Кокон

Запись №42613

В последнее время я все чаще вспоминаю родителей. Особенно отца. При жизни он был легким на подъем и ироничным. После замкнулся в себе, стал угрюмым. Не знаю, отчего ему захотелось присутствовать на собственной кремации. Зря мы с матерью его не отговорили.

Стекло отделяло нас от раскаленных внутренностей огромной печи, мы словно были в ней и в то же время вне ее… Как странно: ведь отец действительно находился по обе стороны стекла. Когда занялись одежда и волосы, мама потянулась, чтобы коснуться его руки, но папа отстранился: “Не нужно, милая”. Я стоял близко, услышал. Помню, как мама нахмурилась, замерла в нерешительности, а потом все-таки схватила его за руку, резко, будто со злостью.

За последний год отец выполнил все пункты в своем списке “успеть до”: прыгнул с парашютом, промчался по трассе с двумястами пятьюдесятью на спидометре, прокатился на самой страшной в мире горке высотой с небоскреб, с пятью мертвыми петлями, со скоростью истребителя. Пока он закрывал свои гештальты, страх закручивал в невидимую мертвую петлю нас с матерью, воспалял нервы.

“Что, если папа не дождется?” В его теле множились раковые клетки, в нашем доме множились упаковки с таблетками. Никто не знал, насколько длина невидимая очередь из людей, внутри которых будто тикала часовая бомба, цедила время. Отец с ностальгией вспоминал спортивную молодость, скучал по длинным утренним пробежкам и заплывам. Носил в бумажнике снимок себя тридцатилетнего – крепкого мужчины с развитыми мышцами. Говорил: когда настанет «Жизнь Плюс», он настроит себе именно такую внешность.

Я не знаю, застала ли ты время, когда по всем каналам рекламировались бионические тела – сплав индивидуальных особенностей человека с образом его мечты. Гладкая кожа, блестящие волосы, ровные зубы. “Будьте тем, кем всегда желали стать”. “Жизнь после жизни. Вот как она выглядит”, – человек с идеальными пропорциями читал рекламный текст идеально поставленным голосом. В дорогих клиниках где-нибудь на вершинах небоскребов с богачей снимали мерки и слепки. Тела, которые для них изготавливали, были неотличимы от человеческих; срок их службы колебался где-то в районе пятисот лет. На холоде от губ поднималось облачко пара. Зрачки сужались на свету. А голоса были мелодичными, приятными, насыщенными эмоциями.

Ну а нам, обыкновенным людям со средним заработком, предназначались другие тела. Вешалки, чурбаны, манекены, как их только не называли. Вечность, слепленная из силикона и пластика. Личное пространство, сузившееся до точки. Возьмешь за руку – а она прохладная, не по-человечески твердая. Посмотришь в лицо – а по нему идет рябь, черты смазываются, становятся полупрозрачными, за ними проступают очертания гладкой, безглазой и безносой, головы манекена. Короткое замыкание. Микросбой в модуле симуляции. Иллюзия на мгновение тает. После вам обоим неудобно, тебе и собеседнику. Тебе нехорошо. Словно случайно узнал о чьем-то грязном секрете.

“Будьте тем, кем всегда желали стать”. Наконец, пришло время, когда смерти нет и вечность для всех поровну, для бедных и богатых. Так говорили в программах, так писали в газетах. Только умалчивали, что тела, предназначенные для «Жизни Плюс», пускаемые с конвейера представляли собой протезы: позволяли двигаться, говорить, смотреть и слышать, но навсегда закрывали возможность чувствовать. Тепло, холод, жажду. Вкус мороженого. Капли дождя, падающие на кожу. Пронизывающий ветер. Запах дома, колкость шерстяного свитера. Сладкую дрожь, расходящуюся по телу от прикосновения любимого человека.

 “Порой необходимо чем-то пожертвовать. Подумайте: это невысокая плата за вечность”.

