Колдовское озеро

НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

Глава первая

НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

Среди ясного неба в меня ударила молния. Другого способа описать моё состояние я не знаю. У меня ведь всё было распланировано ещё до конца занятий. Я была абсолютно уверена, что лечу в Лондон. Весь год мама и учительница английского, сокрушённо качая головами, признавали: в языке я — «пустое место». Мамин вердикт: «Не подтянешь знания — лето проведёшь в языковой среде, отправим тебя в Британию», — сначала прозвучал как суровое наказание, но вскоре превратился в мечту, в сияющий горизонт, к которому я стремилась всем сердцем.

Я уже видела это в красках: как я, совершенно взрослая и независимая, живу в Лондоне без родителей, нахожу новых друзей и начинаю новую жизнь. Но в первый же день каникул всё рухнуло. Мама просто посмотрела на нас и сказала: — Девочки, завтра отец отвезёт вас в деревню. Проведёте лето там, у бабушки и дедушки.

— Как это? В какую деревню? — Останетесь там до конца августа.

Сначала я рассмеялась — решила, что это такая шутка. Но мама продолжала ледяным тоном:

— Лишних вещей не берите. Наряжаться там не перед кем. Деревушка крошечная. Я уже собрала вашу домашнюю одежду и спортивные костюмы. Завтра выезжаете, так что сегодня приведите себя в порядок и отдыхайте.

Только тогда я поняла: с нами никто не шутит.

— А меня вы спросили?! Я не поеду! А как же Лондон? Мой английский?!

— Возьми учебники с собой. А Сари пусть возьмет задачник по математике. — Не поеду! Вы не имеете права! Я не сдвинусь с места!

— Поедешь!

— Мамочка, ну что за дикость! Мне четырнадцать лет! Что МНЕ делать в этой дыре, в степи, всё лето напролёт?!

Мама в каком-то беспомощном замешательстве оглянулась на отца. Я посмотрела ему в лицо и поняла: от этой поездки меня спасёт только смерть... Деревня, глухомань... Я была там всего дважды, ещё совсем маленькой. В памяти не осталось ничего, кроме липкой жары и какого-то тягостного чувства неловкости. Если одноклассники узнают, что я торчу в деревне, они решат, что мы разорились. Почему именно туда? Почему, в конце концов, нельзя было поехать хотя бы в Турцию?

— Мама! Мамочка! Слёзы хлынули градом, я проплакала весь день.

— Доченька, это решение отца, — вздыхала мама.

— Ты думаешь, я не пыталась возразить? Но он упёрся.

— Мама, за что?! Я же не отбилась от рук, учусь хорошо. Возвращаюсь домой вовремя, лишнего себе не позволяю. За что?!

В какой-то момент мама заплакала вместе со мной.

— Мам, а как же танцы? Я же за три месяца потеряю форму, отстану от группы... А мой английский?..

Сердце готово было разорваться в клочья. Я даже молила о смерти. Думала: вот если я сейчас умру от горя, от разрыва сердца, о-о-о, как бы тогда раскаивался отец! Глухая деревня или родная дочь? Зере... Он бы до конца дней своих не нашёл себе покоя от угрызений совести. Но смерть не приходила. Утром, с опухшими от слёз глазами и всклокоченными волосами, я покорно побрела за отцом, который уже грузил сумки. Слёзы обжигали щёки. Мне не позволили остаться на лето даже в Алматы, в собственном доме.

Смотрю на Сари — сидит, надутая, как хомяк. Не плачет. Смотрит на рыдающую маму и потихоньку улыбается. На меня — ни взгляда. Довольна собой. Мне кажется, она делает это нарочно, чтобы меня позлить. А может, в силу возраста просто не понимает всей трагедии. Ей девять. На пять лет младше меня. Мы обе ходим в элитную школу с английским уклоном, но дома говорим только на родном языке — это незыблемое требование отца. Мы к этому привыкли, это стало частью нашего сознания. Видимо, ссылка в деревню — это ещё один его способ приобщить нас к «корням».

Отец сам вырос там. Дедушка с бабушкой до сих пор не уезжают. В город выбираются раз в год, только к врачам. И то — по очереди: один год дед, другой — бабушка. Это тоже отец так распорядился. Сами они, как я заметила, не очень-то стремятся в столицу, всё время рвутся обратно. Не могу сказать, что я чувствую с ними тесную связь, но, конечно, они мне не чужие.

Дорога до отчего края отца занимает два дня. Сначала день по трассе до райцентра, а потом ещё день в сторону гор. В пути у меня уже не было сил даже плакать. Навалилось какое-то оцепенение. Отцу ведь всё равно — плачешь ты или нет. Он всегда такой: немногословный, закрытый. Когда он сердится, он просто смотрит тебе в глаза тяжёлым, сверлящим взглядом. В такие моменты кожа покрывается мурашками, и хочется провалиться сквозь землю, даже если ты тысячу раз права. Он так смотрит на меня каждый раз, когда я говорю, что хочу стать певицей.

Но вообще-то отец не злой. Наверное, нет на свете человека более чадолюбивого и мягкого, чем он. Я очень люблю его. Наверное, поэтому я и затихла в машине. Ведь как бы он ни скрывал чувств, он тоже переживает. Сари свернулась на заднем сиденье и уснула.

— Посмотри, — тихо сказал папа, — совсем как котёнок, крошечная такая.

Я лишь слегка повернула голову. Котёнком она мне вовсе не казалась. Во-первых, когда я просила её: «Давай вместе придумаем, как не поехать, скажи тоже, что не хочешь», — она меня не послушала. «Это же интересно! Посмотрим!» — заявила она и радостно собрала вещи. Этого предательства я ей вовек не забуду. Во-вторых... Сари меня просто раздражает. Вечно важничает, будто ей открыто нечто тайное. Словно не я, а она в доме старшая.

Мне всегда хотелось, чтобы сестра была... ну, другой. Пару лет назад я тайком пользовалась маминым дорогим кремом от морщин. Я знала, для чего он, но считала, что профилактика — залог долгой юности. Я и сейчас так думаю. А Сари выследила и донесла маме. С тех пор все кремы хранятся под замком, а мне ничего не покупают. Но на дне моей сумки спрятаны пудра и помада, солнцезащитный крем — это мои маленькие секреты. Когда я вспоминаю о них, на душе становится теплее. Я купила всё это сама, экономя на карманных расходах. А духи от Lancôme — мамин подарок. Они тоже в сумке. Я выпросила их вчера, дав понять, что это единственное лекарство для моей израненной души в этой трёхмесячной ссылке. Душиться в дороге не решилась — отец бы не оценил.