне. Я должна сделать это одна. Мне станет легче, я чувствую.

Он смотрел на меня долго, его взгляд читал моё лицо, как открытую книгу, полную непонятных ему знаков. Наконец, он тяжело вздохнул.

Глава 2. Я.

Поезд мерно покачивался, выстукивая на стыках рельсов однообразный, гипнотический ритм. За окном, словно бесконечная кинолента, проплывали пейзажи моей прошлой жизни. Сперва — ухоженные городские окраины, потом рыжие осенние поля, прочерченные черными линиями голых изгородей. Дальше поплыли леса: мрачные, засыпающие ельники сменялись светлыми рощами из тонких, вытянутых берёз. Их оголенные ветви, будто трещины на стекле, расчерчивали низкое свинцовое небо. Всё было знакомым до боли и в то же время чужим, как декорации к забытому, но тревожному спектаклю. Я уткнулась лбом в прохладное стекло, пытаясь раствориться в этом потоке света и тени, но мысли, навязчивые и тягучие, не отпускали.

Почему? Почему я добровольно изгнала себя из этого места на целых десять лет? Да, была работа, жених , новая жизнь. Но были и странные, почти физические барьеры. Каждый раз, собираясь навестить родителей, меня охватывала беспричинная, леденящая тошнота, а в трубке звучал слишком уж настойчивый, облегчённый голос мамы: «Не надо, дочка! Мы сами приедем! Тебе неудобно, дорого, да и времени нет…» Их отговорки всегда были логичными, заботливыми, упакованными в любовь. Но за этим чувствовалась какая-то иная, скрытая плотность. Страх? Что они так отчаянно пытались оставить за высоким забором нашего старого дома?

Родители защищают своих детей. Это аксиома. Но что, если эта защита похожа на ту самую тюрьму с бархатными стенами, где тебе не говорят за что ты осуждён? Может, спустя десятилетие молчания, увидев взрослую, почти замужнюю дочь, они наконец разомкнут губы? Признаются в том, что десятилетие давило им на плечи тяжелее любого камня? Если, конечно, эта тайна вообще существует. А если нет… тогда остаётся лишь один, безжалостный к моему рассудку вариант. Галлюцинации. Психический срыв. Мысль об этом была такой же холодной и гладкой, как стекло у моего виска. Я отогнала её, как назойливую муху.

Я не предупредила их о своём приезде. О кошмарах — и вовсе молчала все эти месяцы. Зачем сеять панику, ворошить то, что, возможно, и правда лишь игра больного воображения? Я хотела тишины и прямых взглядов. Незамутнённых заранее продуманными историями.

Но была одна загвоздка. Андрей. Мой чуткий, беспокойный Андрей. Конечно же, он не выдержал. Едва за мной захлопнулась дверь, его палец уже набирал знакомый номер. Именно поэтому мой телефон завибрировал, как только поезд тронулся. На экране — «Мама». Я наблюдала, как имя пляшет в такт стуку колёс, пока звонок не оборвался. Я не ответила. Я не хотела слышать встревоженные вопросы в трубке. Я хотела задать свои — глядя прямо в глаза, ловя малейшую дрожь ресниц, бессознательный жест руки, тянущейся поправить несуществующую прядь волос.

Я слишком хорошо знаю свою маму. Она — открытая книга, написанная уставшим, но честным почерком. Она никогда не умела врать. Когда она пыталась скрыть что-то в детстве, её глаза сразу же начинали метаться, будто ища спасительную щель в реальности. Пальцы перебирали край фартука или пуговицу на кофте, левая бровь подрагивала едва заметной судорогой, а в голосе появлялась натянутая, слишком высокая нота, словно её давил невидимый обруч на горле. Она думала, что скрывает это мастерски, но для меня эти признаки были яснее крика. Вот и проверим. Проверим, осталось ли во взрослой, уставшей женщине что-то от той неумелой лгуньи.

С решимостью, от которой заныло под ложечкой, я нажала кнопку и полностью отключила телефон. Мир снаружи сразу стал чётче, громче, навязчивее. Поезд врезался в тоннель, и в окне на мгновение отразилось моё собственное бледное лицо — лицо невесты, бегущей от кошмара к загадке своего прошлого. А за черной громадой тоннеля уже ждал знакомый пейзаж: покосившийся сарай у переезда, кривая берёза на пригорке — безмолвные стражи порога. Порога, за которым меня ждали либо ответы, либо пропасть, в которую я уже начала падать.

Станция встретила меня запахом угольной пыли, влажного асфальта и далёкой осени. Перрон, вылинявший под солнцами и дождями, был почти пуст. Ветер гнал по бетону клубы пара от локомотива и обёртки от семечек. И среди этого унылого пейзажа, как островок тревожного, живого тепла, стояла она.

Мама. Не просто стояла – она будто вросла в это место, замерла в напряжённой, почти неестественной позе. Её пальцы сжимали края лёгкого плаща так, что суставы побелели. Плечи были подняты к ушам, словно от холода, которого не было. Голова поворачивалась короткими, резкими движениями, сканируя пустой перрон, соседние вагоны, будто проверяя, не наблюдает ли кто. Её лицо, такое родное с небольшими морщинками у глаз, было бледным полотном, на котором тревога вывела чёткие, жёсткие линии. Я совсем не удивилась, увидев её здесь, в этой позе ожидающей катастрофы.

— Саша, доченька! — её голос сорвался не с крика, а с какой- то сдавленной, хрипловатой ноты. Она бросилась ко мне, и её объятия были не просто крепкими. Они были цепкими, почти паническими, будто она пыталась не только прижать, но и укрыть, спрятать меня своим телом от невидимой угрозы.

— Мамочка! Как же я соскучилась! — это была истинная правда, вырвавшаяся из самой глубины. И на миг, уткнувшись лицом в знакомый, пахнущий домашним яблочным пирогом и чем-то лекарственным запах её ворота, я действительно почувствовала себя той маленькой девочкой, для которой мир заканчивался на краю её юбки. Миром правили простые законы, а самое страшное, что могло случиться — это разбитая коленка.

