Коммунальный развод. С новым счастьем!

Глава 1. Тень самой себя

В комнате было холодно.

Муж снова встал раньше. Он последнее время почти всегда так делал: бесшумно вставал, откидывал одеяло, не позаботившись прикрыть меня от утренней прохлады снова, и исчезал в ванной. А я, как обычно, просыпалась одна, когда уже замерзала, и вмятина от его тела на кровати уже остывала.

Сегодня я тоже проснулась от ощущения, что квартира живет без меня своей равнодушной жизнью, абсолютно не обращая внимания на мой сон.

Шум в основном исходил то из кухни, то из ванной. Вилимо, муж опять решил, что дверями можно хлопать погромче, чтобы я уж точно не проспала и поскорее встала обслуживать его бытовые потребности. Как обычно.

Спина ныла, как будто я спала не на своей кровати, а на досках. И я честно попыталась вспомнить, во сколько вообще легла после вчерашней затяжной работы-удаленки… но в голове было пусто: просто выключилась, как старый телефон.

Я автоматически подтянула к себе своё старое одеяло, свернула его аккуратной трубочкой и поправила подушку мужа, на которой всё ещё остался отпечаток его головы. Собрала мужские носки, один из которых почему-то застрял под тумбочкой, а второй валялся посреди комнаты.

Всё это я делала без мыслей - руки сами знали порядок. Иногда мне казалось, что если бы меня разбудили среди ночи и попросили на автомате разобрать и собрать нашу спальню заново, я бы справилась не просыпаясь.

На кухне меня ждал ежедневный «план-минимум». Утренние блинчики для мужа, яичница с салатом сыну, чай себе. Удивительно, что за столько лет в моей голове выработались целые голосовые инструкции: «вот тут нажми, вот тут переверни - не дай пригореть», «соль чуть-чуть добавь», «молока половину кружки». Будто у меня в голове был встроенный навигатор по утренней готовке.

Я иногда смеялась про себя: если меня заменить роботом-пылесосом с руками, муж, наверное, заметил бы подмену только через неделю, когда робот забыл бы купить муку.

Когда я почти допекла блинчики, в коридоре появился мой муж, Лаврентий. Всегда одинаково хорош собой: свежий, гладко выбритый, с запахом дорогого парфюма, в идеально выглаженной рубашке.

Я порой думала, что он спит в одежде и сам себя вешает в шкаф на плечики, чтобы ничего не мялось. Внешне сын был похож на него настолько, что иногда в полусне я путала их силуэты. Только вот внутри мужа давно уже царила эмоциональная пустота. Сын хотя бы смотрел на меня живыми любящими глазами, а муж будто просвечивал.

- Блинчики пожарила? - традиционно-требовательно осведомился он, обшаривая голодным взглядом стол.

- Угу, - я поставила тарелку с горкой румяной выпечки на край стола и пододвинула блюдце со свежей сметаной.

- Ну наконец-то, - муж нетерпеливо уселся за стол и скатал верхний блинчик трубочкой, чтобы удобней было макать в сметану. - В следующий раз ложись пораньше, чтобы завракт вовремя приготовить. Вечно на работу опаздываю из-за тебя.

- Хорошо, - я закатила глаза и вздохнула в ответ на его ворчание, но огрызаться не стала. Слишком была сонная.

- Не забудь, что сегодня придёт репетитор.

Весь этот диалог муж вёл, глядя куда угодно, только не на меня. На чайник, на окно, на полку с ключами.

Я иногда ловила себя на том, что стою рядом и чувствую себя частью мебели. Вот шкаф стоит, вот тумбочка, вот я. Никто не удивится, если меня перенести в дальний угол.

Сын Антон вошел в кухню тихо, как всегда.

У него было какое-то врождённое благородство в движениях: аккуратные жесты, собранность, взгляд, от которого мне всегда почему-то становилось спокойнее на душе. Он был копией отца внешне - те же скулы, тот же разлёт ресниц, но в глазах была осмысленная глубина, а не эта холодная пустота.

- Мам, ты выглядишь невыспавшейся, - он посмотрел на меня внимательно, как всегда, с особой сыновней заботой, которая мгновенно окутывала теплом. - Опять со своей бухгалтерией сидела допоздна? Поберегла бы себя лучше.

- Да нормально всё, - отмахнулась я. - Мамы не ломаются.

- Отдохни, пожалуйста.

Я кивнула, но знала, что не отдохну.

Утро как-то само меня толкало вперёд: ещё чуть-чуть - и пора будет разбираться с посудой, собирать вещи, разложить по местам бельё. Свою удаленную бухгалтерскую работу из-за домашних забот я частенько откладывала на вечер. Так уж повелось.

Когда я открыла шкаф, чтобы достать чистое полотенце, то случайно наткнулась на своё отражение. Зеркало было тусклым, но даже через мутную поверхность я разглядела себя достаточно ясно, чтобы отвести взгляд в сторону почти сразу.

Корни неокрашены уже два месяца - обещала себе неделю назад «вот выберусь из завала и займусь собой», но завал почему-то никогда не заканчивался. Футболка растянутая, штаны-треники старые - я их ещё после ремонта носила. На запястье - след от дешёвой резинки, которой я вчера стягивала волосы, чтобы не мешали, когда мыла пол.

«Вот ещё чуть-чуть разберусь с делами... и покрашусь, наведу марафет…» - пробормотала себе под нос.

А потом сама же горько усмехнулась.

Я это повторяла последние пять лет уже почти как мантру. И за эти пять лет ни разу не дошла даже до того, чтобы просто купить себе нормальную маску для волос. Всё казалось важнее: муж, сын, стирка, работа, подоконник протереть, в раковине чашку ополоснуть, расчеты для клиента доделать.

Я закрыла шкаф, словно махнув рукой на саму себя, и снова пошла на кухню, где муж доедал свой завтрак.

День уже тянул меня за локоть, требуя привычных действий. Жизнь продолжалась, хотя я иногда чувствовала, что продолжаться в ней должна вроде бы и я… а меня в ней почему-то нет. Я шла по пути, который давно уже истончился и выгорел, но все ещё оставался единственным, который знали мои ноги.

- Всё, я пошел, - муж небрежно вытер жирные от блинчиков губы салфеткой. Потом бросил ее на тарелку, но промахнулся, и она улетела под стол. - Не забудь предложить репетитору чай. Она предпочитает каркадэ.

И ушел, оставив на тарелке остатки последнего блинчика, перемазанного сметаной.

1.1

Работа у меня всегда была чем-то вроде фонового шума. Как радио, которое никто не просил включать, но оно всё равно бубнит где-то рядом.

Я сидела дома за ноутбуком, разбирала отчёты, документы, письма. Всё это ощущалось словно чужим: я выполняла задачи, но никто особенно не замечал, есть я или нет.

Главное, чтобы всё было вовремя. И чтобы я не забывала стирать, варить, мыть и подчищать следы моих мужчин.

С утра я поставила стиралку, и она мерно гудела у стены, будто дышала мне в затылок. Я открыла файл с очередной таблицей, но через минуту вскочила - суп надо было перемешать. Ещё через пару минут заглянула в ванную и задержалась, чтобы вытереть лужу на полу - муж умудрился пролить воду, когда умывался, и ушёл, оставив за собой блестящие капли, как будто они сами должны были испариться от его совершенства.

У нас дома вообще была странная закономерность: чем чище выглядел мой муж, тем больше бардака он оставлял.

Парадокс природы, не иначе.

Он ходил без единой пылинки на рубашке, но при этом мог оставить на кухонном столе использованный чайный пакетик, упаковку от йогурта, нож с намазанной пастой, крышку от банки, которую открыл «буквально на минутку».

И самое забавное при этом - он был брезгливый до истерики.

Мог вызвать меня из другой комнаты и сказать, что на раковине «что-то забрызгано» и это надо срочно стереть, потому что ему неприятно. Или заявить, что кружка пахнет не так, и я должна перемыть всю партию. При этом сам умудрялся оставлять такие следы, которые я потом с полдня оттирала. Я порой думала, что если бы он жил один, то через неделю бы утонул в собственных «случайно роняющихся» носках, крошках и обёртках от шоколадных батончиков.

Пока я работала, краем глаза видела то тень от шторы, которая снова висела криво, то скомканную футболку мужа, брошенную прямо на стул. Я подняла её, встряхнула и повесила на спинку. Под столом нашлись обрывки какой-то бумаги - наверное, он рвал чек и не донёс обрывки до мусорки.

Подняла. Выбросила.

Моя вечная домашняя круговерть. Отчёт - помешать что-то на плите - вернуться - добить таблицу - поднять с пола карандаш, который сын вчера уронил, спеша на занятия - снова сесть.

Внутренний голос иногда тихо спрашивал: «А когда ты в последний раз просто сидела?»

Я задумывалась и… не могла вспомнить.

К обеду я уже приготовила пару блюд - рефлекторно, «чтобы было». Муж и сын любили, когда еда ждала их всегда.

А я?..

Я как-то пристроилась так: одна ложка супа, кусочек хлеба... и дальше по делам. Стояла у плиты, пробуя на ходу, иногда даже не понимая, вкусно ли. Жевала, думая о работе. Пила воду, но не помнила, налила ли её.

Телефон горел непрочитанными уведомлениями от мужа и сына.

Лаврентий писал коротко: «Я задержусь».

Антон держал меня в курсе более обстоятельно: «Мам, я сегодня на подготовительных курсах в универе, но к вечеру вернусь. Купить по дороге что-нибудь?»

Квартира без домашних казалась гулкой и пустой. Я постояла посреди неё, слушая, как тихо тикают часы, потом вздохнула и написала сыну смс со списком продуктов для супермаркета.

Ближе к вечеру я решила хоть чуть-чуть привести себя в порядок. Зашла в ванную... и тут же упёрлась взглядом в корзину с бельём, которая снова переполнилась.

В голове всплыла мысль: «Вот, надо бы поставить ещё одну стирку». Потом вспомнила про мусор - пакет давно стоял полный, но всё не доходили руки вынести. Потом вспомнила про документы на столе, которые нужно было дослать до конца дня...

Да уж, прихорашиваться некогда.

В итоге я просто умылась холодной водой, быстро убрала волосы в хвост - удобный, конечно, но, увы, добавляющий мне лет десять сверху. Я посмотрела на себя в зеркало и вздохнула.

Ладно. Потом. Всё потом.

