Кокон

Пролог

Из чёрного кокона страхов, где душа утопает в горе, зарождается хрупкий свет искупления, что несёт умиротворение мученикам.

— Заметки Безымянного Странника

— Да здравствует Император Каргус! Да здравствует Империя!..

Итак, свершилось. На четвертом десятке жизни я поднялся на вершину, с которой уже некуда было идти. Весь континент лежит у моих ног. Не просто завоёванный, а усмирённый. Моя армия могуча и непоколебима, каждое её звено исполняет свою роль будто шестерёнка в большой военной машине моей страны. Поистине это великое изобретение, а создателем являюсь я — Каргус Завоеватель.

Я рад, цель всей моей жизни исполнена, и я стою здесь: на балконе Мраморного дворца, впитывая этот момент. Не крики, а визг. Рёв толпы, конца которой не видно. Они выкрикивают моё имя, и в голосах их нет ненависти, которую я заслужил. Лишь истерия. Надежда. Поклонение. Сердце моё, давно забывшее о тепле, отозвалось ледяным удовлетворением. Они любили своего палача. Какая жалкая и прекрасная шутка.

— Ваше Императорское Величество… — Шёпот за спиной. Придворный на колене, голова склонена так низко, что казалось, вот-вот коснётся плит. — Беглый король Клавдий… пойман. В катакомбах. С семьёй.

Уголок моего рта дрогнул. Кончилась твоя игра, старый трус.

— Докладывай детали.

— Схватили при попытке бежать по подземным ходам. Охрана перебита гвардейцами. Доставят в цепях.

— Я увижусь с ними в тронном зале.

— Как прикажете! — не поднимая глаз, он попятился прочь.

А гул тем временем нарастал. Они славили меня. Того, кто разорил их города, сжёг их поля, перемолол в мясо их сыновей. Они должны были бы рыть мне могилу зубами, но вместо этого — рёв обожания по всем улицам Ромау. Такова природа стада. Оно не хочет свободы. Оно жаждет сильного пастуха, чей бич будет щадить послушных и разить строптивых. Они видели не человека — в их глазах я полубог, воплощение силы и власти.

Терра была едина ныне. Впервые за тысячу лет. Народы всего известного нам мира — от варваров востока до надменных владык запада — теперь часть моей империи — страны, что принадлежит лишь мне.

Неспешным шагом, в окружении свиты прихлебателей и безмолвной стражи, я двинулся в покои бывшего короля. Коридоры Мраморного дворца были вымощены полированным камнем из Белой Гряды, что расположена на окраине королевства. Под сводами плыл ненавязчивый цветочный аромат алхимических ламп, в свете которых переливались геометрические узоры из зеленого и пурпурного порфира. Стены, облицованные тонкими плитами мрамора, кое-где несли на себе груз прошлого — фрески и мозаики. Святые и короли взирали на меня с высоты; их глаза, выложенные смальтой, словно следили за каждым шагом, безмолвно осуждая за завоевание их дома.

Наконец мы достигли королевских покоев. Здесь безвкусная, почти отвратительная роскошь достигала своего апогея. Стены сплошь покрывали мозаики из смальты и золота. Полы прятались под коврами с грубыми нитями и кричащими красками, выглядевшими чужеродно. Но самое отвратительное — огромное зеркало, занимавшее треть стены. Подобное даже у местных фетизких владык, что на порядок богаче прочих, считалось верхом достатка. Рама источала золотое и серебряное сияние, усеянное изумрудами, топазами и рубинами. Идеально отполированное стекло отражало всю комнату, удваивая её удушливую пышность. Я увидел в нём своё отражение…

Украдкой я скользнул взглядом по своре прихлебателей, выискивающих малейшую перемену в моём лице. Им невыносимо любопытно, о чём я думаю. Но разве дано им понять? Заметив мой взор, они, словно щенки, низко склонились и поспешили уйти, стараясь бесшумно притворить дверь. Они боятся меня. А значит — уважают. Их следует держать в почтительном напряжении, ибо ничто не учит правильному поведению лучше, чем осознание, что каждая твоя минута может оказаться последней. Я и есть Власть. И им лучше не забывать об этом.

Всматриваясь в драгоценную гладь зеркала, я подмечал каждую деталь. Сегодня я с ног до шеи закован в латы, игриво поблёскивающие в свете люстр. На голове — золотая оливковая ветвь, один из символов императорской власти. Когда-то, в далёком прошлом, я был слаб и ничтожен, и окружающие стригли мои волосы коротко. Привычка укоренилась во мне навсегда.

Я старею. Широкий лоб прорезали морщины, а глаза давно утратили былой юношеский оскал. Они стали строже, и теперь в них отражалась лишь холодная, непоколебимая решимость; даже в волосах проступила седина. Моя сила справилась со всем, и лишь одно осталось ей неподвластно — время.

Внезапный стук отвлёк меня от созерцания, и вскоре дверь бесшумно отворилась. В покои проскользнула тщедушная мужская фигура.

— Ваше императорское величество…

— Ну, здравствуй, Квинт. С какими новостями?

Он служил «мистиком» долгие годы, тот самый человек, что собирает слухи и вскрывает заговоры против меня. Он заслужил моё доверие, не единожды исполнив свой долг безупречно.

— Государь, мы доставили Клавдия и его семью во дворец…

— Ведите их в тронный зал. Я скоро буду.

Квинт, не поднимаясь, склонил голову ещё ниже, затем поднялся и растворился за дверью, закрыв её без единого щелчка.

В последний раз окинув взглядом своё отражение, я медленно повернулся и прилёг на королевское ложе. Всё моё существо заполнило глухое, неторопливое чувство предвкушения. Клавдий… Значит, мы встретились вновь. Это будет занятно.

Я восседаю в тронном зале на месте, что некогда принадлежало королю Фетизии. Трон его выкован в пышном стиле: сияет позолотой, точно заключив в себе солнце, и усыпан драгоценными камнями, что при тусклом свете напоминают глаза древних чудовищ, что вымерли, но остались в истории. Резные подлокотники, изображающие львов, извиваются в причудливых формах, а несколько мраморных ступенек с прожилками алого порфира возвышают его над миром, подчёркивая величие, ныне присвоенное мной.