Она отстранилась, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук. Её глаза, цвета выцветшей летней листвы, бегали по моему лицу, выискивая признаки беды.

— Почему… почему ты не предупредила о своём приезде? — её голос дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. Она снова оглянулась через плечо, быстрым, птичьим движением. Этот жест был таким неестественным, таким подозрительным. Словно моё присутствие в этом городе было государственной тайной.

— Я же сказала, я очень соскучилась, мам! — я сделала свою улыбку максимально широкой, солнечной. — Разве я не могу приехать в свой родной город?

Глава 3. Он.

В ту ночь сон так и не пришёл к Максиму. Он не просто не спал — он воевал с собственным сознанием, которое, словно заезженная пластинка, снова и снова прокручивало одно имя.

Саша.

Оно прожигало изнутри, оставляя после себя горький привкус пепла и навязчивый, назойливый звон в ушах. «Почему ты снова здесь , в моей голове? — беззвучно шипел он в темноту потолка, сжимая кулаки до хруста в костяшках. — Почему именно сейчас, когда уже почти получилось стереть тебя?»

Попытки отвлечься превращались в жалкий фарс. Он хватался за книгу, но буквы сливались в её улыбку. Включал телевизор — и в любом женском образе мерещились её черты. Каждое дело казалось мелким, ничтожным, не стоящим усилий на фоне бури, бушевавшей у него внутри.

— Ты какой-то… напряжённый сегодня, — раздался из дверного проема голос соседа, Олега. Тот стоял, прислонившись к косяку, и жевал бутерброд, изучая Максима внимательным, немного пьяным взглядом. — Словно на иголках.

— Правда? — Максим заставил себя обернуться, пытаясь расслабить сведённые челюсти. Он даже попытался растянуть губы в подобие улыбки, но почувствовал, как та получилась кривой, оскаленной, больше похожей на гримасу боли. — Дружище, тебе показалось! Со мной всё хорошо. Просто не выспался.

— Да брось, — флегматично отозвался Олег, откусывая хлеб. — Я-то вижу. Весь дерганый, и взгляд у тебя… словно ты где-то там, за горами, а не здесь. Опять она, да?

Последние два слова сработали как спусковой крючок. Всё, что Максим так старательно сдерживал — раздражение, ярость, беспомощность — вырвалось наружу единым, сокрушительным порывом.

— Со мной всё нормально! — его крик сорвался хриплым, звериным рыком. Кулак со всей силы обрушился на стол, отчего вздрогнула и зазвенела стоявшая на краю кружка. В наступившей тишине этот звук прозвучал оглушительно.

Олег медленно поднял руки, изображая мирного жителя. В его глазах, однако, не было страха — лишь усталое понимание и брезгливость.

— Спокойно, спокойно, браток! — он сделал шаг назад, в коридор. — Дело твоё, я не лезу. Тёмные эти дела твои… Сам с ними и разбирайся.

Он ушёл, нарочито громко хлопнув дверью в свою комнату. Максим остался один в гнетущей тишине, которую теперь нарушало лишь тяжёлое, прерывистое дыхание. Он подошёл к окну, заляпанному дождевыми разводами и городской пылью, и упёрся лбом в холодное стекло. За окном плыл серый, бессолнечный день его захолустного городка: покосившиеся гаражи, ржавая водонапорная башня, унылые панельки. Здесь время, казалось, застыло много лет назад.

Часы на стене , медленные, как сам этот городишко, пробили три удара. Глухой, тягучий звук пополз по мокрым крышам. И вдруг, с этим боем, в его памяти чётко, как по расписанию, всплыла деталь: поезд. В 15:05 всегда делал десятиминутную остановку скорый из столицы. Он видел его сотни раз, никогда не задумываясь.

Но сейчас мысль о нём ударила, как током. Сердце не дрогнуло — оно сжалось в ледяной, болезненный спазм, выгнув дугой всё его тело. Воздух перехватило. В глазах потемнело. И в этом мутном полуобмороке ему показалось.

Сквозь грязное стекло, сквозь толщу лет и расстояние, он будто увидел её. Чётко, ясно. Не призрачный силуэт, а живую, реальную. Она сходила с подножки вагона, поправляя сумку на плече. Знакомая, тысячу раз прожигавшая сетчатку его глаз походка — лёгкая, но с твёрдой постановкой стопы. Светлые волосы, собранные в небрежный хвост, выбивавшиеся прядями на ветру. Она шла по перрону, и каждый её шаг отдавался в его висках глухим ударом.

Она здесь.

Нет. Этого не может быть. Это галлюцинация. Порождение измотанной психики и невыносимой тоски. Он зажмурился, изо всех сил тряхнул головой, впился пальцами в подоконник, пока не заныли суставы. «Успокойся. Она далеко. Она должна быть далеко!»

Он снова посмотрел в окно. Поезд, дымя, уже набирал ход, увозя с собой воображаемый призрак. Перрон опустел. Но ледяной ком в груди не растаял. Напротив, он стал тяжелее, осязаемее. Это была не просто тревога. Это было знание, тёмное и неоспоримое, просочившееся из самых глубин подсознания.

Связь, которую он считал разорванной, вдруг натянулась струной, и её вибрация, тонкая и смертоносная, пронзила его насквозь. Игра воображения? Возможно. Но что, если поезд привёз не призрак, а плоть и кровь? Что, если расстояние, которое он считал своей защитой, внезапно сократилось до нуля?

Он медленно отступил от окна, в глазах — не страх, а мрачная, хищная решимость. Если это правда… если она действительно осмелилась вернуться… то правила игры только что изменились. Карты легли на стол. И ему теперь предстояло решить, что с ними делать.

Глава 4. Тогда .

Осенний воздух был густым, как сироп, и холодным на вкус. Он впитывал запахи города: горьковатую пыль опавшей листвы, сладковатый дымок из печных труб дальних домов, едкий шлейф от проезжающих машин.
Максим стоял на старой остановке, чьё стекло было исцарапано цитатами несуществующей любви и рекламой давно отыгранных концертов. Он уставился в трещину на асфальте, погружённый в тягостный водоворот мыслей, которые кружились, как жёлтые кленовые листья под колёсами проезжающих машин, бессильно и по уже предопределённому кругу. Всё его существо было сжато в один тугой, болезненный узел под ребрами. И вдруг — будто луч света пробил серую пелену дня — он увидел Её.

