Командир Хартман

**Глава-1**

(от лица Командира Джима Хартмана)

Ветеран-командир роты смерти Хартман уже давно перестал считать годы. Война пожирала их с такой жадностью, что время превращалось в серую кашу из траншей, криков и запаха горелой плоти. Двухметровый, тяжёлый, словно вырезанный из гранита и стали, он казался воплощением самой смерти. Форма на нём сидела не по уставу: её шили отдельно, потому что стандартный размер для него просто не существовал.

Он убил Варбосса орков сапёрной лопаткой. Не в честном бою, не в красивой дуэли — просто потому, что в тот момент под рукой оказалась только она. Лопатка вошла в шею зелёного громилы с хрустом, как топор в дерево. Потом он вытер её о рукав и пошёл дальше. Его люди тогда смотрели на него так, будто он был не человеком, а живым символом того, ради чего они сражаются.

А потом Ультрамар.

Тиранидская волна накрыла их позицию, как цунами из живой плоти. Хартман, как всегда, на передовой. Когда пал один из кавалеристов, ветеран подобрал с земли копьё со взрывным зарядом на острие — тяжёлое, почти полтора метра длиной — и метнул его одной рукой, с такой силой, что сустав плеча хрустнул.

Копьё вошло прямо в раскрытую пасть тиранидского нейротиранта. Взрыв разнёс голову твари, и вся атака на их участке мгновенно рассыпалась. Твари заметались, потеряв направляющий разум. Людям Хартмана осталось просто их добить.

Потери — минимальные. Для него это было главное.

Десантные челноки уже поднимались на орбиту, когда в вокс-канале раздалось шипение. Чёткий, но слабый женский голос, прерываемый помехами.

Хартман поднял руку, останавливая свой взвод.

- Ждите меня на орбите десять минут, если не вернусь — уходите без меня.

Он пошёл на сигнал.

Забаррикадированное здание бывшего склада выглядело так, будто его прожевали и выплюнули. Внутри пахло горелой керамитовой бронёй, кровью и тиранидскими трупами. В дальнем углу, прислонившись спиной к обугленной стене, сидела она.

Сестра Битвы Алиса…

Белые, почти платиновые волосы слиплись от крови и пота. Броня — когда-то чёрная обрамленная золотом — теперь была расколота, прожжена кислотой, местами отсутствовала вовсе. На боку зияла рваная рана, из которой всё ещё сочилась кровь. Она едва дышала, хрипя.

Увидев его силуэт в дверном проёме, она с трудом подняла голову. Губы шевельнулись.

- …Запиши… имена… моих сестёр… пожалуйста… их не должны забыть…

Голос был хриплым, надломленным, от боли и слабости.

Хартман подошёл ближе. Снял противогаз. Открытое лицо, искалеченное битвами — шрамы, ожоги, выжженные брови, глаза цвета океана — смотрело на неё сверху вниз. Он не ответил сразу. Просто присел на одно колено, так что их лица оказались почти на одном уровне.

А потом — неожиданно для неё — улыбнулся. Не весело. Не зло. Просто устало, уголком обожжённого рта.

- Мне не придётся ничего записывать. Потому что ты не умрёшь сегодня, сестра.

Он начал снимать с неё повреждённую броню. Пластины падали с глухим звоном. Под бронёй — нательная рубаха, пропитанная кровью, облегающая тонкую талию и высокую грудь. Он старался не смотреть туда, куда смотреть не следовало, но всё равно видел. Видел каждый изгиб, каждую линию, она была так беззащитна в этот момент.

Он достал аптечку — тяжёлую, металлическую, ту, что каждый криговец таскал с собой. Промыл рану антисептиком, не обращая внимания на её стоны. Пальцы, толстые, покрытые старыми мозолями и ожогами, двигались с поразительной точностью и нежностью. Он зашил края раны хирургической нитью, быстро, как делал это тысячу раз. Забинтовал её туго, но не слишком, чтобы не передавить.

Алиса потеряла сознание где-то на середине процедуры.

Хартман замер на мгновение, глядя на неё.

Красивые белые волосы. Бледная, почти фарфоровая кожа, на которой так отчётливо проступали синие вены. Длинные ресницы. Губы, чуть приоткрытые, пересохшие. Даже в грязи, крови она была… невыносимо красивой. Не той красоты, которую воспевают в балладах. А той, от которой у мужчины внутри что-то болезненно сжимается — смесь благоговения, тоски и желания, которое он привык душить в себе ещё в юности.

Он никогда не видел женщин такими. На Кригге их почти не было. А те, что были — такие же, как мужчины: серые, усталые, готовые умереть. А она… она была словно создана из другого материала. Из света и воздуха. Из чего-то, чего он не имел права даже касаться.

- Прости, Император, — мысленно произнёс он.

Сердце билось тяжело, непривычно. Он поднял её на руки.

Двухметровый гигант и хрупкая женщина в его ладонях казались почти нереальной картиной. Она весила удивительно мало — словно птичка, сломанная бурей. Он прижал её к груди, чувствуя, как её дыхание касается его шеи.

- Только не умирай на руках, — прошептал он, хотя знал, что она его не слышит. — Я не для этого тебя зашивал.

И пошёл к челноку, неся её так бережно, словно она была сделана из фарфора.