В квартире было зябко от декабрьского холода за окном. Разобравшись со стиркой и мусором, я вышла в комнату, взяла свой старенький плед и только былр опустилась на край дивана с ноутбуком...

...как вдруг раздался звонок в дверь.

Я сразу вспомнила, кто это.

Ровно в это время, три раза в неделю, как по расписанию, приходила она. Разгуляева Альбина Сергеевна, учительница моего сына по химии. И с недавних пор - его репетитор, готовившая Антона к его мечте: поступлению на факультет фундаментальной медицины в столичный универ.

Это о ней напоминал утром муж.

Я расправила футболку, провела ладонью по волосам, натянула улыбку и пошла к двери.

- Здравствуйте, Альбина Сергеевна! Проходите… - сказала я автоматически, так же, как говорила сотни раз до этого.

И репетитор небрежно шагнула внутрь.

Глава 2. Репетиторша

Она вошла уверенно и естественно, без тени смущения или вопросительного взгляда. Эта женщина всегда перешагивала через порог с лёгкой деловой улыбкой, как человек, который сто раз заходил сюда раньше и принял это место за что-то вроде своего второго дома.

Я каждый раз удивлялась, как ей это удаётся.

Вроде бы она ничего такого не делала, но сама манера держаться будто говорила: «Не беспокойтесь, я тут своя».

Альбина была из тех женщин, которые вызывают лёгкое чувство неловкости уже одним своим внешним видом. И это при том, что мы с ней были почти ровесницами с разницей всего лишь в один год, из которых немного старше была я.

Всё у неё казалось приятно ухоженным, ровным, «как надо»: волосы гладко уложены, блестят, ни одного выбившегося прядка. И макияж аккуратный - причем настолько, что казалось, будто она родилась с таким ровным тоном кожи. Спина прямая, осанка как из какого-то старого фильма про благородных барышень. На ушах - тонкие, еле заметные серьги, простые, но дорогие. И одежда… вроде бы обычная, но подчёркивала всё, что нужно: и талию, и крутые изгибы бедер, и пышную грудь.

У меня от её вида каждый раз появлялось странное ощущение, будто я не хозяйка квартиры, а какая-то прохожая, случайно зашедшая в кадр.

- Ну как у нас дела? - спросила Альбина так, словно мы с ней вообще-то давно работаем в одной команде.

Её голос был тёплым, уверенным, чуть свысока, но вежливым. Ровно в той манере, которой умеют разговаривать учителя, привыкшие быть правыми по умолчанию.

Я, как всегда, почувствовала робкую благодарность.

Как ни крути, она действительно помогала сыну: он сильно продвинулся в углубленном изучении химии, и я дышала спокойнее, всё больше веря, что он поступит на престижный медицинский факультет с первого раза.

Поэтому я улыбнулась в ответ как можно приветливее, хотя её тон с мягкой хищно-учительской привычкой командовать на чужой территории так и продолжал коробить.

Она присела на край дивана, положив свою аккуратную сумку рядом, и я поймала себя на мысли, что в комнате вдруг стало как-то особенно неловко.

Обычно, когда она приходила, муж обязательно выходил поприветствовать её и занимал обычным разговором о том, о сём, если сын где-то задерживался. А я только приносила чай и угощения.

Но сегодня мужа дома не было, и эту тягостную светскую обязанность, к которой у мужа был особый талант, приходилось тянуть мне.

Получалось... ну так себе.

Я предложила гостье чай каркадэ с печеньем и попыталась занять себя еще чем-то в ожидании прихода сына. Пока репетиторша доставала тетради, я подняла с дивана свитер Лаврентия, который он опять бросил как попало, и пошла убирать его в шкаф. И в этот момент меня накрыло запахом - тонким, сладковатым, чужим.

Не моим.

И точно не его.

Я даже остановилась на секунду, поднося свитер ближе к носу. Пахло дорогими духами, какими-то слишком изящными для мужчины.

«Почудилось», - сказала я себе, слишком быстро.
Я скорее поверю, что это остаточный запах от какой-то женщины в автобусе, который «прилип» к ткани, чем позволю себе завести тревогу.

Так проще. Так спокойнее.

Я вернулась к репетиторше, которая с пониманием отнеслась к моей косноязычной неловкости и взяла на себя инициативу вести беседу ни о чем.

Сейчас она как раз рассказывала какую-то мелочь про недавнее занятие с Антоном, как вдруг упомянула Лаврентия:

- ...ваш муж так смешно заметил, что формулы - как тараканы, их можно уловить, только если врубить свет знаний на полную мощность! - и она рассмеялась грудным женственным голосом, явно вспоминая тот момент с удовольствием.

Я улыбнулась, конечно. Но внутри что-то больно кольнуло.

А когда он вообще успел с ней о формулах так остроумно пошутить? Что-то я не слышала, чтобы в прошлый раз у Антона в комнате кто-то смеялся...

Но я снова быстро подавила неудобную тревожащую мысль.

- Вообще ваш сын делает успехи, - продолжила Альбина так снисходительно, будто я была её подчинённой и пришла на пятиминутку. - Он очень умный. Правда, характер… м-м... непростой. Но талантливый... а уж какие у него внешние данные и потрясающая генетика! Ну, весь в отца мальчик вырос. Красавец, каких поискать...

Я благодарно кивала, обсуждая с ней последние успехи Антона и снова порадовалась, как ему повезло, что учительница химии так ценит его. И так ответственно взялась за его обучение, не пропуская ни единой возможности позаниматься с ним.

Она своё дело знает, мой сын прогрессирует, и это главное.

Но уже в тот же момент что-то странное заскребло внутри. Может, потому что Альбина вдруг поднялась с тетрадками с дивана, окинув меня каким-то фамильярно небрежным взглядом.

- Удивительно, как вам повезло с мужем и сыном, Наталья Павловна. Позавидовать можно, - и дружелюбно улыбнулась.

Тон у нее был какой-то... неоднозначный. Как будто под этим пряталось что-то ещё.

Она вздохнула и небрежно добавила, что подождёт моего сына прямо в его комнате - так, будто решала сама. И прошла туда уверенно, без объяснений, без «можно?», без паузы. Просто пошла. Как будто у неё было полное право на этот коридор и эту дверь.

Я только проводила её взглядом и подумала: «Ну она же работает учительницей… привычка командовать...»

Прошло минут пять, когда услышала поворот ключа в замке.

Антон, как всегда, пришёл минуту в минуту, как и обещал. Пунктуальный до смешного. Он стоял в прихожей, аккуратно снимая ботинки, потом убрал их в сторону, поднял взгляд и, узнав, что репетиторша уже здесь, чуть нахмурился.

На его лице промелькнула какая-то тень. Не то раздражение, не то усталость, а может, что-то другое. Словно он вспомнил проблему, которую нужно терпеть.

И я вдруг ощутила, что в этом неловком движении его нахмуренных бровей есть какая-то правда, которую я ещё не понимаю.

2.2

Альбина выглянула из комнаты Антона как раз в тот момент, когда он зашёл в коридор.

У неё в глазах мелькнул острый внимательный блеск, и я в очередной раз подивилась степени ее повышенной педагогической заинтересованности в своем ученике. Надо же, только и думает, как бы успеть подготовить моего сына к поступлению.

А вот Антон напрягся мгновенно.

Захлопнулся внутренне прямо как дверь в декабрьскую ночь - хлоп, и всё, замёрз. Подбородок поднялся чуть выше, брови сошлись на переносице, взгляд стал колючим, почти стеклянным.

Таким он бывал только в тех редких случаях, когда что-то принимал через силу. Я узнала это мгновенно, но объяснила себе привычным способом. Мало ли что у него с настроением. Устал, перенапряжён, сессия, экзамены, нагрузки…

Я ведь еще помню, как тяжела жизнь абитуриента перед поступлением в ВУЗ. Тем более - в столичный и престижный.

- Добрый день, - холодно бросил он с мрачным выражением лица.

- Ну что, Антон, начнём? - Альбина чуть наклонила голову набок, и голос у неё стал каким-то кошачьим, мягким, тягучим.

- Да, - коротко ответил Антон.

Он даже не стал сближаться с ней, держал дистанцию, как будто между ними стоял невидимый барьер. Я заметила, что он не подходит ближе, чем на метр. Не наклоняется. Не садится рядом. У него всё тело было напряжено - плечи выше обычного, шаги осторожные.

Репетиторша посмотрела на него с оценивающе-сдержанной улыбкой, чуть приподнимающей уголки рта, и слегка прикрыла за ним дверь.

Пока они решали задачи по химии, я заняла привычную роль «домашнего фона»: поставила чайник, налила воду в графин, поставила рядом чашки, поправила на полке какую-то мелочь. Делала вид, что занята, что всё идёт как обычно.

Но мне всё равно было как-то не по себе.

Слишком уж внимательно Альбина следила за каждым движением Антона. И улыбалась ему как-то иначе - чуть мягче, чем мне. Не говоря уже о том, что держалась в гостях так свободно, словно эта квартира давно стала её территорией.

Я пыталась не думать об этом. Работа есть работа. Учителя разные бывают. И вообще, что я понимаю в их педагогической манере?

В какой-то момент она выглянула в кухню и спросила:

- А Лаврентий Николаевич дома? Хотела обсудить с ним пару моментов насчет сына...

- Нет, - ответила я. - Он сегодня задержится.

На её лице промелькнуло что-то похожее на досаду, но она тут же улыбнулась с ничего не значащей формальностью. Я заметила это краем глаза и снова заставила себя не раскручивать лишние мысли.

Антон тем временем сидел за столом и молча решал задачи. Листочки шуршали под его пальцами. И каждый раз, когда Альбина Сергеевна подходила ближе, он будто застывал, как камень. Периодически сжимал зубы так, что у него на щеке выступала маленькая, но заметная мышца.

Я знала этот сигнал с его детства. Это был его молчаливый показатель злости.

Надо будет позже спросить у него, чем ему так не угодила репетиторша. Слишком круто программу гонит, может быть? Никому не нравится чувствовать себя бессильным...

Когда занятие закончилось, Альбина собирала свои вещи медленно, будто не спешила уходить. Она подошла ко мне и мягко коснулась моего локтя.

- Не переживайте за поступление сына, Наталья… у вашего Антона блестящие перспективы.

При виде ее уверенности у меня на секунду отлегло от сердца. Всё-таки для меня она была человеком, который помогает сыну. Ну или я хотела в это верить.

Она вышла, дверь закрылась, и наступила тишина.