Саша.

Она стояла чуть поодаль, прислонившись к рекламному щиту с потускневшими красками и что-то искала в глубине своего старого рюкзака. Солнце, вырвавшееся на миг из-за ватной громады туч, золотило её непослушные пряди. Это было так неожиданно, так невозможно в этой точке координат вселенной, что он на секунду замер, решив, что это мираж, порождённый бессонной ночью и тоской. Но нет — это была она. Сама реальность её присутствия заставила сжавшийся мир сделать вдох.

— Саша? — его голос прозвучал хрипло, неверяще, сорвавшись с самого дна горла. Он сделал шаг, другой, чувствуя, как земля упруго отдаётся под ногами, обретая смысл. — Что ты тут делаешь?

Она вздрогнула и обернулась. Увидев его, её лицо озарилось такой мгновенной, искренней радостью, что у него замерло сердце. Он не сдержался — протянул руку, коснулся её плеча сквозь тонкую ткань куртки, ощутив под пальцами знакомый, родной изгиб, и притянул к себе. Она вздохнула с облегчением, уткнувшись лицом в его грудь, в запах старой кожи и осени. Он обнял её, и мир на мгновение сузился до этого островка тепла среди вселенского холода, до тишины, звонкой от биения двух сердец.

— А ты что тут делаешь? — её голос прозвучал ему в грудь, веселый, немного смущённый, как звон колокольчика в пустом поле. — Я вот автобус после учёбы жду !

Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и в её взгляде читалась лёгкая шалость, та самая, что зажигала в нём звёзды.

— Как у тебя дела? — спросил он, не отпуская её руки, маленькой и холодной в его ладони.

Радость на её лице померкла словно тучка закрыла солнце. Она опустила глаза, рассматривая разломанную плитку под ногами, узор трещин, похожий на карту чужой страны.

— Не очень.

— Что случилось? — его голос стал мягче, в нём зазвучала тревога, знакомая и горькая.

— Да всё эта учёба! — она махнула рукой, будто отгоняя надоедливую, назойливую муху. — Ты же знаешь, какие у меня там проблемы. Чтобы пересдать экзамены совсем мало времени, а я… я вообще не хочу этим заниматься. Чувствую себя птицей в клетке, которая забыла слова своей песни. Родители убьют меня, если не сдам.

— Да ну, брось ты! — он потряс её руку, пытаясь вложить в слова уверенность, которой у него и самого-то не было. — Родители ничего не сделают, ты же их любимица! Тем более ты такая умная — справишься со всем. У тебя огонь в глазах, когда ты говоришь о том, что тебе нравится. А не об этих скучных формулах, которые ничего не значат.

— Если бы… — она прошептала так тихо, что он едва расслышал, уловив только движение губ. — Просто родители всё решили за меня. Выбрали этот институт, эту специальность… Мне там совсем не место, Макс. Я задыхаюсь.

— Понимаю, — сказал он глухо, и его собственные проблемы нахлынули с новой силой, чёрной, тяжёлой волной. — У меня дома тоже кошмар. Как всегда.

— Опять отец? — она посмотрела на него с таким бездонным пониманием и состраданием, что ему захотелось снова спрятать лицо у неё на плече и никогда не выныривать.

— А кто же ещё? — он с силой выдохнул, и его сжатые кулаки в карманах куртки задрожали от бессильной ярости. — Но я не хочу об этом говорить! Не сейчас. Не здесь. Поехали!

В этот момент, словно по волшебству, нашедшему их среди миллионов, из-за поворота, громыхая и пыхтя, выкатился их старый, видавший виды автобус. Он был похож на уставшего жёлтого кита, с облупившейся краской и заляпанными грязью стёклами, за которыми угадывались смутные силуэты.

— О, наш! — воскликнула Саша, и её настроение снова, будто по щелчку, переключилось на радостное, солнечное, как будто она поймала лучик в ладошку.

Они запрыгнули в салон, пахнущий сыростью, бензином и приторной химией дешёвого освежителя воздуха, и пробились в самый конец, на единственное свободное сиденье у заднего окна.

Автобус дёрнулся и потащил их по знакомому маршруту мимо проплывающих мимо витрин и огней. Саша сразу же приникла к Максиму, положив голову на плечо, как будто искала там точку опоры для всего мира. Он взял её руку в свою и сжал, пытаясь согреть, передать через кожу частичку своего тепла. Какое-то время они ехали молча, под мерный, убаюкивающий гул двигателя и покачивание на кочках. Не нужно было слов. В этом молчании, в лёгком соприкосновении плеч и сплетённых пальцев была целая вселенная. Они были двумя половинками одного разбитого стекла , которые, соединяясь, не просто складывались в целое, а начинали преломлять свет иначе, создавая новые, невозможные раньше блики. Он наполнял её своей упрямой решимостью, она его — своей нежной, хрупкой и при этом невероятно прочной надеждой.

— Как так мы встретились здесь? — нарушил тишину Максим, всё ещё не веря своему счастью, этому случайному подарку судьбы.

— Сама не знаю! — она засмеялась, и звук её смеха был лучшим лекарством от осенней хандры, звонким и чистым. — Я сегодня сбежала с учёбы на самом деле. Просто гуляла, смотрела на витрины и не знала куда себя деть. Вот и решила, что пора возвращаться в свою домашнюю тюрьму .

— А у меня отменили пару, — поделился он. — И… отец разбил мой телефон. В очередной раз.

— Да ладно? — её брови взлетели вверх. — И как мы теперь будем общаться? Ты же пропадёшь. Снова .

— Не переживай, я что-нибудь придумаю. Главное, что ты сейчас со мной.

Глава 5. Я.

Металл кулона был ледяным и тяжёлым в моей ладони, будто выточенным не из серебра, а из сгустка ночного кошмара. Я сжала его так, что зазубренный край ключа впился в кожу, оставляя болезненный отпечаток. Это была не просто вещица.

