Колючка для янычара

Глава 1

– Казыл-Гирей – он как болячка… как нарыв, который годами сидит на коже. Без него нельзя – все к нему привыкли. Но если твоя рука не дает тебе жить – отними её! Если бодливый бык стоит на пути – накорми им голодных. Все, кроме быка, будут довольны.

Высокий человек в огромном, белоснежном тюрбане, делающим его ещё выше, неторопливо ходил по комнате, неслышно приминая мягкими сапожками толстый ворс дорогих ковров, лежащих внакидку, один на другом. Борода черного цвета, с легкими вкраплениями седины, обрамляла его точеное, словно из слоновой кости лицо, с прозрачными, как вода, глазами.

Его собеседник, судя по одежде – воин-янычар, слушал его, почтительно склонив голову и не перебивая. Бороды у него, как водится у янычар, не было – только небольшие, каштановые усы подчеркивали с трудом сдерживаемую лихость его натуры. Усы не хотели находиться на лице спокойно и то и дело склонялись то вправо, то влево – в зависимости от напряжения воли слушавшего. Можно сказать, жили своей жизнью.

Человек в тюрбане, впрочем, не обращал никакого внимания на переживания усов на лице молодого янычара и монотонно – скорее себе, чем ему – повторял задание.

– Ода Ахмедулы, под видом посольства и купцов от арабов, придет в Бахчисарай и уберет Казыл-Герея. Уйдет также его брат и обязательно жена, Риз-хатун. Тут решено. Но, ещё раз повторяю, солдат – его дочь должна уцелеть и быть в целости и сохранности доставленной в пустой дворец в Мянжи. Ни один волос с неё не должен упасть! В целости и сохранности. Понимаешь?

– Так точно, ваше превосходительство. В целости и сохранности. Род пророка не должен быть пересечен и женившийся на продолжательнице рода наследует и благодать помазания, и права на Кырым. Я всё понимаю.

– Вот эта богохульная картинка, – он передал янычару в руки написанную маслом картинку, размером с две ладони, – это она. Нарисовал её один гяур, но нарисовал очень умело. Смотреть на такие вещи – харам, но нам нужно для богоугодного дела. Вот такая она, значит. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Не перепутаешь. С помощью этого гяура – наше дело только легче станет. Запомнил, как она выглядит?

– Так точно, паша.

– Найди её, эфенди и привези в Мянжи. Я не прошу. Я не приказываю. Это просто твой единственный шанс. Других вариантов даже нет.

– Я обязательно найду её, повелитель.

– Опиши её ещё раз, – высокий сел на подушки и, скрестив руки на животе, устремил глаза на воина.

– Пять арашей и две ладони, то есть мне вот тут, – он поднял ладонь до уровня глаз. – Ладная, вид имеет приятный, без родинок и описательных деталей. Волосы рыжие, как у шайтана, глаза зеленые. Обязательно найдем её, Абу-Рауф, – почтительно, по имени первого сына обратился к человеку в тюрбане янычар. – Нельзя не найти.

– Здесь достаточно золота, – тот протянул молодому туго набитый кошелек. – Хватит на все. На дорогу, на расходы и на людей. Получишь в пять раз больше. И ещё кое-что… По служебной лестнице полетишь вверх. Сильно вверх. Как летающий змей. Или вниз. Понял?

– Всё очень хорошо понял, паша, – молодой человек, почтительно склонил голову и почти полностью утихомирил воинствующие усы. – Не подведу.

– Иди, Волкан, и приходи за новой должностью и новым влиянием. Как сокол вверх взлетишь. Или, как шакал, вниз упадёшь.

Янычар почтительно коснулся губами перстня на протянутой ему руке и, не поворачиваясь, пятясь, отошел к дверям – где ещё раз кивнул головой. И уже только тут развернулся и, толкнув дверь, вышел.

За дверью он натянул на голову бывшую до этого в руках войлочную шапку, похожую на длинный, оторванный от халата рукав. Поправил деревянную ложку, которая торчала за отворотом шапки точно по центру, словно некая кокарда. После чего резким шагом отправился отвязывать коня, терпеливо дожидавшегося его у коновязи, по дороге кивая страже с такими же ложками на шапке.

Деревяная ложка, как это не казалось бы странным, являлась доказательством принадлежности человека к определенному, ограниченному кругу – тех, кого кормит лично султан. Каждую пятницу общий казан роты янычар отсылался на султанскую кухню и возвращался оттуда полный плова. В знак этого и напоминание окружающим янычары носили ложку воткнутой прямо по центру шапки.

Горе посмеявшемуся над ложкой! Шанс не сносить головы был так же высок, как высок шанс восхода солнца каждый день, после своевременной ночи.

До Кырыма Волкан с двумя помощниками добирался три недели, и только там, в Бахчисарае, ненадолго встретился с Ахмедулой, согласовывая действия. Люди с Ахмедулой были опытные, бедовые, в переделках не раз испытанные. Проблем быть было не должно.

И точно, вся операция по устранению Кизыл-Гирея прошла как по написанному. Впрочем, как и все предыдущие замыслы главного визиря.

Легко преодолев дворцовую стражу, отряд Ахмедулы зарезал хана и немногих окружающих, вставших на его защиту. Не успело даже солнце взойти, как все было законченно. Подоспевшему на подмогу аге внешнего гарнизона был предьявлен султанский фирман, где говорилось о предательстве Казыл-Гирея, и паша смиренно склонил голову перед высшей властью.

Одного не получилось. Дочь Казыл-Гирея пропала. Волкан бегал по старому дворцу туда и сюда, останавливая и расспрашивая всех, но рыжей так найти и не смогли. Не помогли и быстрые пытки придворной челяди – ничего толкового никто не показал.

Глава 2

Когда солнце в долине уже высоко, и день вступает в свои права высоко в горах, в ущельях все еще правит ночь и вчерашние сутки яростно сопротивляются наступающему будущему, охраняя непреступными вершинами темноту от вновь рожденного дня.

Солнце цепляется за верхушки гор, поджигая их новым днем. Но глубоко в ущельях все еще непроглядная тьма и, словно со дна колодца, из серой темноты глядят вверх глаза ночных охотников, чья пора прошла, и настало время прятаться в норы.

Любопытный зверь, осторожно поводя носом, чересчур приблизился к совсем догоревшему костру, от которого шел притягательный запах жареного мяса – в надежде перед новым днем получить кусок еды. Коротко взвизгнул лук, и лиса, сначала отброшенная стрелой на пару шагов, кубарем скатилась со склона вниз к становищу около костра, где очумело оглядывались люди, вырванные визгом тетивы из покоя сна.

– Хей, – громогласно проорал человек с бритой, видной даже в ночи головой. – Ур!

– Не надо беспокоиться Ахмет, – несколько смущенно произнес сбивший лису молодой человек. – Мой выстрел. Не подумал про спящих, не обессудь. Увидел зверя, рука сама сделала.

– Хей, – несколько тише, чем в первый раз, произнес бритый, опуская оружие. – Когда человек спит, его даже змея не кусает. Думай, что делаешь...

Он отложил оружие в сторону и, недовольно ворочаясь, принялся расправлять шкуры, служащие постелью.

– Как тут думать? Посмотри какой хвост… Рыжий! – он поднял вверх скатившегося вниз мертвого зверя и показал его в серой темноте своему собеседнику.

– Э, причём тут хвост… – проворчал Ахмет, поворачиваясь лицом к говорящему. – У меня у самого чуть хвост не вырос от такого пробуждения.

– Не ворчи, дорогой, представь как Дилярэ-султан обрадуется такому подарку, – попытался урезонить его виновник переполоха.

– Волкан, она еще больше обрадуется, если у меня хвост вырастет. Продолжай меня так будить – порадуешь ее. Ты на этих рыжих скоро с ума сойдешь. Всё! Убежавшая вода. Не надо так всё близко принимать. Простит тебя визирь, куда денется... Нет у него лучшего помощника, чем ты.