Антон постоял секунду, потом бросил сухо:

- Мам, я не хочу, чтобы она приходила так часто.

Я аж остановилась посреди кухни.

- Почему? - спросила я с тихой растерянностью. - Она тебя слишком нагружает, Антош?

Он отвёл взгляд в сторону, словно тщательно что-то обдумывая в голове и подбирая слова.

- Не важно, - сказал он наконец и махнул рукой. - Ладно, забудь. Мне реально побольше учиться надо. Пусть приходит, справлюсь.

И прошёл в свою комнату так быстро, будто хотел скрыться от разговора.

А я осталась на кухне одна.

В воздухе висел запах духов Альбины, и внезапно он показался мне таким же, что я чуть раньше почувствовала на свитере Лаврентия. Запах, который никак не сочетался ни со мной, ни с нашим домом. Он казался слишком чужим, слишком женственным, слишком… не отсюда.

Наверное, она прислонилась к свитеру, когда сидела на диване, вот и успел впитаться...

Я постояла пару секунд, глядя в стену.

«Почему мне так неспокойно рядом с этой женщиной?» - мелькнула мысль.

Но, как обычно, я проглотила её.

Стёрла ладонью со стола невидимую крошку. Выключила свет на кухне. И пошла накрывать ужин на стол, зная что скоро вернется муж.

Ведь он у меня привык, что к его приходу всегда всё готово.

Глава 3. Предновогодняя уборка

Утро у меня началось спокойно, даже слишком. Я встала раньше обычного, потому что договорилась помочь подруге - у неё дочка заболела, а та не могла взять выходной перед Новым годом. Я тихонько подошла к Лаврентию, который стоял у зеркала и поправлял ворот рубашки, и сказала:

- Лаврик, я сегодня у Светки весь день буду. С Машей посижу, у неё температура.

Он посмотрел в отражение чуть в сторону, не на меня, и отозвался как-то машинально, будто я напомнила ему о погоде:

- Ну смотри сама. - Потом застегнул пуговицу и добавил: - Не задерживайся сильно, ты же знаешь, что у меня ужин по расписанию должен быть. - И уже уходя в коридор, бросил торопливо: - Предупреди, если планы поменяются.

Ни «передавай привет», ни «как там ребёнок», ни просто «удачи». Он будто поставил галочку напротив пункта «выслушать информацию от жены» и пошёл дальше по своим утренним делам.

Я к этому давно привыкла, но всё равно каждый раз внутри что-то слегка блекло.

Антон уже ушёл. Он всегда уходил рано: то в библиотеку, то к ребятам готовиться. Его аккуратная пунктуальность всегда стояла в резком контрасте с Лаврентием, который мог суетиться, мяться и при этом вечно опаздывать.

Я тихо собралась и вышла самой последней.

Дорога до подруги была обычной. Я села в автобус, нашла место у окна и смотрела, как зимний город живёт своей жизнью: люди бегут на работу, светятся витрины, елочные шары крутятся от ветра. У меня вдруг внутри появилась немного забытая мысль:

«Хотя бы сегодня мой труд кому-то нужен… хоть кому-то, кроме моего сына».

Это было приятно - чувствовать свою полезность не по обязанности, а по-настоящему. С душевной отдачей от того, кому помогаешь. Я черпала в этом силы, которые иногда затруднялась объяснить даже самой себе.

Но когда я дошла до квартиры подруги и нажала на звонок, мне открыла дверь буквально сияющая Светка. Она улыбалась так широко, будто ей принесли диплом о счастье.

- Наташ! Всё отменяется! Представляешь? - зашептала она, словно боялась потревожить воздух. - Мой только что вернулся! Прямо щас приехал! С командировки вырвался! На Новый год! Сказал, что сам за Машкой посмотрит!

Я даже моргнула пару раз, не сразу поняв.

Позади неё показался её муж, весь в дорожной одежде, растрёпанный, но такой уверенный и надежный, что ему можно было простить любой бардак.

- Наталья, здравствуйте! - сказал он. - Простите, что так… внезапно. Я вырвался пораньше, хотелось быть дома в праздники.

Маленькая Маша - их дочь - выглянула из-за его ноги с градусником в руке. Помахала мне маленькой ладошкой.

Я улыбнулась, искренне, но в душе всё чуть смешалось. Радость за подругу - да. Лёгкая неловкость - тоже. И ещё что-то вроде пустоты: какое-то ощущение, что весь утренний настрой вдруг растворился, как вода в песке.

- Ну… хорошо, - сказала я. - Тогда поеду домой.

Мы перекинулись ещё парой теплых слов, попрощались, и я снова оказалась на улице - будто из одного фильма попала в другой. Только в этом втором я как будто никому не была нужна.

Дорога обратно показалась бесконечной. Вокруг всё горело: гирлянды, витрины, окна, дворы, даже автобусы были украшены блёстками. Люди куда-то торопились - дети с пакетами мандаринов, мужчины с ёлками, женщины с огромными пакетами, как будто весь мир готовился к празднику.

А я… ехала без особого настроения, смотрела на всю эту красоту и ощущала себя чуть лишней в этой суете. Как будто я сама была декорацией - молчаливой, неподвижной, ненужной.

Я сама себе тихо сказала:

«Раз уж вернулась - приберусь. Всё равно дома тихо…»

И это решение показалось даже приятным. Как будто тишина дома подарит мне хотя бы пару часов покоя.

Дома по-прежнему никого не было. Даже холодильник будто жужжал мягче обычного. Я повесила пальто, сняла сапоги и прошла на кухню - пустая, спокойная, без чужих тарелок, чашек и носков на стуле. Удивительно редкий момент.

Никто не шёл по коридору с криком «А где мои ключи?!»

Никто не звал меня посмотреть «какую ерунду он нашёл в интернете».

Никто не открывал дверцу холодильника каждые десять минут, спрашивая «а что поесть?».

Просто тишина. Простая, добрая, почти ласковая.

Я вдруг поймала себя на том, что меня даже слегка расслабило. Впервые за долгое время внутри стало так ровно… будто кто-то выключил постоянный фон напряжения, который я даже уже не замечала.

Я поставила чайник, потом передумала - решила, что сначала займусь предновогодней уборкой.

Когда-то до рождения сына мы делали это с Лаврентием вместе: смеялись, спорили, кто хуже пылесосит, кто из нас «плохой Санта» за то, что не хочет мыть окна в мороз. Тогда всё казалось каким-то… совместным. Живым...

Но это всё давно уже в прошлом.

Тем не менее, уборка оказалась хорошей идеей. Правильной. Это был единственный способ привести в порядок хоть что-то в моей жизни - раз уж не удаётся привести в порядок отношения или себя саму.

Я вытащила ведро, тряпки, перчатки, открыла шкафчики, и дом словно начал дышать иначе. И я сама - тоже.

Впереди был целый день тишины, чистоты и предновогодней подготовки. И на секунду мне даже показалось, что этого достаточно. Что именно так и должен выглядеть спокойный, добрый декабрьский день незадолго до Нового года.

3.2

Я включила музыку едва слышно. Какой-то старый плейлист, где всё спокойное: лёгкие голоса, мягкие мелодии, те песни, под которые когда-то мы с мужем украшали ёлку и обсуждали, как будем встречать Новый год.

Я взяла ведро, тряпки, моющие средства - привычные спутники декабрьской уборки, - и шагнула в спальню, где каждая мелочь вдруг стала отзываться воспоминаниями.

Уборку начала с большого шкафа-купе. Сняла со стеллажей банки, коробки с чем-то непонятным, старые подарочные пакеты, какие-то свёртки - всё, что годами лежало «на всякий случай». Среди них нашлись детские открытки Антона, ещё с начальной школы - смешные, кривые буквы, смайлики, наклейки.

Я улыбнулась.

Потом нашла свои старые украшения - дешёвые, но дорогие сердцу. И ещё какую-то мелочь, про которую давно забыла.

Мне вдруг подумалось грустно: «Мы столько лет копили жизнь… а сами в ней так мало жили».

Я даже на секунду остановилась, держа в руках маленький пакетик, словно рассматривала не вещь, а иллюзию.

Чтобы не увязнуть в этих настроениях, я со вздохом отложила вещи и продолжила уборку.

Открыла дверцу встроенного шкафа-купе. Внутри было довольно темно - лампа на потолке спальни не доставала до глубины. Я присела на корточки и включила фонарик на телефоне. Свет полосой озарил тёмные полки, и я полезла вглубь, чтобы протереть дальние стеллажи. Шкаф у нас глубокий, настоящий «погребок памяти» - с местами, куда никто не заглядывает месяцами.

Так я и оказалась почти полностью внутри.

Коленями упёрлась в ковролин, локтями в стенку шкафа, а лицо освещалось холодным белым светом экрана. На секунду мне показалось, что я буквально спряталась в домике - маленьком, тихом, моём. Присела, согнулась, ушла в тень, повторяя тот же самое, что делала годами внутри себя. Только теперь - физически.

Я водила тряпкой по полкам и думала о том, каким будет этот Новый год. Скорее всего, как обычно - тихим. Антон целыми днями готовится, у него важные планы, большие цели.

Лаврентий… он всегда чем-то занят. Или делает вид, что занят. Или просто избегает всего, что связано с семейными делами.

Ну и ладно, сказала я себе.

Главное, чтобы все были здоровы. Желание номер один, которое просишь каждый год и каждый раз надеешься, что хотя бы оно исполнится.

Я продолжила тереть полку чуть усерднее, словно вытирала не только пыль, но и свои мысли - эти знакомые, вечно возвращающиеся, о пустоте и одиночестве. Шкаф пах деревянным лаком, старой бумагой и чем-то забытым. Внутри было неожиданно уютно. Дом дышал ровно, спокойно, без суеты.

В квартире стояла такая тишина, что я её слышала - настоящую тишину, которой у нас дома почти не бывает. На секунду я почувствовала себя защищённой.

«Вот бы так иногда каждый день…»

Я вдохнула глубже, ощутив редкое спокойствие, как будто дом наконец дал мне паузу - ту, которой мне всегда не хватало.

Затем придирчиво осмотрела внутренние стенки шкафа и заметила, что на обратной стороне дверцы накопилось много пыли. Подумала пару секунд и забралась внутрь полностью.

Да, выглядело это странно, но именно так было удобнее добраться до всех углов.

Мне даже стало смешно, что я сижу в шкафу, как ребёнок, который построил себе гнездышко среди вещей. И правда, было что-то уютное в этом замкнутом пространстве - свет фонарика, вещи вокруг, тихое дыхание квартиры.