Это был осколок.

Осколок правды, выпавший из разбитого зеркала моего прошлого. Я судорожно, с животной поспешностью запихнула его обратно в тайник, вжала панель на место, разгладила обои ладонью, словно прятала не украшение, а улику с места преступления. Теперь у меня был этот маленький, холодный кусочек пазла. И я должна была беречь его как зеницу ока, как последний шанс на спасение от безумия, которое медленно, но верно оплетало мою жизнь.

Глубоко вдохнув, я попыталась натянуть на лицо маску спокойствия. Разгладила морщинки на лбу, расслабила сведённые челюсти. Моё отражение в потускневшем зеркале шкафа выглядело бледным, но более-менее уравновешенным.

Пора.

Пора спуститься вниз и посмотреть в глаза не только маме, но и всем призракам, что, казалось, наполнили этот дом плотнее воздуха.

Уже на первой ступеньке лестницы ноги стали ватными. А на третьей случилось ЭТО.
Мир резко качнулся, пол ушёл из-под ног, и я судорожно вцепилась в резные деревянные перила, чтобы не рухнуть вниз головой. В ушах зазвенела тонкая, пронзительная нота. Я зажмурилась, пытаясь подавить волну тошноты. И тогда…

…тогда я не просто вспомнила. Я вернулась.

Лестница была той же, но светлее, пахнущей свежей краской и пирогом с яблоками. Я в любимых носках с единорогами, кралась вниз, прижавшись к стене, словно мышка. Внизу, на кухне, за закрытой дверью, гулко и сердито гудели голоса родителей.
Спор.
Редкий, пугающий своей интенсивностью спор. Я прилипла к щели, затаив дыхание.

— …она опять была с этим Максимом! — голос матери, обычно такой мягкий, сейчас звенел, как надтреснутый хрусталь, от сдержанного раздражения. — Их видели у старой плотины! Они целовались !

— Ну и что с того, Тань? — ответил отец, его баритон звучал устало, пытаясь сгладить углы. — Ей девятнадцать . Первая влюблённость. Это нормально.

— Нормально? — мама фыркнула, и в этом звуке было что-то ледяное. — Да как ты не понимаешь? Он ей не пара! Совсем! Он из той…

— Из какой той ? — отец оборвал её, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Мы с тобой тоже были из разных «тех», если помнишь. Мои родители тоже считали, что я погублю свою жизнь, связавшись с девчонкой из соседнего посёлка. Вспомни наши тайные свидания в старом сарае. Разве мы были неправы?

Наступила пауза. Я слышала, как мама нервно вздыхает.

— Это другое, Серёж, — её голос снова стал тише, но не мягче. — Совсем другое. Тогда… тогда была просто любовь. А сейчас… я чувствую что-то не то. Он мне не нравится. Он её… он её погубит. Я это чувствую !

Последние слова она выкрикнула слишком громко, и тут же осеклась, будто испугавшись собственной пророческой ноты. Следующая фраза прозвучала уже шёпотом, густым, ядовитым, от которого у меня, даже сейчас, в воспоминании, похолодела спина:

— Ты хоть знаешь, кто его семья? Что его отец… — шёпот стал совсем неразборчивым, сливаясь с шипением чайника на плите.

И тут что-то во мне, в той юной , подслушивающей девочке, не выдержало. Чувство жгучей несправедливости, ярости за него, за моего Максима, которого так нелепо, так слепо не принимали, переполнило чашу. Я не помнила, как оттолкнулась от стены. Помнила только грохот собственных ног, нарочито тяжёлых и громких, по деревянным ступеням. Я ворвалась в кухню, красная от гнева, сжав кулаки.

— Я! Я знаю, кто он! — мой голос, ещё не сломленный, звенел по всей квартире. — И что с того? Он самый лучший, самый добрый человек! А вы… вы сплетничаете за спиной!

Мама ахнула, отпрянув к плите. Её лицо, секунду назад искажённое гневом, стало восковым от ужаса и вины.

— Саша, доченька… — она протянула ко мне руки, но я отшатнулась. — Я ничего плохого не имела в виду… Я просто волнуюсь…

— Может, тогда будешь говорить мне в лицо? — я задыхалась, слёзы горели в глазах, но я не давала им вырваться. — А не шептаться, как… как змеи! Как вы можете его так? Как вы можете не видеть какой он?

Отец молча смотрел на нас, его лицо было каменной маской, за которой бушевала своя буря.

— Саша, прости, — прошептала мама, и в её глазах стояли настоящие слёзы. Но тогда, в девятнадцать , я не хотела их видеть. Я видела только предательство.

— Не надо! — выкрикнула я, и это было похоже на вой раненого зверя. Я развернулась и выбежала из кухни, вверх по лестнице, в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла во всём доме.

Осознание вернулось ко мне резко, как удар. Я стояла, всё так же вцепившись в перила, на той же лестнице, но много лет спустя. Головокружение отступило, оставив после себя странную, вывернутую наизнанку пустоту. Но эмоции… Те яростные, обжигающие чувства подросткового бунта — они остались. Они пылали во мне, свежие и острые, будто ссора произошла вчера.

«Как мама может скрывать от меня что-то?» — этот вопрос теперь звучал по-новому, обретая зловещую плоть. Она не просто скрывала. Она боялась. Боялась Максима. Боялась его семьи. До истерики. До пророчеств о «гибели». И это было не обычное материнское предубеждение. Это был страх, уходящий корнями в нечто тёмное и реальное. Она что-то знала.

Воспоминание было не просто флешбеком. Это был ключ. Возможно, второй по важности после того холодного металла в стене.

Я выпрямила спину. Дыхание выровнялось, но внутри всё застыло в ледяной, непреклонной решимости. Больше не будет побегов. Больше не будет игр в послушную дочку. Я медленно, с новой, твёрдой тяжестью в каждом шаге, спустилась по лестнице. Моя походка была уже не робкой, а уверенной, почти вызывающей. Призраки были вызваны. Теперь пришло время потребовать у них ответы.

Глава 6. Он.