Ворчавший встал с постели и, переместившись к потухшему костру, принялся ворошить и раздувать покрытые золой чуть мерцающие угли. Двое других не участвовавших в разговоре улеглись, обратно накрывшись покрывалами, а еще один поднялся на ноги и тихо пошел в сторону.

– Ты куда, Ойрат? – прикрикнул бритый Ахмет, отрываясь от разжигания костра.

– Пойду лошадей проверю, – не оборачиваюсь ответил тот, ловко ступая в начинающей сереть тьме. – Надо убедиться, что у них лишние хвосты не выросли от страха.

Бритый даже слегка потерял дар речи от удивления и, открыв рот остался так стоять, выпучив глаза.

– Выдыхай Ахмет, – рассмеялся держащий лису. – Он не про твой хвост, он про лошадей!

– Смотри, Ойрат! – заорал наконец пришедший в себя бритый крепыш. – Я твой язык смажу свиным салом, чтобы он еще легче вертелся.

– Избави Господь… – подал голос уходящий вниз по тропе. – Хотя хвост у свиньи и маленький.

– Я его сейчас научу, подлеца, как с людьми разговаривать, – рассвирепел Ахмет, поднимаясь с корточек от костра, – Я сейчас…

– Хватит, – перебил его стрелок. – Завтракаем и отправляемся.

***

Ветер легонько полоскал нетугие паруса небольшого судна.

– Воистину, сам нечестивый помогает тебе, толстый Джафар! – завопил плешивый человечек в покрытом масляными пятнами халате и в расстройстве оттолкнул от себя коробку, в которую перед этим сам метнул игральные кости. – Не может быть так, чтобы ты выигрывал раз за разом без помощи хвостатого! Помяните мое слово, добрые люди, мы еще услышим о твоем истинном покровителе!

– Умей проигрывать достойно, Фарук… Ты выглядишь как рассерженная крыса! – задыхался от смеха лежащий на боку толстый человек с коричнево-красной, крашенной хной бородой, которого плешивый назвал Джафаром. – Небесам тоже понятно, кто тут победитель – иначе бы ты не всегда проигрывал.

– Два золотых рогатому под хвост! – продолжал кипятиться плешивый. – Лучше бы я на них пять ишаков купил в честь тебя и тут же утопил бы, больше смысла бы было.

– Ишаки тебе чем не угодили? – продолжал смеяться краснобородый. – Давай садись, продолжим – может, сменят небеса гнев на милость и пожалеют тебя, – он жестом показал на коробку с игральными кубиками.

– К черту! – завопил Фарук. Быстро поднявшись на ноги, он запахнул поплотнее нечистый халат и пошел в другую сторону палубы, подальше от щерящего зубы Джафара, некого молчаливого человека в синем тюрбане и сидящих рядом с толстяком пары чернокожих нубийцев – то ли телохранителей, то ли палачей. Вид они имели дикий, и нормальный человек второй раз бы в их сторону не посмотрел – от греха подальше.

Джафар зачерпнул из стоящего перед ним блюда большой кусок мяса, уже покрывшийся застывшим жиром и с довольным чавканьем проглотил его в два укуса.

– Благодать… – обратился он к человеку в синем тюрбане, облизывая пальцы и вытирая их о блестевшую бороду. – Угостись этим мясом Мехмед-ага, и ты воистину поймешь, что этот баран не зря гулял по этому свету, набираясь сил.

Глава 3

Однажды Мехмеду-аге пришлось присутствовать на убийстве свиньи по поводу религиозного праздника у неверных. Так вот, свинья, которой неудачно засунули нож под лопатку, не убив её, визжала точно так же.

Рывком взлетев на ноги и недоумевая по поводу неизвестно откуда взявшейся на правоверном корабле свиньи, Мехмед-ага ринулся к сходням, соединявшим палубу с трюмом.

Картина, открывшаяся ему, могла поставить в недоумение кого угодно. Привязанная к гребным скамейкам голая наложница, стоящая на четвереньках, была покрыта блестевшим в свете тусклого фонаря слоем ярко красной крови.

Но кричала не она. Один из слуг Джафара пригибал её голову к земле, другой же суетился рядом с лежащим на полу в распахнутом халате Джафаром. Крик, перешедший в истерические стоны, издавал именно он, зажав лицо окровавленными ладонями.

Мехмед-ага случайно оглядевший оголенное тело толстого Джафара, в очередной раз удивился противности его. Словно огромная жирная обезьяна, Джафар был покрыт мелкой шерстью, которая в сочетании со свежей кровью выглядела как нечто глазом непереносимое.

Одернув халат на стонущем Джафаре и скрыв немного его омерзительную наготу, Мехмед-ага крикнул, обращаясь ко всем сразу.

– Что тут, нечистый вас побери, происходит?

– Аааа… – стонал Джафар, не отводя от лица покрытые кровью ладони. – Мммм…

Нубийцы толком ответить не могли, только в ужасе переводили взгляд с капитана на своего поверженного хозяина. Толку от них было мало.

– Ну же, Джафар! – настаивал капитан. – Что? Что такое?

– Лицо! – проорал сквозь залитые, как у мясника, кровью руки Джафар. – Она откусила мне лицо!!

Мехмет опешил, но профессиональная выучка взяла верх. Бросив быстрый взгляд на рабыню и не увидев ничего сверхъестественного, он присел на корточки рядом с извивающимся Джафаром.

– Говори толком! – настаивал он, пытаясь отвести от бородатого лица блестящие и скользкие руки.

– Мое лицо! О… – стонал краснобородый.

Впрочем, красным было все вокруг.

Наконец, руки визжащего удалось развести и капитан, нахмурившись и цепко вглядываясь, оценил ситуацию.

– Не так все плохо… – неуверенно произнес он, с разных сторон оглядывая кровавую кашу бороды и лица.

– Она откусила мне лицо! – снова простонал Джафар.

– Да нет, – поправил Мехмет-ага. – Твое лицо на месте. Она откусила тебе нос. Поэтому столько крови, – наконец вывел он свое решение. – Даже не сам нос. А только его кончик. Жить будешь.

Джафар оглядел безумным взглядом капающие с рук ручейки крови.

– Убей её, – завизжал он на нубийца, приживавшего голову рабыни к полу. Тот выхватил из голенных ножен тонкое лезвие и подвел его к шее лежащей.

–Нет! – проорал Джафар. – Я! Дай сюда нож, я вспорю ей брюхо! Выпущу её вонючие кишки.

Он схватил выскальзывающий из рук нож и прицелился воткнуть его в спину рабыни.

– Нет, не так! Поверни её лицом! – скомандовал он нубийцу. – Смотри сука, вот твои кишки, – проорал он, замахиваясь. – Нет! – судорога перекосила все его залитое кровью лицо, и он остановил замах ножом. – Я воткну его в твою поганую дырку! – он заметался, не зная куда вонзить лезвие, меняя свое решение каждую секунду.

– Остановись Джафар, – Мехмет-ага дернул его за плечо, заодно отводя от себя неистово прыгающее лезвие, – ты истечешь кровью. Нужно прижечь рану, пока ты весь через нос не вытек. Потом рассчитаешься с рабыней.

Джафар еще несколько секунд помахал рукой, выбирая куда вонзить нож, но благоразумие взяло вверх и, неистово щерясь кровавой маской, он поплелся вслед за капитаном наверх.

– Стерегите её как зеницу ока! – простонал он, обращаясь к нубийцам. – Как свою жизнь!

Железную пластину раскалили докрасна и потом, при помощи суетящегося Фарука и пары матросов, держащих отчаянно бившегося Джафара смогли прижечь открытую, бьющую пульсирующим ручьем рану.