Я протирала дверцу осторожно и медленно, стараясь не пропустить ни одного миллиметра. И вдруг услышала щелчок. Громкий. Металлический.

Кто-то открывал ключом замок во входной двери.

Я замерла в полумраке шкафа.

Первой эмоцией было удивление. Кто это так рано вернулся?

Сын? Но он обычно позже освобождается.

Муж? Он никогда не возвращался так рано. Да и предупредил бы.

Я быстро решила для себя, что это, скорее всего, Антон что-то забыл и вернулся на минуту. Возьмёт вещь и уйдёт. Зачем тогда вылезать? Я же мешать не хочу. Да и неудобно это - лазить туда-сюда.

Эта мысль меня успокоила, и я тихо продолжила протирать дверцу, стараясь, чтобы телефон не выскользнул из руки.

Тем временем дверь в прихожей открылась полностью. Тишину прорезали шаги.

Сначала широкие и косолапистые, как у моего мужа. И сразу за ними - другие.

Лёгкие. Более быстрые.

Я осталась сидеть на корточках, в глубине шкафа, со своим тусклым фонариком и тряпкой, и в тихом ступоре слушала, как в квартиру вошли сразу два человека.

Мой муж и какая-то женщина.

Глава 4. Предатели в спальне

Я всё ещё сидела в глубине шкафа, почти лежа на собственных коленях, но больше не была уверена, что это Антон вернулся за учебником или флешкой. Да, он так иногда делал - забывал, возвращался, забирал и снова исчезал на весь день. Но стоило прислушаться внимательнее, как я окончательно уверилась: шаги были не его.

Тяжёлые, мерные… знакомые до боли.
Шаги Лаврентия.

У него особенная походка - чуть переваливающаяся, как у гуся, который носит с собой слишком много важности. Я не могла их не распознать...

Но легкие женские шаги с ним на пару парализовали меня растерянностью. И я ощутила неприятный комок под самым горлом.

Мозг, тем не менее, всё ещё пытался найти какое-то правдоподобное объяснение происходящему.

Соседка? Коллега? Может, зашла случайно за солью или какими-то документами?

Я держалась за эти мысли, как человек, который цепляется за край льда, но тот уже тает под пальцами.

А потом услышала смех.

Очень знакомый. Звонкий, расслабленный, наглый, будто весь мир принадлежит той, кто смеётся.

Я буквально остолбенела. Да так резко, что чуть не уронила телефон. Внутри прозвучала глупая, отчаянная мысль:

«Так… может, она вернулась действительно по делу?..»

Но ответа не было. Только следом послышался второй смеющийся голос - мужской. Лёгкий, молодой, живой. Таким тоном Лаврентий не говорил со мной уже… даже не помню сколько лет. Словно он скинул с себя привычную маску и стал тем самым «красавчиком», каким казался многим, но точно не мне в последние годы.

Я услышала его голос отчётливо:

- Хватит щекотать, ведьма ты моя…

И от того, как он сказал «моя», у меня впервые за много лет ослабели и бессильно упали на колени руки. Потому что меня он так не называл даже в начале отношений.

Женщина ответила знакомыми мурлыкающе-властными кошачьими интонациями. Такими, что у меня живот свело от ужаса окончательной, бесповоротно разрушительного подтверждения самой первой догадки при звуке наглого смеха.

Альбина.

Альбина Сергеевна Разгуляева.

Химичка. Репетиторша. Та самая, которую я впускала в дом как родную.

- Ну наконец-то мы вдвоём… - протянула она почти мурлыча. - Я соскучилась по тебе, красавчик.

Это «красавчик» ударило сильнее, чем если бы меня кто-то окатил кипятком. Я услышала, как у меня чавкнула влажная тряпка в пальцах - настолько я вцепилась в неё.

Лаврентий тихо рассмеялся одобрительным ласково-флиртующим тоном. Я услышала, как они прошлись по коридору и вторглись прямо сюда, в спальню. Мою спальню.

Тихо захлопнулась дверь, и их голоса стали гораздо четче. Теперь только зеркальная дверца шкафа-купе разделяла меня от кошмара наяву.

Мой муж говорил мягко и хрипловато, воркующим приглушенным голосом:

- Подожди, дай хоть куртку снять, Альбин… какая ты нетерпеливая...

У меня поджилки затряслись.

А затем прозвучало то, что окончательно сдавило воздух в моей груди.

- Мы встречаемся так давно… ну когда ж ты уже скажешь ей о нас? - капризно пожаловалась Альбина между звуками поцелуев и любовной возни.

Слово «давно» эхом разошлось у меня в голове. «Давно» - это недели? Месяцы? Год?

Я попыталась сглотнуть, но горло пересохло до состояния наждака.

- Подожди еще немного... - похотливо пропыхтел Лаврентий. - Не хочу под Новый год говорить ей о разводе. Праздник всё же. Зачем портить его скандалами? Дай-ка я лучше расстегну вот это... м-м... у тебя такое всё упругенькое и увесистое, люблю такой размер... не то, что у жены...

Альбина застонала почти ласково:

- Скоро ты от нее избавишься и сможешь играться с этим сколько захочешь... Ты у меня такой ненасытный, ахах, твоя жена явно не справляется с таким сокровищем...

- Да у меня на неё не стоит даже, - равнодушно отмахнулся Лаврентий. - Она давно уже не на женщину похожа, а на не пойми что. Ходячий робот-мойщик с функцией кухарки.

- Бедняжка ты мой! Дай-ка я тебя утешу... - прыснула Альбина и с новым усердием принялась целоваться.

В моей груди что-то оборвалось.

Я сидела, уткнувшись плечом в холодную стенку шкафа, а руки тряслись так, что я едва удерживала телефон.

Потом услышала, как Альбина отодвинулась и заговорила ещё мягче - жалобно, с ищущими сочувствия нотками, которые так любят мужчины, которым хочется чувствовать себя сильными.

- Но всё-таки ты знаешь мою ситуацию, Лавруш… В однушке с родителями невозможно жить. Никакого уединения… Я так устала тесниться с ними, как какая-то школьница без личной жизни. Мне хочется уже жить нормально. Вместе с тобой…

Её голос был настолько проникновенным и драматически-трогательным, словно она репетировала эту фразу перед зеркалом ради роли в мелодраматическом сериале. А я сидела под дверцей шкафа, мокрыми пальцами сжимая тряпку и пытаясь хоть как-то удержать себя от слёз и всхлипов.

Потом прозвучало то, что меня добило окончательно:

- Ну а твоя жена… могла бы поискать съёмное жильё. Или к родителям уехать. Мы бы так замечательно и спокойно жили тогда. Без неё. Как тебе такой вариант?

Я ощутила, как кровь отхлынула от щек, и они похолодели.

Любовница мужа говорила обо мне так легко. Так просто.

Как будто я - не человек, а чемодан, который можно вынести за дверь и пинком отправить в лестничный пролет катиться по ступенькам.

4.2

Лаврентий ответил уже чуть раздражённо, но без капли неловкости, как будто обсуждал бытовой вопрос, а не мою жизнь:

- Не всё так просто, Альбин… Квартира в ипотеке общей. Да и сыну часть принадлежит. Родители её в деревне, далеко. Так что нет, выселить не получится. Да и нет у нее лишних денег квартиру снимать, долг по ипотеке-то еще не погашен. Опять же, сын пока с нами живет и уж очень к матери привязан...

Репетиторша тихо хихикнула:

- Ну я не против жить и с твоим сыном. Он же такой красавчик, весь в папу. И, похоже, гений будет. Смотрю на него иногда и думаю - повезет его девушке... - и тут же пококетничала: - Эх, скинуть бы мне годков эдак двадцать, ух, и зажгла бы я с ним! Шучу...

Это действительно прозвучало как шутка, но мне почудилось в ней что-то не то. Возможно, оттого, что я видела, как цепко она поглядывала на моего сына недавно, а он старательно держал дистанцию.

Внутри всё сжалось в ледяной ком.

Антон. Мой мальчик. Моё холодное ко всем, кроме меня, солнышко. Она что, реально... смотрела на него, как на еще один объект своего вожделения? Серьёзно? Соблазнила отца, так еще и на сына заглядывается?

Господи...

Эта мысль никак не укладывалась в моей голове. Не говоря уже о том, что после первого шока меня затрясло еще сильнее. И стало так холодно, словно я оказалась в сугробе по самую шею.

Лаврентий рассмеялся, как в пошлом сериале:

- Только смотри, не влюбись в него. А то я ревновать буду.

И снова смех. Снова возня по кровати и шорох снимаемой одежды. И чмокающий звук, который ничем не перепутаешь: они целовались, лежа на моей подушке.

Я сидела, стараясь не дышать. Тело будто превратилось в камень, и никак не хватало решимости выйти и разоблачить этих подлых людей. Неужели из-за собственной трусости мне придется сидеть в шкафу и слушать звуки их грязной лживой страсти?

Нет, я не хочу этого слышать!

Не хочу, не хочу, не хочу...

Боже, пожалуйста, только не это...

Внезапно раздался глухой стук.

Кто-то из них ногой задел пластиковое ведёрко с мокрой тряпкой, которое я оставила рядом с тумбочкой. Ведро покачнулось и тихо плеснуло водой на дне.

- Блин, опять бардак! - раздражённо пробормотал Лаврентий. - Не квартира, а помойка какая-то, вечно везде грязь.

Альбина спросила с любопытством:

- А это что?

- Да жена, похоже, убиралась с утра и бросила, не домыв что-то, - возмущенно заявил муж. - Опять всё раскидала. Спешила к своей подружке. У той сейчас какие-то там проблемы... А на семью и уборку забила, ей бы все чужие проблемы решать, а не те, что под своим носом творятся.

Это было очень больно слышать. Больно и обидно. Потому что в последней фразе прозвучала самая настоящая горькая правда всей моей жизни.

Дыхание стало каким-то поверхностным, рвущимся. Я даже на секунду подумала, что потеряю сознание - столько всего навалилось в мой бедный разум, слегка помутившийся от масштаба раскрывшейся подлости мужа.

- Ну, это классика, - хмыкнула репетиторша. - Слепая жена...

- Шкаф, наверное, помыть хотела, - ворчливо заметил Лаврентий. - Вон зеркало на двери еще мокрое.

Альбина вдруг рассмеялась. Так лёгко и беззаботно, словно она отдыхала в пансионате, а не кувыркалась на чужой постели в спальне женатого мужчины.