Конец августа пах пыльцой, увяданием и обещанием института уже буквально завтра. Они сидели на краю старой деревянной плотины, ноги болтались над тёмной, почти чёрной водой, отражавшей первое багровое небо сумерек. Воздух был тёплым и густым, как сироп.

Максим молчал дольше обычного. Он не смотрел на неё, а вглядывался куда-то вдаль, за реку, где начинали зажигаться первые огни. Его пальцы нервно перебирали что-то в кармане старой, поношенной куртки — единственной приличной, как он считал, вещи. Он весь был одним большим, живым узлом из напряжения.

— Ты чего такой тихий? — наконец спросила Саша, слегка толкнув его плечом своим. — Про учебу уже думаешь что ли? Страшно?

Он покачал головой, не в силах вымолвить слово. Страшно было не завтра. Страшно было сейчас. Он вытащил из кармана скомканный носовой платок, аккуратно развернул его. На ладони, на фоне выцветшей синей клетки, лежало Оно.

Кулон.

Не из магазина, не гладкий и блестящий, а какой-то… настоящий. Серебро было старинным, потускневшим, будто его долго носили. Большой, витиеватый ключ, старомодный и серьёзный красовался вместе с замком в виде сердца . Он лежал на ладони у Максима, словно живое, тёплое существо, и цепочка из таких же старых звеньев мягко сползала между его пальцев.

Саша замерла. Её дыхание стало тише, чем шелест камыша позади них.

— Это… — начала она, но не закончила.

— Я нашёл его, — выпалил Максим, голос его сорвался на полуслове, и он сглотнул. — Вернее… он был у бабушки. Единственное, что от неё осталось. Она говорила… — он запнулся, подбирая слова, которые казались ему слишком глупыми, слишком пафосными, чтобы произносить их вслух. — …что это ключ. Не от двери. А от… — Он не мог сказать «от сердца». Это было выше его сил. Вместо этого он просто протянул ладонь с кулоном ближе к ней, и его рука заметно дрожала. — Он твой. Если хочешь.

Он боялся поднять на неё глаза. Боялся увидеть насмешку, недоумение, жалость. Как он мог подумать, что эта старьё, эта безделушка с чужой биографией может что-то для неё значить? Она, такая лёгкая, светлая, пахнущая не речной сыростью, а чем-то дорогим и настоящим .

Но насмешки не было. Тишина стала другой — насыщенной, звенящей. Он рискнул взглянуть.

Саша смотрела на кулон не как на вещь. Она смотрела, как на чудо. Её глаза, обычно такие озорные, стали огромными, тёмными, глубокими. В них отражалось багровое небо и этот странный ключ. Она медленно, с невероятной осторожностью, будто боялась спугнуть, протянула руку. Не схватила, а приняла. Кончики её пальцев коснулись его ладони, и Максиму показалось, что по его коже пробежала волна тока.

Она подняла кулон, и старый металл на миг поймал последний луч солнца, вспыхнув тёплым, скупым золотом. Она повертела его, рассматривая каждый завиток, каждую царапину.

— Он… тяжёлый, — прошептала она, и в её шёпоте было благоговение. — И старый. Как будто у него есть история.

— Да, — только и смог выдавить Максим, чувствуя, как камень сваливается с души, но на его место приходит что-то новое — трепетное, огромное.

— И ключ… он настоящий? — она посмотрела на него, и в её взгляде была не просто благодарность, а какое-то глубинное понимание, которое заставило его сердце биться где-то в горле.

— Я… я думаю, да. Он от чего-то открывает. Только мы ещё не знаем, от чего, — он нашёл в себе силы улыбнуться, и это была робкая, незащищённая улыбка, которую он никогда никому не показывал.

Саша ответила ему улыбкой, такой яркой, что в ней померкло уходящее солнце. Не говоря ни слова, она повернулась к нему спиной и откинула со своей шеи длинные, светлые волосы. Молчаливая просьба была понятна без слов.

Руки Максима снова задрожали, когда он взял цепочку. Замок был крошечным и капризным. Он потратил вечность, пытаясь застегнуть его, чувствуя тепло её кожи и запах её шампуня, от которого кружилась голова. Наконец щелчок прозвучал, тихий и значимый, как печать.

Саша обернулась. Кулон лежал у неё на груди, на простой футболке, и казался теперь не просто находкой, а частью её. Чем-то важным.

— Я никогда не сниму его, — сказала она тихо, но с такой твёрдостью, что в это нельзя было не верить. Её пальцы обняли металлическое сердечко, прижали его к себе. — Никогда. Спасибо, Макс.

Он не знал, что сказать. Всё, что он чувствовал — этот бушующий океан облегчения, гордости и невероятной, всепоглощающей нежности — не умещалось в словах. Он просто кивнул, и его рука сама потянулась к её, нащупала её пальцы и сжала их. Они сидели так, уже не глядя на воду, держась за руки, а между ними, на её груди, лежал холодный металлический ключ, который в этот вечер стал самым горячим и самым страшным обещанием в их жизни.

Максим снова видел этот момент — не вспоминал, а видел, — словно проклятый кинопроектор в его черепе вновь запустил самую важную, самую болезненную пленку.

Он ощущал всё: липкий августовский жар, смешанный с вечерней прохладой над водой; запах влажной древесины плотины и её собственного дешёвого одеколона, которым он тогда, дурак, облился с ног до головы. Он снова чувствовал, как неровное, предательское биение его сердца отдаётся в кончиках пальцев, лежавших на скомканном платке. И тот металл — холодный, тяжёлый, единственная ценность его бедного мира.

Он снова переживал ту робость, тот ужас перед её отказом. И снова, сквозь года, сквозь боль и ярость, его пронзила вспышка чистого, немыслимого счастья, когда её пальцы — лёгкие, как крылья мотылька — коснулись его ладони, чтобы принять его дар. Её глаза, широко распахнутые, полные не насмешки, а какого-то благоговейного трепета. Её шепот: «Он тяжёлый. Как будто у него есть история». И её клятва, произнесённая с такой детской, страшной серьёзностью: «Я никогда не сниму его».