Из своих личных запасов Мехмед-ага выделил для пострадавшего маленький шарик опиума и тот, после короткой затяжки, погрузился в глубокий, суматошный сон.

– Что скажешь теперь про весовщика, Фарук? Теперь ты все ещё готов поменяться местами с толстым Джафаром?

– Не приведи небо! – поежился тот. – Пусть каждый баран висит за свою ногу.

– Видишь, как быстро ты поумнел, – усмехнулся Мехмет. – Неприятности – хороший учитель.

Оставив Фарука с любопытством разглядывать спящего, капитан спустился вниз, в трюм.

Рабыня находилась в том же положении в каком он её оставил. Нагота в сочетании с кровью неприятно ковырнула что-то в душе капитана, и он, подняв с пола её тряпки, накинул их на покрытую запекающейся кровью рабыню.

Нубийцы зашипели в сторону капитана.

– Молчать, собаки, – приказал он. – Зачерпните воды и наведите здесь порядок, пока кровь не схватилась. Два раза я повторять не буду.

Один из нубийцев остался сидеть при связанной, намотав её волосы на кулак и прижимая её голову к полу. Второй нехотя послушался капитана и, наполняя кожаное ведро водой, кое-как собрал овечьей шкурой обильно полившую палубу кровь.

Глава 4

Толстый Джафар спал до обеда следующего дня, когда уже показались острова. Посреди ночи он было проснулся, всполошив всех криком, но капитан применил к нему то же одуряющее лекарство, которое сработало ранее.

Наконец, дурман другой реальности покинул распластанное, словно медуза на палубе, тело рыжебородого и, тягуче что-то промычав, Джафар проснулся.

За его пробуждением с интересом наблюдали все, в том числе и Фарук с капитаном.

Первым делом продрав глаза, Джафар схватился за нос, вернее за то место под заскорузлой коркой тряпки, где полагалось быть носу. Взвыв от боли, от попытался вскочить на ноги, но недавнее опьянение не позволило толстяку управлять своим телом. Неловко ударившись о борт, слабым голосом он поинтересовался у окружающих.

– Где она? Жива?

– Жива, жива! – радостно ответил Фарук. – Тебя дожидается, соскучилась уже.

Никто не посмеялся неуместной шутке плешивого. Все взоры были устремлены на Джафара.

– Это хорошо… – кивнул краснобородый. – А то мне приснилось, что она смогла убежать. Она не должна убежать, а должна получить то, что ей причитается. Принеси мне красный хурджин,– приказал он одному из нубийцев, не поднимая на того глаз.

Из мигом доставленных сплетенных меж собой переметных мешков, Джафар с осторожностью достал пару кожаных футляров и положил их справа от себя. Затем достал большую цыганскую иглу и, продев в нее бечеву, положил её рядом. Достал кусок крепкой буйволиной кожи и свернул его трубкой.

– Подготовьте её для дикакхэ, для забытого скорпиона, – отдал он распоряжение нубийцам и они, радостно улыбаясь полезли с веревками в трюм.

– Что ты задумал, бедный Джафар? – осторожно поинтересовался капитан.

– У народа бишму есть обычай применения справедливости. Обычно так наказывают блудниц, но здесь это тоже будет очень уместно.

С трудом поднявшись на ноги, он, подхватив свои вещи, направился в трюм. Все последовали за ним.

Провинившаяся рабыня лежала привязанная к лавке, ноги ее были широко разведены в стороны и удерживались туго натянутыми веревками.

Джафар улыбнулся, ощерив кривые, жёлтые зубы и нагнувшись над рабыней заглянул ей в глаза.

– Запомни меня перед смертью, пока можешь не сходить с ума от боли. Это я, Джафар, убью тебя сейчас.

– Что ты задумал, Джафар? – наклонил голову Мехмед. – Не гневи небо – возьми нос за нос. Не уподобляйся диким людям.

– Рабыне мне не ровня, чтобы брать нос за нос. Вот тут, – он потряс кожаным пеналом, – находится пара черных скорпионов. И через это, – он кинул нубийцам кожаную трубку, – он попадет ей во влагалище. Которое… – он показал иглу с бечевой, – мы зашьем, лишив скорпиона выхода и доступа воздуха. Подождем короткое время. Черный скорпион будет жалить, когда поймет, что он обречен. О, это мощный солдат. Он не такой смертельный, как его рыжий собрат, но боль от его укусов совершенно непереносима. Джафар радостно потряс головой. – Будет больно. Очень, очень больно. Поэтому ей сейчас перед вставлением трубки засунут веревку в рот, чтобы не откусила себе язык и не померла раньше времени.

Он кинул одному из нубийцев кожаную трубку и кивнул второму, который тут же принялся ножом раздвигать зубы изо всех сил мотающей головой жертвы.

–Отр! – негромко произнес Мехмет. – Стой. Так не пойдет. Нет, так совершенно не пойдет.

– Что? – опешил Джафар. – Что не так?

–Никаких зашитых скорпионов. Я сказал.

– Что ты несешь? – выпучил на него глаза краснобородый. – Это моя рабыня! По всем законам – хочу убью, хочу не убью.

– Рабыня твоя, а корабль мой. Я тут и кадий, и султан. Я говорю – не пойдет. Хочешь убить – можешь убить. Но диких твоих вещей на правоверном судне не будет.

– Воистину, хвостатый тебя надоумил! – всполошился Джафар. – Где это видано, чтобы раб поднял руку на господина и ушел не наказанный?

– Наказывай, но не теряй облик. Ты же человек, Джафар, а не иблис. Не позорь создателя таким поведением.

Из Джафара как будто выкачали воздух. Подобно рыбе, выкинутой из своей привычной среды, он стоял посреди палубы, выпучив глаза, и то и дело открывая и закрывая рот. Наконец, потрясая головой, словно выкидывая накопившуюся в голове труху, он медленно кивнул, с натугой выдавливая из себя не желавшие выходить наружу слова.

– Хорошо Мехмет. Пусть будет по-твоему. На этой палубе твое слово закон. Оставим твой корабль и тебя. Я подожду. Через пару дней мы будем в Измире, и там твое слово оканчивается.

– Хорошо, – кивнул Мехмет. – Оставь эти шайтанские выдумки. Но не забывай, что там, где кончается мое слово, начинается слово Повелителя. Никто не даст тебе тешить иблиса на правоверной земле. Могут и камнями побить.

– Воистину мир сошел с ума! – взвил вверх руки Джафар. – Где это видано, чтобы раб мог не понести наказание от господина? Сумасшествие – вот что я наблюдаю, Мехмет! Куда всё это упадет в конце? Это две ноги – справедливость и наказание. Царство, не стоящее на двух ногах – обречено упасть. Вот что я думаю! – отдуваясь закончил он.

– Я думаю, ты повторишь эти слова про обреченное царство, глядя прямо в глаза верховному кадию. И от имени султана он передаст тебе в ответ немного справедливости.

Глава 5

Оставив Родос с правой руки, фелюка медленно, не имея попутного ветра приближалась к Бодруму. До цели назначения, Измира, оставалось не больше одного дня. Мехмет вглядывался в восточные облака, откуда судя по неровности их кошачьих хвостов, мог прийти ветер.

Джафар в беспамятстве валялся на тюфяке, пребывая в царстве грез, входной ключ от которого вручил ему капитан вместе с лидийским гашишем. Нубийские слуги его, воспользовавшись забытьем хозяина, сами накурились зелья из своих запасов и бродили где-то за облаками, недалеко от своего господина.

Рабыня, привязанная в тени на верхней палубе, лежала на боку, в явном забытьи. Голова её время от времени со стоном перекидывалась на другую сторону. Рот её, прежде прекрасно очерченный и даже красивый, превратился в ссохнувшуюся, потрескавшуюся белую лепешку.

Вчерашнее кормление солью ей пошло явно не на пользу, отметил капитан. Может умереть.

– Эй, Колючка! – позвал он.