– Лучше б я сдох от рака, – сказал как-то папа механическим голосом, к которому мы уже привыкли. Его новое тело работало без перебоев, модуль симуляции позволял настроить любую внешность, ориентируясь на фотографии, загруженные в блок памяти. Помню, как мы всей семьей отбирали снимки.

– Что ты говоришь? Брось это, – нахмурилась мама.

– В голове завывает сирена, стоит мне перейти на легкий бег, перешагнуть через две ступеньки, удариться обо что-то, попасть под дождь. Не об этом я мечтал. Не о теле, которое приходится так сильно беречь.

Следуя привычке, он вставал посреди ночи и до утра просиживал на кухне, листая новости. Также по привычке заваривал чай, который теперь был ему совершенно не нужен. Как и еда.

“Я чувствую себя уродом. Железным дровосеком и страшилой в одном флаконе”. “Ну мозги-то у тебя остались”, – ответил я. Лицо отца задрожало, смазалось – он то ли хотел засмеяться, то ли поморщиться. Я поспешил отвести взгляд.

Спустя несколько лет пункты сканирования появились в каждом районе. Я часто ходил туда. Камеры кружили по комнате без окон, на одной из стен через проектор транслировались фильмы. Каждая моя эмоция, каждый жест записывались, обрабатывались, отправлялись в закрытое сетевое хранилище. Я твердо знал, что в “Жизни Плюс” мое лицо не будет смазываться, расплываться у собеседника перед глазами.

Однажды наш железный человек и страшила в одном флаконе признался, что готов к эвтаназии. Что благодарен за проведенное с нами время и что без нас с мамой никакая “Жизнь Плюс” не имела бы смысла. Мы снова провожали его в место, где хранятся тела различных классов и категорий. Где огромная печь за прозрачным стеклом. Мы прощались в комнате ожидания, а психолог – белый шум, двадцать пятый кадр – говорил, что все когда-нибудь непременно заканчивается и что эвтаназия – это благородно. Спрашивал, не хотим ли мы получить открытку от родителей, которым разрешат завести ребенка, потому что мой отец ушел. Уступил свое место.

Глава 1

1

Весея долго не могла заснуть. Лежала, прислушиваясь к голосам старого дома. За комодом возилась мышь, которую не брали ни яд, ни мышеловки. В пустой трубе гудел ветер. У окна дребезжала муха, стукалась о стекло.

В доме было холодно. Не успел еще сын поставить новую дверь, так и лежит она во дворе под навесом, крепкая, гладкая, самодельная. Хоть и тощие руки у мальчишки, а умелые. У отца его были такие же... Немного муж Весеи оставил сыну в наследство. Умелые руки и черные глаза, не отличить зрачок от радужки.

Друзей у мальчишки не водилось, односельчане косо поглядывали: ни дать ни взять, колдовской – вон, и глаза чудные, и без отца растет, и живет по соседству с ведьминым домом. И ее, эту самую ведьму, ни капельки не боится. Ну как с таким дружить?

Взгляд у сына цепкий, внимательный – не скроешь, что в очередной раз загрустила.

– Никто мне кроме тебя не нужен, мама. Все равно я не люблю детские игры, в них играть – лишь время тратить. Вон, крыша протекает, буду чинить.

– Верно, – соглашалась Весея, а сама думала: ну ее, крышу эту. Латай не латай, все равно в дожди придется подставлять тазы да банки, иначе пол совсем зальет. А ты, милый мой, поиграл бы, подурачился. А то, верно, плохая я мать, раз тебе так рано пришлось стать взрослым.

Сон сморил Весею под утро. Ей привиделся муж, будто они сидели за столом, друг напротив друга. Весея мучительно гадала, что ему рассказать – про сына Воика? Про жизнь в поселке, где год от года мало что менялось?

Едва она собралась с мыслями, в дверь постучали. "Подождите, я занята!» – крикнула Весея, но незваный гость не ушел. Лицо мужа поблекло, растворилось в темноте.

Стук повторился.