Память донесла до него и тепло её кожи под затылком, когда он, с дрожащими от волнения руками, застёгивал капризный замочек. И то, как кулон лёг на её футболку, став не просто украшением, а талисманом, печатью, знаком, что он, Максим, мальчик с окраины, чьё имя учителя в школе вечно коверкали, был теперь кому-то нужен. Избран.

Глава 7. Я.

Кухня, некогда сердце нашего дома, сейчас казалась мне декорацией к странному, напряжённому спектаклю. Здесь пахло свежезаваренным чаем и фирменным пирогом с яблоком — мама, как всегда в стрессовых ситуациях, замесила тесто, но запах домашнего уюта не мог перебить запах лжи, витавший в воздухе.
Занавески в мелкий цветочек, выцветшие за годы, все так же колыхались от сквозняка. На столе красовалась знакомая скатерть с потёртой кромкой, а на полке у окна, как часовые прошлого, стояли те же самые фигурки котят из фарфора, подаренные ей в детстве. Всё было знакомо до боли, но теперь каждый предмет казался немым свидетелем тайн, которые он хранил.

Мама металась между плитой и столом, бессмысленно переставляя чашки, вытирая и без того чистые поверхности. Её движения были резкими, порывистыми. Она то и дело поправляла седую прядь, выбившуюся из пучка, и её пальцы заметно дрожали. Её глаза, обычно такие спокойные, теперь бегали, не желая встречаться с моим взглядом, словно ища спасения на знакомых обоях в горошек.

Папа сидел на своём обычном месте у окна, медленно размешивая ложкой сахар в стакане. Он сохранял ледяное, почти неестественное самообладание. Лишь лёгкое подрагивание мышцы на скуле выдавало внутреннее напряжение. Он пытался быть якорем, сгладить острые углы.

— Ну что, доча, рассказывай, как твои дела в столице? — начал он, и его голос прозвучал слишком громко в этой наэлектризованной тишине. — Как там Андрей? К свадьбе все готово ?

Но я не собиралась играть в светские беседы. Я положила ладони на прохладную пластиковую поверхность стола, ощущая его ребристую фактуру.

— Мама, папа. Я приехала не для пирога. Мне нужны ответы.

Мама застыла у плиты, её спина напряглась.

— Какие ответы, Сашенька? О чём ты? — её голос прозвучал тонко, почти пискляво.

— О моём прошлом. О том, что было здесь, до моего отъезда. — я сделала паузу, глотая ком в горле. — Была ли у меня… ну может быть …первая любовь?

Слово «любовь» повисло в воздухе, как хлопковая нить, готовая порваться. Мама ахнула, будто её укололи булавкой.

— Что ты, что ты! Какая первая любовь в том возрасте ? — она замахала руками, как будто отгоняя назойливую муху. — Детские увлечения, шалости! Ты же отличницей была, в секциях занималась…

— Мама, не надо, — тихо, но твёрдо перебила я её. Я видела, как бледнеет лицо матери, как её глаза наполняются необъяснимым ужасом. — Я не о шалостях или влюбленностях в кумиров. Я о другом. О Максиме.

Имя, словно разорвавшаяся граната, оглушило кухню. Мама побледнела до зелёного оттенка, схватившись за край стола для опоры. Отец перестал размешивать чай, его ложка замёрзла в воздухе.

— Откуда… откуда ты знаешь это имя? — прошептала мама, и её шепот был полон животного страха.

— Он приходит ко мне. Каждую ночь. В снах, — Саша не отводила взгляда. — И я почти ничего не помню. Только обрывки. Мысли, чувства… и пустоту. Почему я ничего не помню? Что вы от меня скрыли?

— Ничего мы не скрывали! — голос мамы сорвался на крик. Она заломила руки. — Не было никакого Максима! Тебе показалось! Это твоя фантазия, нервное напряжение перед свадьбой! Ты просто переутомилась, доченька!

— Таня, успокойся, — наконец вступил отец. Его голос был низким, успокаивающим, но в нём звучала стальная команда. Он положил ладонь на руку жены, но та дёрнулась, как от прикосновения раскалённого железа. — Саша, милая, твоя мама права. У тебя была насыщенная юность, много друзей. Возможно, этот… мальчик, был среди них. Но не более того. Зачем ворошить старое? У тебя сейчас прекрасный жених, светлое будущее.

Они говорили слаженно, как по заранее отрепетированному спектаклю. Их слова были гладкими, заботливыми, но за ними чувствовалась сплошная , непробиваемая стена. Они не просто что-то скрывали. Они боялись. И этот страх был даже сильнее их любви ко мне в данный момент.

Ощущение беспомощной ярости и леденящего разочарования подкатило к горлу.

Они не скажут. Не сейчас.

Может, никогда.

— Я всё поняла! — воскликнула я и отодвинула стул. Скрип ножек по линолеуму прозвучал оглушительно громко. — Простите, что побеспокоила.

— Сашенька, куда ты? — мама бросилась ко мне , хватая за рукав. Её пальцы цеплялись судорожно. — Уже вечер! Останься дома, отдохни!

— Я взрослый человек, мама. Мне нужно подышать воздухом, — я аккуратно, но решительно высвободила рукав. — Прогуляюсь. По городу. По своим местам.

— Нет, нельзя! — в голосе матери снова прозвучала та самая паническая нота. — Там… темнеет уже! Не ходи, пожалуйста!

Но я уже была в дверях, обернувшись я встретилась взглядом с отцом. В его глазах я прочла не запрет, а тяжёлую, усталую скорбь и… предупреждение. Безмолвное, но оттого ещё более весомое.

— Я скоро вернусь, — сказала я тихо и вышла, хлопнув входной дверью.

Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахнул опавшей листвой, речной сыростью и дальним дымком. Первые фонари зажглись на пустынных улицах, отбрасывая длинные, искажённые тени. Я просто шла, не зная цели, а ноги сами несли меня по маршрутам, выжженным где-то глубоко внутри .

Вот аллея у парка, где мы с подружками катались на роликах, и где я впервые упала, разбив коленку в кровь. Теперь здесь треснутый асфальт и сломанная лавочка.