Лежащая не отозвалась.

Он вытащил из меха с водой запорную пробку и, шатнув колеблющуюся емкость, выплеснул немного воды страдалице на лицо. Она немедленно пришла в себя, почувствовав живительную силу чистой воды. Вытянув шею как гусыня, припала к меху и жадно пила, не поднимая даже глаз на Мехмета, пристально вцепившись взглядом в источник воды.

– Ты вижу, реку можешь выпить, – пошутил он, когда, удовлетворив жажду, она наконец отвалилась от бурдюка с водой.

– Рахмет… – прохрипела она, после нескольких неудачных попыток справиться с голосом. – Как вас зовут?

– Меня зовут Мехмет-ага, Колючка, – улыбнулся капитан.

– Спасибо, Мехмет-ага… – через силу улыбнулась рабыня. – Я никогда не забуду твоей доброты…

– Кто говорит про никогда, не понимает ничего, – он покачал головой. – Молчи и не на что не рассчитывай. Дела твои плохи, видит Всевышний. Уповай только на него, вот что я могу тебе сказать…

– Всевышний меня не оставит, – твердо произнесла она. – Только ему знать, какие у кого дела.

Капитан покачал головой и, недовольно ворча себе под нос, перешел на другую сторону фелюки.

***

Джафар проснулся к вечеру, когда на корме уже зажгли масляный светильник.

Поворочавшись, он с трудом продрал глаза и со стоном потрогал свой нос. Это дало ему сил, и краснобородый рывком поднялся на колени, мгновенно преодолев вес живота, тянущего его к палубе.

С ненавистью оглядев привязанную, он не нашел в ней ущерба, который надеялся обнаружить, и с проклятиями выругался.

– Ты что ли неубиваемая, змея? Тебе даже соль не солит, что ли? Или ее кто поил? – с подозрением окинул он взглядом нубийцев. Те отрицающее помотали головами.

Плешивый Фарук сунулся было вперед, но наткнувшись на колючий взгляд капитана, сдал назад.

Джафар слегка откинул голову и, скрестив руки на животе, оглядел привязанную.

– Ну ничего… Так даже лучше. Твой вид тебе пригодится. Из царства сна я привез для тебя неплохое наказание, воистину само небо подсказывает мне! – Джафар самодовольно захохотал. – Ты будешь счастлива узнать твою меру! – его живот затрясся от самодовольного смеха. – На седьмое небо попадешь.

– Что ты задумал, почтенный Джафар? – заискивающе поинтересовался Фарук.

– Небо послало мне сон о племени мутайр, – ухмыльнулся краснобородый.

– Я не вижу причины хвастаться такими снами, – сморщился Фарук, – они же вроде животных. Такие же дикие. Лучше бы тебе, о Джафар, приснился сон о толстых баранах, он хоть был бы ближе к плову, а значит в нем было бы больше вкуса и смысла, – захихикал плешивый.

– Понятно, почему волосы покинули твою голову, Фарук, – отмахнулся толстяк. – Ничего не может расти в пустоте. Когда я говорю – всегда есть смысл, даже если твой скудный ум его не углядывает. Если бы у тебя были мозги, Фарук, ты бы помнил убийство Масумбека, достойнейшего посланца шаха Тахмаспа. Имя Тахмасп знакомо тебе, вижу, но более тебе недоступно. Так вот убили его эти, как ты их назвал, дикари. Султан щедро простил им этот проступок, да будет доволен им Всевышний.

– От твоих слов голова сама пустеет, Джафар, – поднял руки вверх Фарук. – Ты как журчащий ручей – все время шумишь и ничего толком не сказал.

– Может быть, в один прекрасный день о Фарук, у тебя в голове зародится терпение, вслед за волосами, – кивнул Джафар. – Племя мутайр, как услужливо подсказал мне сон, может весьма помочь мне с устройством этой рабыни, да смешается с пылью её имя. Некоторые зовут место, куда мы едем, гяур-измир – за те нравы, которые царят в этом месте. Но эти кочевники там выделяются, как сабля среди палок. Среди всех кочевников это племя – самое дикое. Они умываются верблюжьей мочой для здоровья и красоты кожи. Они берут плату за сопровождение караванов и всякие темные делишки. Если нужно кого-нибудь зарезать и выпотрошить, как барана, им нет равных. Но вот как торговцы они никакие. Вследствие благоволения султана им разрешено пребывать в османских караван-сараях и становых площадях. Я научу их новому способу добывать деньги. Я продам её в племя как жену на час! – Джафар самодовольно осклабился. – Они будут продавать её за деньги всякому, у кого еще не отвалился от проказы стручок, за медную монету. Любой завшивленный бродяга возьмет ее. За пол монеты! Я чуть не совершил непоправимого, отправив её в пекло к её создателю и тем самым избавив её от страданий. Она не захотела принять по доброй воле меня, так примет тысячи других – по их воле!

Глава 6

На следующий день фелюка уже входила в широкую гавань залива, встречаемая блестками солнца, отражённого в портовом маяке.

Джафар некоторое время возился с тряпками, прикрывавшими рану на начавшем гноиться носу. Но звук живущего порта, крики чаек и недовольных грузчиков, перегружавших тюки на лодки поменьше, заставили и его бросить свои дела и присоединиться к нетерпеливо ожидающим высадки. С берега доносился запах свежей выпечки такой силы, что хотелось дуть в парус фелюки, чтобы поскорее добраться до источника этого запаха, который манил знакомым с детства обещанием счастья.

– Мизинец отдала бы за то, чтобы поесть этой выпечки… – еле слышно пробормотала связанная рабыня, поднимая от палубы глаза и втягивая носом воздух.

И поняла, что отдала бы и руку, чтобы в добавок сбежать от этого животного в образе жирного купца… С ненавистью она поглядела на Джафара. Жаль, что ее пальца и руки недостаточно создателю, и он хочет взять и ее жизнь...

Девушка потрясла тяжелой от бессонных ночей головой, вытряхая оттуда неуместные мысли.

Ну уж нет! – окончательно решила она для себя. Не для того Всевышний дал ей жизнь, чтобы так легко вернуть ее к нему. Единственно в чем Джафар прав, она – Колючка! И так просто жирный верблюд ее не съест!

Мирталь попыталась размять затекшие суставы, но привязанные руки окончательно онемели и команд не слушались. Словно сломанная кукла… – горестно подумала она. Но кукла злая, может и укусить! Воспоминание об укушенном краснобородом заставили ее через силу улыбнуться.

Где он там? – Колючка с трудом повернула голову в сторону сходней на берег, где толстый обидчик торговался о чем-то с податным чиновником. Явно обсуждали налоговую пошлину на ввозимых рабынь. Переключив внимание на этот разговор, она не сразу обратила внимание на то, что рядом с ней кто-то стоит.

– Мехмет-ага… – через потрескавшиеся и покрытые коркой губы, попыталась улыбнуться она.

– Такие дела, Колючка… – капитан сочувствующе покивал головой. – Мне очень жаль тебя. Как дочь жаль. Но помочь я ничем тебе не могу. Закон на стороне Джафара. Ты – его вещь.

– Вы и так мне помогли, как никто другой. Да оценит всевышний вашу доброту...

– А… – отмахнулся он. – Оценит, будь уверена. Но не так как ты думаешь. Слушай, – он быстро оглянулся и, убедившись, что никто на них не смотрит, сунул в руки Колючке монету.

– Что это? – недоумевающе спросила она, не в силах повернуть голову к привязанным рукам.

– Это динар. Золотой. Это самое большое, что я могу для тебя сделать. Может, это поможет тебе хоть как-нибудь, о бедное дитя...

– Вы так добры ко мне… – голос Колючки просел от сдавившего горло чувства благодарности. – О как бы я хотела вас отблагодарить, достойный Мехмет-ага.