- Ой, слушай! - протянула она так, будто вспомнила что-то очень забавное. - А шкаф у тебя тут… ну просто мечта! Огромный такой! Интересно, а я там смогу спрятаться, если жена вдруг вернется?

Повисла пауза, в которой я почувствовала, как у меня под мышками выступил холодный пот.

- Ну, знаешь этот анекдот, когда любовник прячется в шкафу? Вот у тебя прямо такое место! Идеальное, чтобы спрятаться. Можно даже вдвоем, чтобы веселее было... м-м? Только представь - она возвращается и полирует полы, пока я в этом шкафу полирую твоего... хмм... змея...ахаха!

4.3

И она снова захохотала - легко, нагло и развратно. Это был смех человека, у которого нет ни стыда, ни совести, ни даже мысли, что так говорить... нельзя.

Тем не менее, Лаврентий охотно гоготнул в ответ, и его смех буквально разрезал меня пополам. Потому что я всё еще не могла переварить тот факт, что ему настолько глубоко плевать на меня и мои чувства.

Это было уже не просто равнодушие...

Это было презрение и неуважение ко мне, как к человеку, который отдал ему лучшие годы своей жизни.

За дверцей шкафа послышалось что-то вроде целующегося шёпота, короткие смешки, и шаги сместились ближе к стене - совсем рядом со мной.

А потом началось то, что я в жизни бы не подумала услышать от взрослой «уважаемой» женщины, которой доверяла своего сына.

Голос Альбины стал ниже, чуть тягучим, почти мурлыкающим:

- Лавруш, а давай и правда проверим шкаф… поместимся ли мы здесь? Что-то мне вдруг… интересно стало. Не хочешь поэксперементировать.. ? - она с придыханием чмокнула губами и намекнула: - Представь, что ты мой ученик-двоечник. Как насчет того, чтобы наказать слишком строгую учительницу, которая случайно застряла в шкафу... в интересном... положении..?

Лёгкое движение ткани. Шорох. Их дыхание.

Я чувствовала, как у меня внутри всё сворачивается и замерзает, но тело уже не слушалось. Город, дом, разум - всё куда-то ушло, осталась только она, её пошлые слова, и глупая тряпка, которую я сжимала в пальцах.

- Я очень хочу узнать, - прошептала Альбина порочным грудным голосом, - насколько глубоко ты сможешь... войти... в свою роль...

И снова смех.

Грязный, уверенный, довольный собой.

Шаги приблизились и остановились напротив дверцы. Я поймала себя на том, что смотрю на собственные пальцы - белые, трясущиеся, цепляющиеся за тряпку, будто это последнее, что держит меня в этом мире.

Потом раздался лёгкий скрип дверцы шкафа, которую потянули в сторону.

Я в ужасе убрала телефон себе под бедро - просто спрятала, как ребёнок, который надеется, что темнота спасёт. Но это было бесполезно, и я это знала.

Дверца шкафа резко отъехала в сторону.

Альбина, стоявшая ближе, распахнула её одним движением, легко и игриво, представ передо мной в чем мать родила. Она наверняка ожидала увидеть пространство, куда можно забраться. Может, мешки, коробки, валяющуюся одежду...

Но точно не меня.

Я даже не сразу осознала, что смотрю прямо на нее, глаза в глаза. Колени онемели, ступни затекли, волосы сбились и прилипли к виску от пыли и пота.

Я сидела в своей нелепой позе: на корточках, прижавшись к стенке шкафа, с тряпкой в руке, словно уборщица, которую закрыли в кладовке и забыли. Лицо бледное, как мел. Глаза… я знала, какими они сейчас выглядят - огромные, пустые, без выражения, как у человека, который увидел собственную судьбу раздавленной под чужими ногами.

Альбина резко выдохнула, явно струхнув в первую секунду от неожиданности:

- А-а! Господи!..

Её рука дрогнула, и она отпрянула назад, будто увидела привидение, и мгновенно метнулась к кровати, чтобы закутаться в мой любимый плед. Её взгляд заметался от меня к Лаврентию, от него обратно, и в нём читалась только паника: «И что теперь делать?»

Лаврентий столбом застыл позади неё.

Он даже не успел сделать шаг и просто замер в одних трусах со стремительно увядающим «змеем», которым так восхищалась его любовница. Застыл так, будто кто-то ткнул на нем кнопку выключателя. Лицо вытянулось, рот приоткрылся, глаза расширились. Но ни стыда, ни вины в них не было.

Только страх разоблачения.

Страх, что его поймали.

Что теперь что-то придётся объяснять, выкручиваться, нести ответственность за то, что он не был готов признавать.

Он смотрел на меня так, будто увидел не жену, а поломанный механизм, который вдруг заработал и заговорил. Ему явно хотелось, чтобы я исчезла в этом шкафу, стала фантомом, перестала дышать - только бы мое пртсутствие не было реальным.

Я не плакала, не кричала и даже не шевелилась, глядя на них снизу вверх. Я просто сидела - застывшая в том самом месте, куда меня загнали обстоятельства и собственная доверчивость.

И первое, что прорезало эту жуткую тишину, было лишь коротким ругательством, которое вырвалось у моего мужа:

- Чёрт...

Визуализация героев

Давайте знакомиться с героями!

Наша хозяйственная героиня Наташа, 49 лет

Муж Лаврентий, 49 лет

Любовница-репетитор Альбина, 48 лет

Сын Антон, 18 лет

Загадочный незнакомец, 50 лет

Глава 5. Лишняя в своей спальне

Густая, липкая тишина повисла в нашей с Лаврентием спальне. Она длилась, возможно, секунды, а может, минуты - время в этот момент потеряло всякий смысл.

Я сидела, впиваясь взглядом в эту сюрреалистичную картину: моя спальня, мой муж в одних трусах, и другая женщина, запахивающаяся в мой любимый плед, с притворно-испуганными глазами.

Мозг отказывался обрабатывать реальность. Он был ватой, густым туманом, сквозь который пробивались только обрывки: «давно», «развод», «не на женщину похожа, а на не пойми что». Я чувствовала себя не собой, а куклой, у которой внезапно порвали все ниточки, и она замерла в нелепой позе, не в силах пошевелиться.

Первым очнулся Лаврентий. Стыд и страх на его лице прожили ровно три секунды. Потом его черты заострились, скулы напряглись, а в глазах вспыхнул знакомый, бытовой, ежедневный гнев, который я видела каждый раз, когда суп пересаливал или рубашка была недостаточно хорошо отглажена.

- Наталья?! - начал он грозно говорить, и в его голосе прозвучали обвинительные нотки. - Что это за театр? Ты что тут делаешь, в шкафу?!

У меня просто не нашлось слов. Я смотрела на него, пытаясь найти в этом разгневанном мужчине того самого любимого человека, с которым когда-то смеялись над шутками, с которым вела непринуждённые беседы и мечтала о будущем. Не нашла.

Это был уже не мой Лаврентий. Это уже был какой-то другой, совершенно другой мужчина. Чужой. Точне не мой.

Мои губы онемели. Я попыталась что-то сказать, но выдала лишь беззвучный выдох. Рука, всё ещё сжимавшая влажную тряпку, судорожно дёрнулась, и с неё на ковёр упало несколько холодных капель. Они впитались в ворс, оставили тёмные пятна.

Я смотрела на эти пятна, потому что не могла поднять взгляд на них. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд затопил меня с головой. Стыд за то, что меня застали вот так - униженно присевшей в пыли, с тряпкой в руках, в старых растянутых штанах. Стыд за то, что я оказалась здесь, в этом шкафу, жалкой шпионкой в своей же драме.

- Я... убиралась, - выдавила в итоге я хрипло.

Вместо того, чтобы обвинять его в измене, которая была на лицо, мне приходилось… оправдываться. Более нелепой ситуации и придумать невозможно. Но всё было именно так. Муж с ходу взял обвинительный тон, и мне приходилось обороняться.

- В шкафу?! - он фальшиво рассмеялся, и этот звук резанул по нервам. - Сидела и подслушивала, да?! Выслеживала, как последняя дура! Ну, поздравляю, ты всё узнала! Довольна?!

Альбина, тем временем, отошла от первого шока и нашла свою роль. Она сделала вид, что испугалась до полусмерти. Она вжалась в Лаврентия, прикрытая моим пледом, и её голос задрожал с таким расчётом, какого не сыскать у лучших актрис.

- Лавруша... Господи, я думала, сердце выпрыгнет... - она прижала ладонь к груди, и её пальцы, длинные, с аккуратным маникюром, белели на тёмной шерсти. - Наталья Павловна... мы... мы не хотели, чтобы вы так... это такой шок для вас... Простите...

«Не хотели». Эти слова прозвучали так нелепо, что во рту у меня встала настоящая горечь. Они не хотели, но спокойно планировали мое изгнание, прикидывали, куда мне съехать, пока я наводила порядок в квартире. В той самой, на которую они строили планы.

Лаврентий, почувствовав её «слабость», набрался ещё большей агрессии. Он выпрямился, его обнажённое тело стало не символом близости, а оружием, демонстрацией того, что ему нечего стыдиться. Стыдить должны были меня.

- Да перестань, Альбина, она сама во всём виновата! - рявкнул муж, и его холодные, пустые глаза впились в меня. - Посмотри на неё! Ну, кто она?! Кто ты сейчас, Наталья?! Ты - прислуга! Ты - функция! Ты думаешь, мужчину можно удержать, ползая по шкафам с тряпкой?! Ты давно перестала быть женщиной! Ты - удобный бытовой прибор, который вдруг возомнил себя человеком!

Каждое слово было ударом кулаком в солнечное сплетение. От него перехватывало дыхание. В голове звенело. Он уничтожал меня, стирал в порошок, выставлял наглядное пособие того, как не надо жить. И самое ужасное, что в каждой его фразе была горькая правда. Да, я запустила себя. Да, я позволила себе раствориться в них. Но разве это давало ему право так разговаривать со мной?

Я попыталась встать, опереться о косяк, но ноги не слушались. Они стали ватными, предательски подкашивались. Я медленно, мучительно сползала по стенке шкафа на пол, в пыль, в ту самую грязь, которую только что пыталась оттереть.

Руки тряслись, и я ухватилась за косяк шкафа, поднялась. Продолжала держаться, чтобы не завалиться обратно.

- Я... - снова попыталась что-то сказать я.

В горле стоял ком. А в голове не было никаких мыслей. Белый шум из унижения и боли.