Вот кинотеатр «Родина», на афише которого когда-то красовались глупые мелодрамы. Теперь он был заколочен, и сквозь трещины в дверях заглядывала тьма.

А вот и та самая плотина. Деревянные доски скрипели под ногами уже не так громко, некоторые сгнили и провалились. Я подошла к краю, туда, где когда-то болтали ногами. Села на холодное, шершавое дерево. И ностальгия, острая и горькая, как полынь, нахлынула на меня волной.

Здесь я чувствовала себя свободной. Здесь смеялась до слёз. Здесь, может быть, впервые по-настоящему была счастливой. Я закрыла глаза, пытаясь поймать эхо тех чувств, ухватить тень того, кого не могла вспомнить. В памяти всплывали лишь ощущения: трепет в груди, тепло руки в своей руке, смех, заглушаемый гулом воды. И холодок металла на шее…

Глава 8. Он.

Максим шёл не по асфальту, а по лабиринту собственного раздражения. Вечерний город, его город, дышал ему в спину влажным, равнодушным холодом. Он засунул руки глубоко в карманы потрёпанной куртки, пальцы внутри судорожно сжимались и разжимались. Каждый знакомый поворот, каждый силуэт старого тополя на фоне неба будил в нём не ностальгию, а гнев.
Здесь всё было пропитано ею.
И теперь, после той электрической вспышки воспоминания о кулоне, это «её присутствие» стало почти физическим, давящим.

Он не гулял — он патрулировал. Его шаги были тяжёлыми, неосознанно ведущими его по старому, излюбленному маршруту: от гаражей за школой, вдоль покосившегося забора бывшего завода, к реке.

К плотине. К их плотине.

Мысль о том, что она, возможно, в эту самую минуту находится в его городе, сводила сознание с ума. Она дышит этим же воздухом. Смотрит на ту же воду. Может, вспоминает? А может, стирает последние крохи памяти, которые мешают ее новой жизни ?

От этой мысли в висках застучало. Он свернул с главной улицы в узкий проулок между гаражами, короткий путь к реке. Тень поглотила его целиком. Здесь пахло ржавчиной, кошачьей мочой и сыростью. Он шёл, не замечая мусора под ногами.

---

Саша, чувствуя леденящую сырость от воды, поднялась с плотины. Ей стало не по себе. Тревога, гнавшая её из дома, не утихла, а лишь сменила форму, превратившись в щемящее, беспокойное одиночество.
Она решила вернуться не прямой дорогой, а длинной, через старый парк — ещё одним кусочком прошлого, который хотелось проверить на ощупь.
Она свернула на аллею, ведущую от реки к центру, ту самую, где когда-то стояли качели. Она шла быстро, кутаясь в лёгкую куртку, её взгляд скользил по спящим деревьям, ища в них утешения, которого они дать не могли.

---

Максим вышел из проулка как раз к началу той же аллеи, но с противоположного конца. Его взгляд, острый и беспокойный, автоматически прочёсывал пространство.

Он увидел вдалеке, метрах в ста, одинокую женскую фигуру, быстро удаляющуюся в сторону центра. Свет фонаря на повороте выхватил на миг светлые волосы, собранные в хвост.

Сердце в его груди совершило один резкий, мощный удар, от которого перехватило дыхание. Всё внутри замерло, а потом взорвалось лихорадочным адреналином.
Она?
Инстинкт кричал «ДА!».
Он сделал рывок вперёд, несколько быстрых, почти беговых шагов. Его рука сама потянулась, будто желая настигнуть этот силуэт на расстоянии.

Но тут с другой аллеи, пересекая путь, громко разговаривая и смеясь, вывалилась компания подростков. Они пронеслись между ним и удаляющейся фигурой, на миг полностью заслонив её.
Максим, скрипя зубами, вынужден был резко свернуть, чтобы не столкнуться. Эта секундная задержка, этот шумный, живой заслон оказались роковыми.

Когда подростки прошли, аллея впереди была уже пуста. Фигура исчезла — свернула за угол, растворилась в тени между домами. Он замер на месте, весь превратившись в слух и зрение. Вдалеке донёсся приглушённый звук захлопнувшейся калитки. Или показалось? Ветер донёс обрывки чужого смеха и запах сигарет, но это было не то что он искал.

«Призрак, — прошипел он себе под нос, чувствуя, как бешеная надежда сменяется знакомой, разъедающей душу яростью. — Снова призрак. Играешь со мной?»

Он так и не двинулся с места, вглядываясь в темноту, куда она скрылась. Они были так близко. Разделяли какие-то сто метров, пара поворотов, несколько секунд.

Вселенная, казалось, нарочно вставила между ними шумную толпу, чтобы продлить эту пытку неопределённости.

Он не знал, что она, замечтавшись, даже не обернулась на шум подростков. Не знал, что её собственная тревога гнала её прочь от реки, от плотины, от этого места силы, которое одновременно манило и пугало.

Они разминулись.
Не в пространстве, а на каком-то глубинном, судьбоносном уровне. Его путь был погоней за призраком из прошлого, полной гнева и одержимости. Её — бегством от призраков в собственной голове, полном смятения и вопросов.

Он так и простоял ещё с десяток минут, пока холод не проник под куртку. Потом развернулся и пошёл назад, к реке, к плотине — к месту, где всё началось. Туда, где, как он теперь фанатично верил, должно было всё и закончиться. Их дороги снова разошлись, но в тихом, спящем городе линии их судеб продолжали сходиться, как трещины на льду, неумолимо ползущие к единому центру разлома.

И следующая точка пересечения уже не будет случайной.

Глава 9. Я.

Местная аптека встретила меня плотным, многослойным запахом, знакомым с детства до мурашек. Это был стерильный, холодный дух камфоры и йода, под которым прятались сладковатые нотки валериановых капель и горьковатая пыльца сушёного липового цвета. Воздух был густым и неподвижным, словно законсервированным под стеклянными витринами, за которыми ровными рядами, как солдаты, стояли бутылочки с тёмно-коричневыми и зелёными жидкостями.