Смахнув наворачивающиеся на глаза слезы, он сухо кивнул и ушел к матросам, начавшим наконец разгрузку тюков с фелюки.

Закончивший разговоры с чиновником Джафар удостоил её короткого разговора, остановившись по пути.

– Ты будешь стоить мне очень дорого, во всех смыслах. Даже сейчас я заплатил за тебя налог как за обычную рабыню, хотя видит Всевышний, твоя цена сейчас не больше, чем дранная козлиная шкура. Скоро ты это почувствуешь. Самый ободранный бродяга будет пользоваться тобой за пол гроша, даже если у него чесотка или проказа, обереги всевышний.

И он несколько раз поплевал в сторону отгоняя нечистого.

Колючку отвязали от гребковой скамьи, и пара темнокожих нубийцев некоторое время тычками заставляли ее держать равновесие, не давая упасть, пока кровь кое-как не заструилась по затекшим конечностям.

Портовый город жил своей жизнью. Беззаботные мальчишки голышом ныряли с пирса в изумрудную воду, оглашая воздух счастливыми криками. Торговцы с открытых рядов громогласно призывали проходящих оценить их прекрасный товар, в половине случаев подсовывая всякую рухлядь. Кричали птицы, то тут то там раздавалось мычание или блеяние... Все жили своей обыденной, размеренной жизнью…

Все, кроме нее – с горечью думала Колючка. Сквозь тонкое плетение сетки из конского волоса, то и дело подталкиваемая слугами Джафара, она еле успевала улавливать шум города, больше стараясь разглядеть, куда ступать. В накинутой не ней чадре воздуха, хоть и душного, было достаточно, но видно почти ничего не было – так, размытые пятна камней под ногами и суетливые тени прохожих, проплывающих мимо.

Наконец одиночные мычания сменились мычаниями многочисленными, запах животных многократно усилился, и Колючка поняла, что они прибыли на постоялый двор. Большая площадь, ограниченная со всех сторон пристройками для жилья, была битком набита кибитками, большеколесными арбами и вьючными животными, отдыхающими после долгих переходов, если не в тени, то хотя бы рядом с источником воды.

Посреди площади темнело мокрой глиной пятно колодца, откуда двое рабов черпали воду и выливали в длинные, из пальмового дерева выдолбленные колоды, куда уже и подводили животных напиться. Туда-сюда среди двора разгуливало человек двадцать, занимаясь делами разной степени срочности. Кто-то распрягал и поил животных, кто-то праздно жевал, глазея на то, как трудятся другие.

В одной из открытых ниш, куда подошла ведомая Джафаром кучка людей, было заметно людней чем в остальных. Четверо мужчин сидели на изрядно затертом ковре вокруг блюда с маленькими, чуть более наперстка чашечками. Оружие, лежащее на расстоянии вытянутой руки, ясно давало понять, что люди тут собрались не праздные, готовые в любой момент взять его в руки.

Глава 7

Караван-сарай, как и все в городе, засыпал поздно. Время вечернего намаза давно прошло. Откричали с высот минаретов муэдзины, сзывая правоверных на молитву. Отставляя заботы уходящего дня, все потихоньку начинали переключаться на подготовку ко сну и встрече с завтрашним днем. Несмотря на рано спускающуюся темноту, обилие огня, факелов и жаровен для приготовления еды меняли укоренившиеся в дороге привычки, и не давали заснуть до вечерней стражи, будоража то прилетевшим запахом жаренного на костре мяса, то громкими вскриками, проводящих время за игрой в кости в чайханах мужчин. Гремели над огнем кумганы, большие медные чайники, кипятившие такое количество воды, что можно было искупать слона, но чай, эта жидкая монета разговора, лился, не останавливаясь, и чайханщики дребезжали все новыми и новыми заварочными чайниками, стремясь угодить всем жаждущим.

Жены Абдаллы, окруженные многочисленным потомством, всё время ссорившимся и пихающимся, поужинав, начали приготовления ко сну. Каждая огородила свое место в метре от другой закрепленным на стене пологом, наподобие палатки спускающимся к земле. Дети начали занимать места повыгоднее, посреди замызганного ковра, посредине. Абдалла отдал сегодня предпочтение любимой жене, поднырнув под устроенную ей завесу и позволив ей стянуть с него сапоги. Остальные жены отреагировали на это с разной степенью приязни. Колючка заметила, что средней жене явно всё равно, а вот старшая – черноволосая, с волосами цвета вороньего крыла и начавшей пробиваться сединой – стянула лицо в неприязненную маску и грубо пихнула свою помощницу в спину.

«Киимиз…» – проносилось у Колючки в голове, пока она трясла бурдюк с булькающим кислым молоком. – «Какой разный бывает этот мир… Даже этот неопрятный Абдалла кем-то любим…» Думать, однако же, было очень сложно – непривычная и непрерывная работу занимала всю голову без остатка. От непрерывного трясения она уже давным-давно потеряла ориентацию, и мысли, посещавшие её голову, были короткими и непрерывно повторяющимися. – «Какой разный мир. Киимыз…»

Голод её не беспокоил. Час назад Нур дала ей доесть из миски с вареным горохом, и это наполнило девушку новыми силами. Если бы только перестать трясти проклятый бурдюк.

Но, видно, вся суть была в его постоянном взбалтывании. Пару раз Нур наполняла для Абдаллы и его братьев чашки киимизом и те с видимым удовольствием поглощали содержимое, довольно цокая языками.

– Халас![1] – наконец произнесла долгожданное Нур и, ткнув пальцем в сторону соломенной подстилки в стороне, где уже лежали пару женщин, сказала, – Иди спи.

Сама она важно задула главную лампу, и скинув верхние, громоздкие одежды поднырнула под полог к Абдалле, где принялась шуршать и довольно хихикать. Вскоре послышалось равномерное движение и толчки, что означало, что муж проявил благосклонность и снизошёл к жене.

Ночь обещала быть теплой, и, кое как завернувшись в свой балахон, Колючка свернулась на боку калачиком и в изнеможении закрыла глаза.

Это помогло, но только на секунду. Перед закрытыми глазами плясал ненавистный бурдюк.

«Думай о другом!» – приказала себе она. Но перед глазами появилось ненавидимое лицо Джафара, и она с поспешностью, сдавшись, вернулась к мыслям о киимизе.

«Господи, дай мне пережить это... – молила девушка, мысленно следя за движениями опостылевшего курдюка. – «Дай мне сил не сойти с ума и не потерять мою память о доме. Дом, мама... Отец. Я любила вас всех. Очень-очень. И теперь никого из вас нет, и больше не будет. Вы ушли туда, куда дорога ведет в одну сторону... И даже если как следует поспешить, не точно, что можно будет кого-то догнать. Но спешить я не буду», – твердо решила она. – «Мирталь больше нет. Есть Колючка. И я сделаю всё, чтобы застрять у вас в глотке. В твоей, в первую очередь, краснобородый иблис. И, даст всевышний, дойдет очередь до всех, до кого смогу дотянуться… Как здорово я дотянулась до носа этой мерзкой обезьяны. Какой райской музыкой звучал его визг, этой человеческой свиньи…» – вспоминала она. И даже последующее наказание и страх ужасной смерти не смог смести удовлетворение от её поступка. – «Было бы здорово перекусить ему горло, но и нос тоже неплохо… Это было правильно. И вкус его крови...

Постепенно мозг успокаивался, находя свою дорогу назад к киимизу и незаметно для себя отключившись, Колючка заснула тревожным, полным раздутых ночным кошмаром сном. Несколько раз за ночь её будили вставшие по нужде и перешагивающие через неё тени. Сама она никуда не вставала, жидкости употребленной вчера было так мало, что почти не было слюны во рту. Тем не менее, когда взошло солнце, Колючка, с трудом открыв глаза поняла, что уже утро и она спала достаточно крепко, чтобы пропустить ранние призывы муэдзина.