- Ты ничего, - холодно отрезал Лаврентий. Он перехватил инициативу, чувствуя мою беспомощность. - И не начинай истерик. Факт остаётся фактом. Да, у меня есть Альбина. Да, мы вместе. И да, я не собираюсь отсюда уходить.

От его слов в вате у меня в голове наконец-то что-то щелкнуло. Тихий, звенящий звук.

- Не... уходить? - переспросила я, не веря своим ушам.

Значит… он хочет, чтобы я действительно съехала? Уступила эту квартиру новой паре? Нашу спальню, нашу кухню, весь наш налаженный быт передала этой… этой репетиторше?

- А ты думала как? - усмехнулся он, и в этой усмешке было столько презрения, что мне стало физически больно. - Квартира в ипотеке. Общая. Ипотеку платить не с чего, если я уйду. Так что ничего личного, просто финансы. Альбина переезжает ко мне, сюда. А ты… ты можешь съехать или обосноваться в гостиной.

Мир перевернулся с ног на голову. Это было настолько чудовищно и абсурдно, что даже не вызывало слёз. Только ощущение полного отрыва от реальности. Меня, жену, только что узнавшую об измене, спокойно информировали о новых условиях проживания. Как о перестановке мебели.

- Но... это же наша спальня, - прошептала я, глядя на кровать, на мой плед, на Альбину, которая продолжала прижиматься к моему мужу.

- Была, - поправил он. - А теперь моя. Ты же сама всё довела до этого, Наталья. Посмотри на себя! Когда ты в последний раз была женщиной? Ты - функционал. Ты - кухарка и уборщица. А мне нужна женщина. Живая.

5.2

Я смотрела на неё, на её идеальную укладку, на дорогие серьги, на этот маникюр, и думала о том, что этими руками она, наверное, трогала моего мужа, пока я стирала его носки. Этими руками она собиралась «поддерживать» меня.

Я представила, как она протягивает мне руку помощи, а я вынуждена её принять, потому что у меня не останется выбора. И меня затрясло. Мелкой, ознобной дрожью, которую я не могла остановить.

Я перевела взгляд с неё на него.

Они стояли рядом, плечом к плечу. Он - разгневанный, но уверенный в своём праве. Она - притворно-сочувствующая, но уже хозяйски оглядывающая комнату. Они были командой. Сообщниками. А я - третьей лишней. Чужой в собственной жизни.

Их союз был осязаем. Он висел в воздухе, как запах чужих духов на свитере мужа. Это было не просто предательство, случившееся в порыве страсти. Это был сговор. Холодный, расчётливый, обсуждённый во всех деталях, вплоть до моего будущего места обитания в гостевой комнате.

Я видела, как её рука тянется и ложится ему на спину, успокаивающе, одобрительно. И он… он не отстранился. Не смутился. Он принял это прикосновение. Выпрямился под ним, как будто получил благословение. Прямо на моих глазах.

Меня подвесили между небом и землей. В моём собственном доме, под Новый год, мне указали на дверь. Я была не просто женой, которую предали. Я была препятствием, которое нужно было вежливо отодвинуть в сторону, чтобы не мешало новому счастью.

Во рту пересохло. Горло сжалось так, что я с трудом сглотнула ком унижения и боли.

- Ну что, Наташ, - раздался голос Лаврентия, вернувший меня в жуткую реальность. - Вопрос решён, так что обойдёмся без истерик, будем вести себя все как взрослые люди.

- Лавруша, не надо так, - слащаво вступила Альбина, не убирая руки с его спины. - Бедная Наталья Павловна, она же в шоке. Ей нужно время прийти в себя...

- Время? - фыркнул он. - У неё были годы, чтобы прийти в себя и стать нормальной женщиной! А она предпочла превратиться в тень. В призрака, который ползает по углам с тряпкой.

С невероятным усилием я заставила себя пошевелиться. Ноги подкашивались, в глазах потемнело. Я сделала шаг вперёд, выходя из своего убогого укрытия, и чуть не упала. Моё отражение в зеркале на двери шкафа мелькнуло бледным, искажённым страданием пятном. Я опустила глаза, не в силах смотреть на себя.

- Вот и умница, - произнёс Лаврентий, и в его голосе прозвучало удовлетворение. - Видишь, Альбина? Я же говорил. Она всё понимает. Она не будет устраивать истерик. Она всегда была… смирной.

Он сказал это с такой презрительной снисходительностью, будто хвалил дрессированную собаку за выполнение команды.

- Вообще-то ты молодец, Наташ, - продолжал он, и его тон стал уже почти деловым. - Ну, что без лишних вопросов всё приняла. Значит, договорились. Сегодня же я съезжу за вещами Альбины и привезу сюда. Она окончательно переезжает к нам. В нашу спальню. В… в мою спальню.

От этих слов - «перевезу вещи», «окончательно переезжает», «в нашу спальню» - у меня в висках застучало. Это было окончательно. Это был приговор.

- А ты… - кивнул он в сторону двери, - …иди, освобождай гостиную. Прибери там, постели себе что-нибудь на диване.

Я стояла, уставившись в пол, на паркет, который я так любила, который мы выбирали вместе, когда всё только начиналось. Целая жизнь, которая теперь осталась позади. Она теперь была вычеркнута, будто ничего этого и не было. Не было никогда меня и Лаврентия и нашей семьи.

- Наталья Павловна, - снова вкрадчиво заговорила Альбина. - Если что-то будет нужно… мои вещи, может, место в шкафу… не стесняйтесь, обращайтесь. Мы же теперь будем жить вместе. Как родственники... почти что как сестры.

Этой фразы не хватало для полного ощущения сюрреализма происходящего. «Почти что как сестры»...

И эта вот «сестра» только что отобрала у меня мужа, кровать и полжизни.

Я не выдержала.

Медленно, не поднимая головы, поплелась к выходу из спальни. Мне было слишком дурно и тошно, чтобы думать о гордости и чувстве собственного достоинства. Это всё полная чушь, несущественная и глупая, когда сама раненая душа корчится внутри, пытаясь собрать себя по кускам. До гордого ли поведения тут?

Мне бы только не рухнуть на пол перед ними от внезапно нахлынувшей слабости. Вот это было действительно отвратно.

Каждый шаг давался с невероятным трудом, будто я шла по колено в воде. Я шла, ощущая на себе их взгляды - его раздраженно-снисходительный и её притворно-сочувствующий. Шла, слыша, как он говорит ей уже другим, мягким тоном: «Не переживай, родная, всё уладится. Она не будет мешать».

Я вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и прислонилась лбом к холодной поверхности двери.

Сердце не билось - оно мелко и часто трепыхалось, как пойманная птица. Слёз не было. Была только абсолютная, звёздная пустота. И одно-единственное, кристально ясное, леденящее душу понимание.

Война была проиграна, даже не успев начаться. Мне не просто изменили. Меня казнили. Тихо, без лишнего шума, в собственной спальне. И палачом оказался не какой-то незнакомец, а человек, с которым я делила свою жизнь столько лет.

Теперь эта жизнь закончилась.

А новая, в коммунальном аду, только что началась.

Глава 6. Заселение любовницы

Тишина в гостиной висела, как предсмертная пауза. Воздух будто застыл в ожидании удара. Я стояла посреди комнаты, держа в руках собственную подушку.

Всего одну. Одеяло осталось на кровати.

Зубная щетка, косметика, тапочки - мозг отказывался составлять список необходимого, потому что сам факт этого списка в моём собственном доме был чудовищно абсурден и унизителен.

Я собирала вещи, как непрошеный гость, которого вот-вот выставят за дверь. Я больше не была здесь хозяйкой, и не представляла, как дальше мы будем жить все вместе. Я, Лаврентий, его любовница… и сын.

Мысль об Антоне ударила похлеще хлыста. Дыхание перехватило от очередного унижения.

Как он отреагирует?

Что будет, когда он осознает, что его репетиторша не просто учитель, а теперь и возлюбленная его отца?

Это было мерзко, до тошноты отвратительно.

- Ты долго ещё там? — крикнул Лаврентий из спальни, как будто я была домработницей. - Собери побыстрее!

Из спальни доносились приглушённые голоса. Смех. Звяканье вешалок в шкафу. Приторные голоса мужа с любовницей:

- Лавруш… ну что это за диван? Он весь в пледах…

- Да она их всё раскладывает, чтоб уютно было.

- Уютно? - пересмеялась Альбина. - Тут все такое старомодное, как у бабушки.

- Вот и я ей говорил...

Эти разговоры казались дикими, никак не вписывающимися в мой прежний мир звуками, которые били по мне молоточками.

Но всё это было моей новой реальностью.

Они вдвоём были в спальне, которая теперь мне не принадлежала. Они вдвоём выступали насмешкой над тем, что мы строили с мужем и к чему стремились. Точнее, я думала, что мы вместе, что мы семья, а оказалось, что всё ложь.

Альбина привезла свой чемодан и удовлетворенно выдохнула:

- Ох, наконец-то можно всё расставить нормально...

- Делай как тебе удобно, - ответил муж. - Всё это... старьё... можно убрать без проблем.

- Старьё... - невольно повторила я тихо.

Парализующий шок внутри начал наконец ослабевать, а на его смену пришло ощущение медленно нарастающей истерики.

- Ты что-то сказала? - рявкнул муж.

- Нет.

Было впечатление, что репетиторша давно уже готовилась.

Только вышла за порог, и вот уже со своим багажом. Стоило Лаврентию решить, что место любовницы рядом с ним, как она уже здесь. Спланированно, чётко, не оставляя и шанса на то, чтобы возразить.

Сейчас мой муж помогал Альбине «осваиваться». Осваиваться в моём пространстве, среди моих вещей, на моей кровати. Я слышала, как скрипнула дверца нашего общего шкафа - того самого, где ещё утром висели мои платья, а теперь их место занимали чужие, пахнущие приторно-сладкими, чужими духами.

Дверь в спальню распахнулась, и муж вышел, неся в руках мой халат - тот самый, мягкий, бархатный, в котором я когда-то чувствовала себя желанной, любимой женщиной. Тот, который напоминал о жизни, которой больше у меня нет.

Он скомкал его в руке, как тряпку.

- На, забери своё, - бросил он, швырнув халат на спинку кресла в гостиной, где я так и стояла со своей подушкой. Я растерянно проследила как моя одежда повисла бесформенной, жалкой кучкой. - Альбина свои вещи развесила. Ей нужно место.