За прилавком, как живой памятник прошлому, сидела тётя Ира. Она зачитывалась дешёвым романом, но, увидев меня, отложила книгу, и её лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой.

— Сашенька, родная! Боже мой, как выросла! — она вышла из-за прилавка и сжала мои руки в своих, шершавых от работы, но невероятно тёплых. Её взгляд, сначала радостный, вдруг стал печальным, затуманился каким-то старым знанием. — Я до сих пор помню, как ты тогда упала с плотины! Голова-то! Страшно было смотреть. Шрам, наверное, и сейчас под волосами виден?

Её слова повисли в густом воздухе аптеки. Я машинально дотронулась до затылка, под прядями волос нащупала знакомый с детства, неровный рубец. Я всегда считала его следом от какой-то детской шалости, упала с качелей, ударилась о край песочницы… но никогда не связывала с плотиной.

— Упала? С плотины? — мой голос прозвучал чужим, сдавленным. Я попыталась вызвать в памяти хоть что-то: боль, страх, всплеск воды. Ничего. Только смутное, тягостное чувство падения в пустоту, которое приходило в кошмарах. — Я… я не помню такого.

Тётя Ира на миг застыла. Её улыбка дрогнула и соскользнула с лица, словно маска. В её глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Она отпрянула на полшага, словно обожглась о моё неведение.

— Ну, как же… — она засуетилась, слишком резко махнув рукой и её взгляд побежал по полкам, избегая моих глаз. — Понятное дело, сотрясение же было сильное! Очень сильное. Два месяца в больнице провалялась, мама твоя места себе не находила, плакала… Потом они сразу, как только тебя выписали, в столицу, к лучшим врачам… — она вдруг осеклась, губы сжались в тонкую нитку.
Она поняла, что сказала лишнее. Слишком много деталей.

Два месяца. Столица. Лучшие врачи.

Её пальцы с нервной лихорадочностью потянулись к ближайшей упаковке с ватой, она стала переставлять её с места на место, создавая видимость занятия. — Всё, всё давно прошло, зажило. Главное — здорова. Какая красивая стала…

Но её голос звучал фальшиво. Вся эта суета, этот внезапный интерес к упаковке ваты — всё кричало о лжи. Вернее, не о лжи, а о страхе. Она боялась. Боялась моего вопроса, моего неведения, которое вдруг стало опасной пропастью.

— Тётя Ира, — я сделала шаг к прилавку, понизив голос. Воздух между нами стал густым, как сироп. — А что именно случилось? Я просто упала? Или… меня кто-то толкнул?

Она вздрогнула, как от щелчка. Упаковка ваты соскользнула с её дрожащих пальцев и упала на пол с приглушённым шумом.

— Господи, что ты говоришь, девочка! — её шепот был полон ужаса. Она наклонилась, чтобы поднять вату, но я видела, как трясётся её спина. — Кто тебе такое наговорил? Просто несчастный случай! Упала, ударилась, всё. Больше ничего не было. Забудь!

Но по тому, как она сказала «забудь» — с отчаянной, похожей на мольбу интонацией, — я поняла. Забыть было приказом. Возможно, тем самым, который отдали всем в этом городе. И тётя Ира его выполнила. До сегодняшнего дня.

Я не стала давить. Я видела, что из неё уже не выжать ни слова. Я лишь взяла с ближайшей полки первую попавшуюся пачку пластырей, положила на прилавок деньги.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За пластыри. И за… воспоминание.

Я вышла из аптеки, оставив её одну в царстве лекарственных запахов и старых страхов. Теперь я знала наверняка. Удар по голове. Два месяца в больнице. Срочный отъезд. Это была не просто травма. Это была зачистка. Кто-то — родители, врачи, может, весь этот город — старательно стирал не просто память об одном дне. Они стирали целый пласт моей жизни. И я начинала понимать, что стирали они, возможно, не только из моей головы.

Я сжала в кармане пачку пластырей, ощущая под подушечками пальцев шершавую бумагу. Пластырь может скрыть лишь маленькую ранку. Но как заклеить дыру в собственной биографии? Ответ, похоже, лежал там же, где и правда — в чёрной воде под старой плотиной, куда я, по чьим-то словам, когда-то упала. Или меня столкнули.

Дом встретил меня приглушённым светом и напряжённой тишиной, которая звенела в ушах. В гостиной, под мягким светом торшера, сидели родители. Мама держала в руках вязание, но петли были сбиты в тугой, бессмысленный узел. Папа перелистывал газету, не читая, лишь шурша страницами через равные промежутки времени. Их лица были бледными масками, на которых тревога прорисовала чёткие, усталые линии. Они подняли на меня глаза одновременно, и в этом синхронном взгляде был один немой вопрос: «Ты узнала?»

Я сделала глубокий вдох, впуская в лёгкие запах домашнего уюта, который теперь казался обманчивым. А затем сняла куртку, тщательно повесила её на вешалку, выигрывая секунды, чтобы собраться.

— Я вернулась, — сказала я спокойно, даже нарочито легко, и подарила им самую обычную, бытовую улыбку. — Просто погуляла. Вспомнила старые места.

— Сашенька, ты… ты уверена, что всё в порядке? — мама встала, подойдя ближе. Её глаза сканировали дочь, выискивая следы потрясения, слёз, чего угодно. — Мы волновались.

— Со мной всё хорошо, мам, честно, — я позволила ей обнять себя, оставаясь в этих объятиях пластичной, но внутренне отстранённой. Потом я даже потрепала отца по плечу, проходя мимо кресла. — Просто голова немного кружится от смены обстановки. Я думаю, мне нужно просто выспаться в своей комнате.

Я видела, как они переглянулись — быстрый, молниеносный взгляд, полный невысказанного облегчения и остаточного страха. Они поверили. Поверили этой маске усталой невесты, ностальгирующей по детству. Слово «плотина» не прозвучало. Имя «Максим» не сорвалось с губ. И уж тем более я не упомянула тётю Иру и её провалившуюся сквозь десятилетие память. Эта информация была моим оружием. Хрупким, острым осколком. И его нельзя было ронять на этот отполированный до блеска пол семейного благополучия.