Рабыня с накладками на коленях перелезла через нее, разбудив окончательно. Проковыляв к погасшему очагу посреди помещения, та, покопавшись в покрытых серым мохом истлевшего пламени углях, нашла живую искру и, подсунув ей клок шерсти, раздула огонек. Скоро густой, сизый дым разгорающегося костра наполнил помещение. Все спящие закашлялись и, ругаясь, попытались спастись обратно в сон поглубже завернувшись в покрывала. Но дым был неумолим и половина спящих села в своих постелях. Пока сидящие, вяло переругиваясь, обсуждали свои быстробегающие обратно сны, Колючка под руководством рабыни, ходящей на коленях, мешала на доске тесто. Потом, наполнив небольшой казан дурно пахнущими кусками бараньего жира, их растопили, и в полученное масло стали кидать кусочки полученного теста. По соседству пыхтел кумган с чаем. Первые порции пышного зажаренного хлебы досталась мужчинам, остатки раздали детям. Женщинам, к удивлению Колючки, ничего не досталось. Не говоря уже о рабынях.

Глава 8

– Что это значит? – опешила она. – Что значит меня не попробовал?

– Ты кто? Ты никто. Его рабыня. Как верблюд. А он тебя не потоптал. И братьям своим не предложил. А ты красивая. Значит себе оставил. А спал с женой. Если тебя не попользуют, берегись. Через два дня они идут на восток, с караваном. Смотри, если тебя возьмет с собой, плохи твои дела.

– Чего мне бояться? Мои дела и так хуже некуда.

– Всегда есть куда. Если тебя захочет вместо жены взять, тебе не жить. Отравят тебя жены. Зачем им еще молодая жена, да еще из рабынь…

К обеду Абдалла вернулся, притащив с собой половину туши барана и незнакомого человека, похоже на какое-то малозначительное, но все же руководящее лицо. Что-то типа базарного смотрителя, решила Колючка. Отдав мясо, он распорядился тут же приготовить его для гостя.

Усадив гостя на горку покрывал, он уселся на чурбаке неподалеку и начал неспешную беседу в ожидании еды. Жены, начав приготовление, зашуршали извлекаемыми из запасов продуктами, и стол начал наполняться сушеными фруктами, орехами и, конечно, неизбывным киимизом.

Нур обнесла хозяина и гостя пузырящейся жидкостью, предоставив гостю самую дорогую, тонкостенную пиалу. Одобрительно почмокав губами, мужчины немного отпили от налитых с верхом пиал.

Потом Абдалла, что-то сказал, в полуобороте к Нур. Та, недовольно поджав плечи, подошла к Колючке и, сунув ей в руку медный таз, скомандовала:

– Помой господину ноги. Смотри не ошпарь. Вон тот кумган возьми.

Приказ был получен, а понятия, как его исполнять, не было. Колючка замешкалась, озираясь вокруг.

– Давай, – толкнула её в спину Нур. – Что встала?

Взяв нагретый кумган с водой, она неловко приблизилась к сидящему с упертыми руками в бок Абдалле и снова застыла.

Абдалла поощрительно усмехнулся, кивнув на свои ноги.

Опустившись на колени, ей пришлось стащить с него мягкие, рыжие от пыли и времени сапоги и обнажить нечистые, сопревшие в кожаных мешках ступни.

Абдалла облегченно пошевелил пальцами ног, отчего по помещению поползло одурманивающее зловоние. Подставив тазик под его ноги, Колючка плеснула туда воды. Абдалла сунул ноги в воду. Вонять стало значительно меньше. Араш подала ей кусок жирового, пахучего мыла, и Колючка по очереди намылила и промыла мозолистые, с покрытыми трещинами огрубевшей кожи ступни.

Все это время Абдалла внимательно смотрел на неё, не произнеся ни слова. Гость тоже с интересом наблюдал за этой процедурой. Еще внимательнее, обратила она внимание, поглядывая краем глаз, смотрели за её действиями жены. Особенно Нур – застывшая в неудобной позе, повернув поднятый вверх подбородок и искоса глядевшая на них. Наконец, словно очнувшись, она дернулась и сдвинулась с места, взяв в руки тряпку для того, чтобы вытереть Абдалле ноги, которые он поджал, поставив на край медного таза.

Наконец неприятная процедура закончилась и, забрав с собой таз, Колючка поднялась. Выйдя впервые за этот день во двор, выплеснула его на землю.

Гость пробыл у них долго. Сначала ждали вареного мяса. Потом долго ели. Потом еще дольше пили чай, неспешно обсуждая дела. Убирая со стола кости, Араш уносила их в сторону, и тщательно обсасывала перед тем, как отдать собакам. Сама же Колючка ничего не ела, и никто ей не предлагал. Голод давал о себе знать. В животе непрерывно урчало, и запахи, доносившиеся с общего стола, вызывали дикое желание украсть кусок хлеба и немедленно впиться в него зубами.

Наконец, ближе к вечеру, Абдалла пошел провожать гостя. Жены, усевшись за недоеденный стол, стали быстро уничтожать остаток еды, попутно подсовывая куски своим детям. Взяв казан, в котором готовилось мясо, Араш потащила его к колодцу мыть, попутно собирая с бортов осевший жир. Старшая жена вытащила тючок с вяленым мясом и раздала каждому по кусочку, не считая рабынь.

Потом достала курут, маленькие шарики сушеного кислого молока и раздала детям. Ужин закончился. Колючке не досталось ничего. Апатично тряся бурдюк, она думала, что может удаться отпить из него, когда все улягутся спать.

Неожиданно Нур уселась рядом с ней, с интересом и хитрецой заглядывая в глаза.

– Устала? – спросила она, хитро щурясь.

– Немного, – кивнула Колючка.

– Ничего, привыкнешь потом. Хочешь, чаю дам?

– Очень. Большое спасибо.

Поднявшись, Нур налила в плошку чай из горячего кумгана и, подсев обратно, вручила проголодавшейся рабыне.

Та с огромным удовольствием сделала глоток живительного напитка.

– На, – сказала Нур, протягивая ей что-то коричневое в листовой обертке. – Поешь.

– Что это? – удивилась Колючка.

– Конфета. Сладкая. Можешь есть. Заслужила.

– Нет, спасибо, – отказалась Колючка, вспомнив слова Араш. – Я не хочу.

– Кушать не хочешь? – удивилась Нур.

– А можно мне хлеба? – попросила та.

– Может для тебя специально курицу зарезать? – возмутилась Нур. – Ешь, что дают!

– Я не хочу, спасибо.

– Ешь, тебе говорят! Привередничает она! Конфету не ест! Не будет другой еды!

Глава 9

Первым делом, убедившись, что с ребёнком все в порядке, Абдалла взял Колючку за обе руки и, приподняв с пола, аккуратно усадил на горку одеял. Погладил ее по волосам и, умильно улыбаясь, произнес.

– Ай, хорошая какая. Сами ангелы тебя послали!

Та бессильно улыбнулась.

– Чай хочешь пить? – спросил он, зазывающе наклоняя голову вбок.

– Да… – кивнула Колючка, не в силах отказаться.

– Чай дайте ей сейчас же! – скомандовал он женам.

Пока вокруг суматошно готовили чай, хозяин с улыбкой на пол лица, превратившей его глаза в маленькие щелочки, разглядывал колючку.

– Абдалла – молодец! – наконец сообщил он. – И ты тоже – молодец. А уж какой молодец ангел, который тебя сюда послал, вообще слов нет. Все мы – молодцы. Я сразу почувствовал, что тебя нужно брать. Не ошибся. Я никогда не ошибаюсь. Ты сама в этом убедилась. Как тебя зовут, ты сказала?

– Колючка.

– Красивое имя. Подходит тебе. Но ты не такая колючка, которую верблюд кушает. Ты колючка как у розы колючка, да? Рахат-лукум любишь? Конечно любишь. Кто не любит? Дайте ей лукум получше, свежий. Кушай дорогая.