Я не ответила. Не могла. Я стояла и чувствовала, как рвётся что-то в груди: не только любовь, но и собственное достоинство.

В горле пересохло, руки дрожали, в животе - тяжесть, как будто все мои обиды и страхи конденсировались в один горячий комок. Хотелось выть, избить его, заткнуть уши и броситься к двери, но ноги были ватными, в голове хаос, а в душе никакой уверенности в будущем.

Во мне остались только непролитые слёзы и унижение, которое разъедало внутренности изнутри. Но я ещё кое-как держалась, чтобы не начать плакать. Лишь смотрела на свой халат, как на символ всего, что было безвозвратно потеряно.

Я продолжала держать подушку так, будто это был мой последний причал. Она пахла нашими общими ритуалами, нашей общей жизнью: лавандой, свежими простынями, его рубашками, которые я гладила по утрам. Этот запах теперь казался крошечной преступной роскошью, недоступной и нелепой. Не моей.

Альбина вышла следом за Лаврентием с лёгкой улыбкой на губах.

Её походка была изящной и уверенной. Она несла дорожную косметичку. Она прошла в ванную, и через мгновение я услышала, как на полочке зазвенели новые, чужие флакончики. Они вытеснили мои, сдвинули их в сторону, заняли мое место.

Процесс заселения был методичным, безжалостным и публичным. Заканчивалась инвентаризация моей жизни: «место занято - хозяйка исчезла».

- Лавруша, дорогой, - позвала Альбина сладким, нежным голоском, вернувшись в спальню. - А куда я могу повесить это платье? В шкафу немного тесновато. Придется что-то ещё убрать.

- Сейчас, родная, разберемся! - бодро отозвался Лаврентий и побежал к своей любовницы, бросив на меня беглый, ничего не значащий взгляд. - Освободи проход, не стой посредине, как мебель.

Его слова ударили точно в цель.

Меня действительно превратили в элемент интерьера - не видимую, не значимую, просто занимающую место. Я была чужой в собственной квартире. Я была никем.

Я отшатнулась к стене, прижимая к груди подушку. Растерянно посмотрела по сторонам, по чужим вещам, которые так методично заполнили пространство. Я дышала воздухом, который пах теперь по-другому. Это был уже не мой дом. Это был настоящий кошмар.

В этот момент в прихожей щёлкнул замок, и моё сердце подпрыгнуло так резко, будто собиралось выскочить из груди.

Сын. Антоша. Он ничего не знал. Он возвращался в ад, который мы для него приготовили.

Дверь в прихожей открылась и закрылась. .

Послышались шаги нашего сына - быстрые, уверенные, словно из другой жизни. Я хотела вытереть слёзы, но рука так и осталась зажата в подушке.

Потому что после короткой напряженной паузы я услышала его голос:

- Мам. Что тут происходит?

6.2

Пока я пыталась собраться с мыслями в своем опустевшем разуме, Лаврентий как раз в очередной раз вышел из спальни. И сын приподнял бровь, глядя на охапку моих свитеров в его руках.

- Пап, - сухо бросил он, - ты что, гардероб перебираешь? Первый раз вижу, чтобы ты в уборке участие принимал.

Лаврентий дёрнулся, как будто его ударили.

Острый, цепкий взгляд Антона скользнул по отцу с комом моих вещей в руках, по открытой двери спальни, а потом снова вернулся ко мне, прижавшейся к стене с подушкой - жалкой, затравленной.

- А, Антон, хорошо, что ты вернулся, - начал Лаврентий неестественно громким, фальшиво-бодрым тоном. - У нас тут небольшие перемены. Решили немного перераспределить пространство...

Лицо сына, обычно такое сдержанное и спокойное, стало каменной маской. Только глаза, столь похожие на отцовские, сузились, превратившись в две узкие, ледяные щёлочки, полные нарастающей бури.

- Мама, - тихо, с ощутимой сталью в голосе повторил он, обращаясь только ко мне. - Что случилось?

Я попыталась улыбнуться, сказать «всё нормально», «не волнуйся», но губы предательски задрожали, и глаза стали влажными. Я сглотнула, сгорая от стыда и пытаясь найти спокойные объяснения. Но невозможно было облечь в слова тот ужас, что происходил сейчас в моей жизни.

Из спальни выпорхнула Альбина, сияя слегка встревоженной улыбкой. Она подошла к Лаврентию и положила руку ему на плечо.

Я увидела, как у сына на скулах заиграли желваки. Его пальцы сжались в кулаки.

- Антон, здравствуй! Как раз кстати. Мы с твоим папой…

- Я не с вами разговариваю, - отрезал Антон, не удостоив её даже взглядом. Его глаза, полные боли и гнева, были прикованы ко мне. - Мама. Почему ты стоишь здесь с подушкой? Почему твои вещи... в гостиной?

- Просто... немного… - я сглотнула, пытаясь найти хоть какое-то приличное объяснение, - места не хватило.

Антон медленно, холодно посмотрел на охапку моих вещей в руках отца. Смысл был ясен без слов.

Лаврентий, почувствовав угрозу своему новому благополучию, нахмурился, его лицо исказила гримаса раздражения. Он явно собирался напомнить, кто в доме главный.

Вот только муж забыл, что Антон уже вырос, что он уже не маленький ребёнок, которого можно поставить в угол за плохое поведение.

- Сын, хватит драматизировать! Мы тут все взрослые люди и приняли взвешенное решение...

- Взрослые люди? - повторил Антон со странной усмешкой. - Серьёзно? Ты сейчас называешь «взрослым решением» то, что прячешь любовницу в спальне, пока мама выносит вещи, как квартирантка?

Лаврентий мгновенно покраснел.

- Альбина Сергеевна теперь будет жить с нами! Мама временно переезжает в гостиную. Ничего страшного не произошло.

«Временно».

Это слово повисло в натянутом, гнетущем воздухе, такое же лживое и пустое, как и все эти слова про «взрослых людей», про «взвешенное решение».

Антон исподлобья посмотрел на отца.

Казалось, температура в гостиной упала на десять градусов. От его спокойствия становилось жутко.

- Ты выселяешь мою мать, - он сделал паузу, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся ярость, - из её спальни в гостиную? Чтобы освободить место для этой... женщины?

Он намеренно использовал грубое, отстранённое «этой женщины», даже не глядя в сторону Альбины, унижая её своим презрительным игнорированием. И его тон говорил о том, как он едва сдерживается, чтобы не устроить потасовку с собственным отцом.

Я запереживала.

Не хватало, чтобы этот день закончился ещё и дракой.

- Антон, хватит! - сказал Лаврентий, повышая голос. Его лицо побагровело. - Прекрати этот цирк! Я всё объяснил! Это теперь наша с Альбиной комната!

- Твоя и мамина комната, - поправил его Антон. Его тихий, холодный голос резал слух, как сталь. - Ипотека у вас общая. И моральные права, если ты ещё не разучился понимать, что это такое, - тоже. Ты не имеешь права вышвыривать маму из её же дома.

Альбина, видя, что её новый «союзник» теряет почву под ногами, глубоко вздохнула и сделала шаг вперёд, протягивая руки в умиротворяющем жесте. Она попыталась улыбнуться.

- Антон, давай не будем ссориться. - Её голос задрожал, будто бы от расстройства, словно ей самой всё это ужасно не нравилось. - Мы всё можем обсудить спокойно, как взрослые…

- Заткнитесь.

Антон произнес это ровно, без повышения тона, но с такой сокрушительной, леденящей силой презрения, что Альбина осеклась и отпрянула к Лаврентию, будто получила пощечину.

А тот неверяще уставился на сына.

Видимо, до него только что дошло, что этот холодный самоуверенный парень уже не его мальчик. А мужчина, который умеет дать сдачи.

- Как ты смеешь так говорить с ней! - взревел Лаврентий, делая шаг к сыну.

Но Антон уже повернулся ко мне, отрезав их от нашего с ним пространства.

Его лицо, обращенное ко мне, смягчилось, но в глазах по-прежнему бушевала буря. Он подошёл, и его тёплые, твёрдые руки легли мне на плечи. В них была не только нежность, но и сила. Опора. Защита.

- Мама спит в моей комнате, - объявил он, бросая взгляд прямо на отца. - Я буду пока в гостиной.

В этих простых, ясных словах была моя защита. Была вся его любовь и вся его ярость, обращённая в стальную, непоколебимую решимость.

Лаврентий открыл рот, чтобы возразить, что-то прокричать, но встретил взгляд сына - прямой, открытый, полный такого немого, всеобъемлющего обвинения, что слова застряли у него в горле. Впервые за этот кошмарный день я увидела в его глазах не злость и не раздражение, а что-то похожее на стыд. Мимолетный, мгновенно подавленный, но стыд. И страх. Страх перед тем, кого он, оказывается, не знал - перед своим собственным сыном, который вырос во взрослого, уверенного в себе мужчину.

Антон больше не смотрел на них. Он бережно подхватил мою подушку, поднял с кресла мой халат и, обняв за плечи, мягко, но неуклонно повёл меня к своей комнате.

- Пойдем, мам. Всё будет хорошо. Я с тобой.

Глава 7. Отрезвление

Тишина, в которой я проснулась, была иной. Не звенящей и враждебной, как вчера, а плотной и глубокой, и настолько глубокой, что казалось, она обволакивает меня, словно кокон.

Я лежала на узкой кровати в комнате сына, укутанная в его одеяло, и прислушивалась к этому отсутствию звуков. Квартира спала. Никаких шагов по гостиной, никаких разговоров, ни плеска воды в ванной, ни приготовления пищи на кухне. Просто тишина.

Первым ощущением была странная, почти болезненная ясность в голове. Будто кто-то прочистил там завалы из страха, самобичевания и вечной усталости. Всё внутри замерло, выровнялось, и в образовавшуюся пустоту медленно, как первый луч солнца в тёмной комнате, просочилась простая и чудовищная мысль: «Со мной поступили несправедливо».

Вчера я была не в состоянии что-то решать, не могла даже толком сказать ничего Лаврентию и его любовнице. Ошеломленная до звона в ушах, подавленная, раздавленная чужой наглостью и собственным бессилием.

Новость об измене мужа свалилась на меня, как снежный ком, который обрушился без предупреждения, намертво погребая под собой мою привычную жизнь. Ничего ведь не предвещало, я и подумать не могла, погруженная в свою рутину, что мой близкий человек способен на такое предательство.