Весея с сожалением подумала о прерванном сне. Полежала, глядя в серый потолок, надеясь, что ночной гость все-таки уйдет. Холодный воздух покалывал щеки; не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, оставлять электрическую грелку, обмотанную вокруг ног.

Вообще, ночные гости не были редкостью. Бедняга-Деян, поселковый сумасшедший, в последнее время зачастил ломиться в дверь ни свет ни заря: то кошку дворовую притащит, то украденную курицу. Лечи мол, позарез надо. А сам улыбается, довольный. На днях вообще пришел: плутовато озирается, руку за спиной прячет. Беззубо, черно улыбнулся, да как швырнет в лицо Весее красно-желто-зеленое, ароматное. И убежал смеясь. А на пороге остались лежать цветы, украденные с чужой клумбы. Сын подобрал, поставил в вазу, Весея сходила на базар, купила яйца, муку и сахар, испекла пирог – Деяну в благодарность. Да только Бедняга с того дня не заходил. И как назло: пирог вчера доели, а Деян – пожалуйста, заявился. Стучится в дверь, никак не отстанет.

Воик заворочался, зашелестел накрахмаленными простынями, соскользнул с навесной полки. Босые ступни зашлепали по полу.

Весея вдруг вспомнила, как еще малышом, Воик злился на людей, которые стучались в двери, звали маму из дома – и она, в то время молодая, безотказная, едва выпустившаяся из учебного дома, бежала ставить прививки, лечить маститы да отеки, вытравливать клещей. Возвращалась под вечер уставшая, а сын встречал у порога, смотрел бездонными мазутными глазами и обиженно молчал.

Скрипнула, открываясь, дверь. Удивительно, но предрассветным гостем оказался не Деян. В дом ворвалась Ждана, односельчанка из соседнего квартала. Ветер швырнул сухие листья через порог – ей вдогонку.

Едва взглянув на женщину, Весея мигом стряхнула сонное оцепенение. Всегда степенная и опрятная, Ждана выглядела обезумевшей. Растрепанная, в измятой шали поверх пижамы; пятки выскальзываюли из мужских туфель.

– Пожалуйста, пойдем со мной! – взмолилась она.

Весея вскочила с кровати, набросила первое, что попалось под руку, вышла вместе с Жданой во двор. Воик погасил свет в прихожей, замкнул дом и бросился вследом.

– Что случилось? – крикнула Весея, едва поспевая за Жданой.

Животных она не держала. Может, с дочкой, Миткой, неладное что приключилось? Одна она у нее, любимая и долгожданная девочка. "Но почему Ждана меня-то решила позвать?" – недоумевала Весея.

– Помнишь, на дне рождения Митка плохо про ведьму сказала? – прошептала Ждана, испуганно оглядываясь по сторонам. – Ведьма как-то узнала об этом. И теперь Митка…

Голос дрогнул. Окончание фразы смазалось рыданиями. Весея бросила взгляд на соседний забор, подгнившими зубьями торчащий из земли. За ним, в глубине, скрывался домик, заросший плющом от крыльца до крыши. Живущую там женщину в поселке безотчетно боялись.

Муж Жданы месяцами пропадал в городе на заработках, присылал семье хорошие деньги; дом на целый этаж возвышался над крышами квартала, внутри всегда было тепло, приятно пахло. Небольшая территория за оградой, подстриженная трава, живописные клумбы, карликовые деревья. Дочка, Митка, красивая как кукла.

Односельчане завидовали Ждане. Злые языки шептались, будто женщина то и дело ходит к ведьме за колдовскими настойками из трав, собранных в гиблом месте. "Иначе неоткуда взяться такому богатству. Другие вон в городе здоровье подрывают за гроши, а на ее мужа деньги будто с неба сыплются", – шептались за спиной у Жданы.

Ждана не обращала внимания на сплетни, ходила с гордо поднятой головой, учила Митку постоять за себя. Все потихоньку складывалось, – а затем нелепая случайность окончательно развязала злые языки, добавила хлопот матери с дочкой.