Абдалла с удовольствием комментировал каждый кусок, который исчезал во рту у сильно проголодавшейся рабыни.

– Чай тоже пей. Чай не пьёшь, где силы берешь? – смеялся он. – Хвала Всевышнему, уберег от страшного! – вздрогнул он вспоминая. – Мяса, мяса ей принесите, дуры! Что встали? – прикрикнул он на столпившихся и с изумлением смотрящих на происходящее женщин. – Мне люди говорили, тебе три жены достаточно. Как с ними справляешься Абдалла? Как бы не упал, как уставший конь на дороге. Но когда само небо жену посылает, как я ангелам «нет» скажу? Мой язык лучше пусть отсохнет! Моё сердце танцует, когда на тебя смотрю! – он погладил невольницу по руке. – Прошли твои плохие времена – замуж за меня пойдешь! Была рабыня, и больше не будешь. Будешь жена Абдаллы. Всему тебя научу, детей рожать будешь. Довольная будешь.

Он с гордостью окинул взглядом застывших в изумлении близких.

– Имя ей теперь будет Уль-Варади – роза-колючка. Все невзгоды на тебя напорются и упадут, такое мое слово. Как только пост пройдет, свадьбу делаю. Чувствую в себе силы большие. Будешь очень довольная! – он ласково погладил её по волосам. – Ты как, уже довольная?

– Довольная, – кивнула она.

– Дайте ей киимиз выпить – сама готовила, сама выпьет!

Нур торопливо нацедила из бурдюка в пиалу пузырящийся напиток и осторожно, боясь расплескать, подала ей.

Напиток оказался вкусным, бодрящим. Даже чересчур. Через несколько минут Колючка почувствовала, как киимиз ударил в голову, и её, непривычную к подобному воздействию питья, даже повело вбок. Абдалла довольно рассмеялся.

– Хороший киимиз. Хорошо сделала, самой хорошо. Хорошо? Сахтен?

Колючка кивнула, чувствуя, как постепенно отпускает её незримо сковывавшая всё время сковывавшая душу цепь и становятся приятнее недружественные, нахмуренные лица вокруг.

– Твоя семья теперь будет! – комментировал Абдалла, окидывая взмахом ладони окружающее. –Настоящую свадьбу сделаю. С саблями плясать будут, золотом кидаться будут. Я тебе золота подарю, не меньше их, – он кивнул на приунывших жен. – Все любить тебя будут! Я любить буду. Понимаешь?! Веселюсь я сегодня! – продолжал он. – Все веселитесь. Хвостатый нас кончиком хвоста задел, а Всевышний защиту послал! Нарим, танцуй! – скомандовал он средней жене и та, подчиняясь команде, начала двигать руками в такт ударов в ладони, который все сразу подхватили. Кто-то начал стучать в натянутую на обруч кожу, небольшой, но гулкий бубен. – Нур, давай, где ты! – кричал Абдалла, раскачиваясь на месте, словно заклинатель змей.

Хлопая в ладони то над одним ухом, то над другим, Нур начала кружить около танцующей. Судя по натянутой, будто неживой улыбке на её лице, веселье её не задело.

– Рауф, иди сюда, – похлопал Абдалла по своим коленям, подзывая обо всём уже забывшем мальчика, который с любопытством глядел на необычное веселье. – Ты что ли не знаешь, как кушать надо? Ртом, ртом кушай. Хорошо? Носом не кушай, ухом не кушай! – веселился вожак кочевников. – Понял, как плохо бывает, когда торопишься кушать? Не спеши. Мужчина не должен спешить. Никогда!

Абдалла веселился до глубокой ночи, когда давным-давно отпели своё муэдзины и, пробив вечер, пошла по улицам ночная стража. В конце концов, выдавив из окружающих всю радость, на которую они могли быть способными, он распорядился ложиться спать. Для Колючки выделили отдельное место, куда положили два спальных одеяла и валик подушки. Абдалла возлёг в эту ночь с Нур, послав перед этим поцелуй по воздуху, направленный Колючке.

***

Как она заснула в эту ночь, Колючка или, как назвал ее Абдалла, Уль-Варади не запомнила. Как только голова её коснулась подушки, все звуки и действия происходящие вокруг куда-то пропали, и она выпала в мир сновидений, где тревожное сменялось манящим, и неистово звали куда-то белой нитью через весь сон всё время возникающие бабочки.

Утром она проснулась вместе со всеми, когда огонь в очаге уже вовсю пылал, грея кумган. Умывшись и причесав кое-как волосы, она попробовала было помочь Араш с готовкой еды. Но та вполне справлялась сама. Помогать женам вытряхивать их ковры и одеяла она не посмела, а те сами не звали, словно игнорируя её присутствие. Абдалла ушел по делам прямо ещё в темноту, вместе с зазыванием первых муэдзинов, и с тех пор не вернулся.

Глава 10

– Постой, байрагдар. Какая колдующая? Это просто рабыня, которую я купил за мои деньги для моего услаждения.

– Кто Колючка? – офицер нетерпеливым взглядом окинул помещение.

–Тут она, – неопределенно показал в сторону Абдалла. – Какая колдующая?! Не так это. Злые языки, говорящие неправду. Просто наложница, никакого колдовства.

– Ты не глухой, ага? – полуприкрыв глаза, продолжил начальник солдат. – Значит, ты глупый. Есть приказ доставить колдующую в башню. Ты хочешь оспорить суд Султана?

– Как можно! – Абдалла поднял ладони вверх. – Я просто чтобы помочь. Но я бы хотел знать…

– Замолчи, – перебил его байрагдар. – Где её вещи?

– Нет у неё вещей. Рабыня.

– Где её ложе?

– Вот это место, – Абдалла ткнул пальцем на одеяла, в которых Колючка провела ночь.

Аккуратно присев на корточки, военный обшарил всё. Наконец усы его торжествующе встопорщились, когда он нащупал что-то под половым ковром. Откинув замызганное полотно, он кивнул на лежащий под ним предмет.

– Вы свидетели. Колдовские вещи.

Под ковром лежала баранья лопатка с привязанным к ней серой ниткой камушком.

– Это вообще не моё! – единственное что пришло в голову Колючке, и что успела выкрикнуть она.

– Взять, – коротко скомандовал офицер, и пара солдат, закрутив ей руки за спину и согнув в три погибели погнали ей к выходу.

– Бог милостив… – покачал головой Абдалла, – уберег от змеи. Чуть змею за пазухой не согрел! Спасибо, байрагдар – благослови тебя на семь поколений вперед здоровыми детьми.

Дорогу через город к башне Колючка совершенно не запомнила, стараясь не рухнуть на колени и глядя на нечистые кирпичи мощеной дороги. Потом был короткий разговор, по всей видимости со стражей на входе. После этого отворилась небольшая дверь. Её пихнули в пахнувшую нечистотой темноту, и она загремела по полустертым ступенькам вниз. Больно ударилась рукой и спиной, но слава богу ничего не сломала.

В подземелье царила полная темнота. Колючка застонала, пытаясь смягчить звуком боли силу удара о пол, и помещение тут же отозвалось ответными звуками боли. Судя по стонам, в темнице было не меньше пяти человек.

– Здравствуйте! – поздоровалась она в темноту.

– Заткнись, заткнись тварь! – заорал где-то сбоку кто-то ненормальным голосом, и Колючка, испуганно съёжившись, замерла на своем месте.

– Кто ты, дитя? – спросил старческий голос неподалеку.

– Меня зовут Колючка.

– Зачем ты попала сюда Колючка?

– Меня не спрашивали. Что значит, зачем?

– Хорошо. Почему ты здесь?

– Они сказали, что я колдую. Но это не так. Я совсем-совсем не виновата. Я никогда не колдовала, это неправда.

– Я знаю. Меня зовут Диргаш. Сядь ко мне поближе.

Наощупь, задевая какие-то плошки на полу, Колючка нашла говорящую. На небольшой кучке прелого сена лежала старая женщина, очень пожилая – если судить по пергаментно-тонкой коже её руки, которую Колючка нащупала в темноте.

– У тебя случайно нет мяса? – спросила женщина.

– Нет, – опешила Колючка.

– Заткнитесь! – заорал ненормальный в темноте.

– Не обращай на него внимания, – посоветовала Диргаш. – Он безобидный, но очень громкий. Жалко, что у тебя нет мяса. Я больше всего скучаю по мясу. Очень соскучилась. Точно у тебя нету?

– Точно нет. Откуда? Солдаты схватили меня как есть и привели сюда.

– Если ты любила мясо, скажи ему до свидания. Не увидишь.

– А что, тут не дают еды?

– Дают воду. И разбухшее зерно. Но завтра. Или послезавтра. Впрочем, на допросе тебе лучше иметь пустой желудок. Не так будешь рыгать.

– Почему допрос? Я и так все скажу – мне нечего скрывать, – испуганным голосом негромко прошептала Колючка.

– Если ты здесь, значит есть два свидетеля, которые показали, что ты колдуешь.

– Это не правда, клянусь!

– Такими вещами не шутят. Свидетели, если они сказали неправду, лишатся жизни. Что-то маленькое, наверное, было с твоей стороны.

– Нет, клянусь вам!

– Ну, тебе лучше знать. Тогда переживать не о чем – как есть, так есть. Можешь устроиться рядом со мной. Когда рядом другой человек, намного приятнее.

– Как это не о чем переживать? Я сейчас с ума сойду от страха. Меня просто рвет изнутри.

– Ну, сойдешь. Но из подвала не выберешься. Придется привыкать. Человек ко всему привыкает. Но не всё забывает. Меня тоже, если ты говоришь правду, оклеветали – как тебя. Один человек. Настоящий иблис, не знаю как его земля носит. Если отсюда выберусь, если будет на то благословение всевышнего – первым делом доберусь до него и всажу ему нож в шею. Это будет самым главным добрым делом, которое я сделаю в этой жизни. Даже если мне за это придется заплатить понижением в следующей. Зло должно быть наказано. Этого шайтана зовут Джафар, и, если мне суждено умереть тут, в башне, я умру, проклиная его имя.

Глава 11

Освещавшие комнату факелы и масляные светильники заставляли тени на стенах дрожать и метаться, наполняя комнату смрадом неполностью прогоревшего масла. Тут и там свисавшие с потолка цепи и веревки, в дымном чаде коптящего света напоминали таинственный лес, полный странных лиан. В огне очага нагревались несколько щипцов, неприятных по внешнему виду и жутких, если знать меру предназначения этих вещей. На столовой доске, покрытой бурыми пятнами, лежало множество предметов, заставляющих даже подготовленного человека вздрогнуть от ужаса. Тиски, пилки и разнообразные крючья со штопорами, обручи для сжимания головы и колодки, фиксирующие положения пальцев.

В комнате присутствовало трое. Небольшого роста, сморщенный как гриб-сморчок человек с золотой брошью на груди – чалму он сразу снял, чтобы дать остыть взопревшей под ней лысой голове. Толстый, с пустым выражением бараньих глаз, охранник башни, солдат тюрьмы, без всякого интереса, с тупым выражением лица смотрящий вперед. И худой, жилистый человек в безрукавке, с неправильным прикусом и парой верхних зубов, заходящих на нижнюю губу, с интересом оглядывающий её с ног до головы, словно покупающий лошадь на базаре и ищущий у неё слабое место.

Приведший её охранник продолжал молча стоять у двери. Человек с золотой брошью внимательно оглядел Колючку с ног до головы и кивнул, мысленно соглашаясь с чем-то своим.

– Вот и славно.

– Я здесь абсолютно случайно! Я ни в чем не виновна, – попыталась заговорить она.

– В следующий раз, когда ты заговоришь без моего разрешения, получишь удар плетью. Тебе понятно? – ласково спросил сморщенный.

Она испуганно кивнула в ответ.

– Вот и славно.

Он раскрыл перед собой что-то написанное на свернутом пергаменте и погрузился в чтение. Бровь его несколько раз поднималась вверх, словно удивление не могло удержаться внутри.

– Не знаю, зачем ты это делала. Никогда у вас пользы нет в ваших колдовских делах. Но видать, так нужно вашему покровителю, шайтану, – пробормотал он, отрывая наконец взгляд от свитка.

– Я ничего...

– Щщщ, – движением пальца перебил он её. – Два достойных человека показали против тебя. Не будут же они лгать? Не один. Двое. Колдовские штуки у тебя под ложем. Так не бывает, если ты не виновна. Так бывает, если ты виновна.

– Это не моё, клянусь!

– У нас тут все клянутся. Ты не поверишь, какие только клятвы мне не пришлось выслушать. И что ты думаешь – не проходит и дня, и все клянутся в обратном. Клятва мало стоит, когда сказана не от чистого сердца.

– Про меня сказали неправду, клянусь вам! Никогда я не колдовала. Даже не умею. И не хотела бы. Поверьте.

Лысый сморчок покивал головой, слушая её горячие слова и ласково улыбнулся.

– То есть, два правоверных человека разными словами показали о тебе неправду. И на твоем месте должны быть они?

– Если они лгут, они должны быть на моем месте.

Лысый помахал её пальцем.

– Ты думаешь, меня легко провести? Скольким людям удалось провести Абу-Бакара, Саид? – обратился он к жилистому человеку в безрукавке.

– Пять человек, Абу-Бакар. Только пятерым удалось избежать расследования и правосудия, когда шайтан забрал их во время допроса, тем самым доказав их сотрудничество.

– Зерно самой моей души задел ты, Саид. Помнишь ту ведьму, с косым глазом? Она почти согласилась встать на сторону истины и нечистый сразу же забрал её к себе. Руки опускаются, когда вспоминаю, против кого мы боремся. Но ничего. Надо быть сильным. С нами благодать. Понимаешь, что мы своего добьемся? Так или иначе. Ты правду скажешь, – обратился он и испуганно вжавшейся в стену Колючке.

– Нет! Это же всё неправда! Это, наверное, жены моего хозяина оговорили меня!

– Неужели ты презренная, думаешь, мы поверим сплетням женщин друг о друге? Сказано тебе – есть против тебя показания двоих, сказанные разными словами. Тебе не отвертеться. Начни говорить со мной. Раньше скажешь, меньше нашего времени и твоих слез. Пойми сама.

– То, что они сказали против меня – как вы знаете, что это правда?

– Это показания данные на священной книге. Тем более, что один из людей, давших показания, любезно пожертвовал на украшение мечетей в нашем городе.

– Вам дали взятку и оговорили меня?

– Тьфу на твой поганый язык! Это не взятка. Это бакшиш. Ты можешь дать на украшение мечетей? Не можешь. Ты – никто. Если бы всевышний считал бы тебя достойной, разве бы была ты рабыня? Разве сидела бы сейчас тут на полу?

– Что, все кто беден и несчастен, неугодны Всевышнему?

– Я считаю, что все кто богат и здоров, угодны Всевышнему. Разве не так? Впрочем, мы заговорились с тобой. До трех раз я попрошу тебя говорить правду. Если ты отказываешься – вина твоя на тебе. Будет с тобой работать Саид. У него говорят все. Даже те, у кого нет языка, – посмеялся он.

– Прошу вас, поверьте мне, я говорю правду!

– Расскажи, когда ты вступила в сделку с нечистым и стала колдовать?

– Поверьте…

– Ты красивая. Жалко. Господь создал тебя на радость людям, а ты предала его, переметнувшись на сторону его врага.