Но сегодня всё было уже по-другому. Сегодня, в этой пронзительной тишине, я вдруг чётко осознала, почувствовала это каждой клеткой. С этим надо что-то делать. Нельзя быть тряпкой, нельзя позволять им так со мной говорить, так со мной вести себя, словно я - пустое место.

И тут же, как эхо, отозвались вчерашние слова Антона, сказанные тихо, но с такой стальной силой, что они врезались в память, будто оказались выжжены раскалённым железом на самой подкорке сознания: «Не дай им себя растоптать».

Они звучали внутри снова и снова, не умолкая, и с каждым разом что-то во мне выпрямлялось, затвердевало. Это была не просто поддержка сына. Это было первое за долгие годы признание моей ценности. Кто-то увидел во мне человека, которого можно и нужно защищать.Человека, который заслуживает лучшего.

Я села на кровати. По телу пробежала лёгкая дрожь, но это была не дрожь страха, а мощный сброс напряжения, словно у струны, которую долго-долго держали в натянутом до предела состоянии и наконец отпустили. Глубокий вдох, почти стон облегчения вырвался из груди.

Вспышки вчерашнего дня проносились в памяти, уже без той всепоглощающей, парализующей паники: её место заняло холодное, ясное отвращение.

Звенящий смех за дверью спальни, так близко, так нагло. Лаврентий, проходящий мимо меня с охапкой моих свитеров в руках. Презрительное, брошенное через плечо: «Освободи проход, не стой, как мебель». Альбина, водружающая свою ярко-красную косметичку на мою полку в ванной, где годами стояли мои кремы...

Каждое воспоминание было острым осколком, но они больше не ранили, а лишь оттачивали мою решимость.

И самое главное, что проникало в меня, сжигая остатки слабости, было осознание того, что я не жертва. Не тень. Я - женщина, которую разбудили. Слишком резко, слишком грубо, словно ледяной водой окатили, но разбудили от очень длительного сна, от дня сурка, в который я по своей же собственной инициативе себя загнала.

И я больше не хотела возвращаться в этот кошмар. И в ту новую реальность, которую они мне навязывали, тоже не хотела. Мне нужен был новый путь. Тот, что сделает меня сильнее, тот, что подойдёт мне. Одинокой, свободной женщине.

Я встала и подошла к окну.

За стеклом беззвучно, величественно валил крупный снег, укрывая наш двор мягким, пушистым одеялом. Город просыпался в предновогодней суете, готовясь к празднику. Тридцать первое декабря. Праздник. Начало моей новой жизни.

Я смотрела за окно, как снежинки кружатся в немом танце, и мысленно, как бухгалтер, привычно сводила дебет с кредитом.

Квартира... Общая.

Ипотека... Общая.

Я платила наравне с ним все эти годы, отказывая себе в самом необходимом, лишь бы вносить платежи. Значит, имею право на свою долю. На свой угол. На свой воздух.

Любовница. Не имеет никаких прав. Ни на шкаф, ни на мою историю, ни на моё место в этом доме. Её наглость и его слабость - это их проблема, а не моя вина, не моя ответственность.

И тут меня накрыло стыдом.

Юридическая беспомощность. Я, женщина почти пятидесяти лет, не знала элементарных вещей о своих правах. Не знала, с чего начать, куда бежать, что говорить, когда меня буквально вышвыривают из собственного дома. Это осознание вызвало не страх, а острое, жгучее раздражение. На саму себя.

Как же так, Наталья? Ты вела семейный бюджет, до копейки планировала расходы, но не знаешь, как защитить свой дом? Не знаешь, как защитить себя?

И тогда, как подсказка свыше, в памяти всплыло имя.

Олег...

Олег Соколов.

Старший брат Светки, моей лучшей подруги. Парень, который учился когда-то классом старше и чьи взгляды я иногда случайно ловила на школьных вечерах. Но в то время я уже активно бегала на свидания с Лаврентием.

Олег уехал в столицу, стал юристом. Не просто юристом, а, как Светка как-то обмолвилась с гордостью, едва скрывая восхищение в голосе, «крутым специалистом по бракоразводным процессам, рулит делами богатеев и зарабатывает так, что нам и не снилось».

Мысль ударила с силой электрического разряда, пронзив от макушки до кончиков пальцев.

Это было не просто имя, не просто старое воспоминание - это был прожектор, внезапно осветивший темный туннель, по которому я блуждала.

Опора. Настоящая, твердая, профессиональная, мужская, знающая.

Вот с кем мне надо посоветоваться через Светку!

7.2

Решение созрело мгновенно, молниеносно, без тени сомнения. Действовать. Сейчас же. Пока они оба спят за стенкой, в моей спальне, уверенные в своей беспардонной победе. Пока они наслаждаются плодами своей наглости.

А я… я буду готовиться к тому, чтобы дать им отпор.

Я двинулась бесшумно, как тень, скользя по полу, чтобы не нарушить пока их покой - тот покой, что они так бесцеремонно отняли у меня. Но чувствовала себя при этом наконец-то не жертвой, крадущейся на цыпочках, а скорее разведчиком на вражеской территории, собирающим силы и готовящимся к контратаке.

- Ну погодите, сволочи... как разберусь во всем, уж устрою вам сюрприз… - прошептала я себе под нос. - Такой же, как и вы мне. Только холоднее!

Собралась с мыслями, натянула на лицо маску уверенности в себе и вышла в гостиную. Антон ещё спал на диване. Я застыла на пару мгновений, рассматривая его фигуру, но будить не стала. Напишу ему сообщение, чтобы он не потерял меня. Всё-таки время раннее, и я встала раньше всех. А сын итак весь в занятиях, устаёт.

Умылась, сдвинув чужую косметичку в самый дальний угол. Было желание просто в мусорный бак отнести, но я сдержалась.

Не сейчас.

Действовать надо тонко.

Вернулась в комнату и быстренько переоделась. Собрала сумку: кошелёк, где лежали последние наличные, все документы, чтобы ни один листочек не остался у них, и телефон - моё единственное связующее звено с внешним миром.

- Вот так. Всё ценное пусть будет у меня.

В гостиной остановилась напротив двери в спальню, где ещё позавчера я засыпала рядом с мужем.

Оттуда доносились звуки - два разных храпа, сливающиеся в отвратительный, дисгармоничный дуэт, который вызвал у меня раздражение и показался мерзким гимном их низменности.

Я прислушалась к себе и поняла, что не чувствую больше ни боли, ни обиды, ни щемящего одиночества. Только лёгкую, острую, как лезвие бритвы, смесь презрения и освобождения. Муж записался в разряд предателей и восстановлению не подлежал.

Простить его, если осознает свою ошибку?..

Да никогда!

То, что он сделал со мной вчера - самое унизительное, что я когда-либо испытывала. В таком ступоре я ещё не бывала, такой тряпкой не чувствовала.

Так что на Лаврентии теперь висело клеймо, яркое и уродливое.

Я покачала головой и пошла в прихожую.

Они там, вдвоём, в своём убогом, сиюминутном счастье, погруженные в свой сон… И они ничего не знают о том, какие трансформации произошли со мной за эту ночь. Думают, что я и дальше буду позволять собой помыкать.

Нет, не дождутся.

Я ухожу сейчас, чтобы найти путь в свою новую жизнь. Я найду выход из этой клетки, из этого ада.

Найду способ сбросить эти оковы.

Накинула пальто, ощущая его тяжесть на плечах, закуталась в шарф. Ещё раз оглянулась на мирно спящего сына и вышла. В лифте, пока спускалась, написала ему сообщение, что ушла советоваться с юристами. И с чувством выполненного долга, вышла во двор.

На улице морозный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие приятной, пронзительной свежестью. Я сделала глубокий вдох. Подняла выше голову и направилась по знакомому маршруту к подруге.

Город встретил меня ослепительной белизной и предпраздничной суетой.

Всё вокруг казалось другим - более ярким, более чётким, более реальным. Как будто я сняла с глаз плотную пелену, в которой ходила все эти годы, и мир заиграл совершенно иными красками.

Дорога до Светкиной квартиры пролетела в каком-то странном, ясном оцепенении. Я не думала, не планировала, не прокручивала в голове сценарии и, главное, я больше не страдала. Будто переключила режим из “меня оскорбили” в режим “вы ещё не знаете с кем связались”.

Я шла и чувствовала, как с каждым шагом во мне крепнет что-то новое, твёрдое, несгибаемое. Словно каждый снежный кристалл, падающий на ресницы, оттачивал мою решимость.

Я позвонила в домофон квартиры подруги, поднялась на лифте.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась Светка, вся в растрёпанных кудряшках, в старом махровом халате, с кружкой кофе в руке.

Её сонный взгляд мгновенно прояснился, за одну секунду считав с меня всё.

- Наташ... мать моя женщина... - голос задрожал. - Ты чего такая? Тебя кто обидел? Где этот гад? Я сейчас тапки надену и по морде ему, честное слово!

- Свет... - сказала я, но голос тут же сорвался.

Она рванула меня к себе так резко, что кофе едва не плеснул на нас обеих.

- Иди сюда. Быстро.

Обняла крепко, всем корпусом, как будто собирала меня заново по частям.

- Всё, всё... дыши. Ты ж ледяная! Ты вообще пешком дошла? - Она отстранилась, всмотрелась в моё лицо и, пытаясь разрядить обстановку, фыркнула: - Ну давай, рассказывай. Что он там? Наконец-то изменил, что ли?

Я дёрнулась самую малость. Но этого оказалось достаточно.

Светкино лицо вытянулось.

- Опа... - она тихо поставила кружку куда-то на полку, будто боялась, что уронит. - Я ж пошутила... Наташ... серьёзно?

Я не смогла заставить ответить, только медленно опустила голову.

- Так. Иди сюда ещё раз, - потребовала она и снова сжала меня в объятиях. - Значит, всё-таки они. У-у, да им обоим причиндалы надо открутить и узлом завязать, блин! Чтоб неповадно было!

Она отстранилась, глаза стали острыми, как лезвие.

- Ну всё, я зла как тысяча чертей. Теперь давай по порядку. И желательно без цензуры!

Глава 8. Женсовет

Светкина квартира пахла кофе, тёплым воздухом и домашним уютом.

- Садись. - Она ткнула пальцем в табурет. - И держи кружку. Согреешься заодно с мороза.

Я послушно опустилась, и только тогда почувствовала, что руки дрожат. Кофе обжёг ладони, заставил сделать ароматный вздох поглубже.

Светка устроилась напротив, подперев подбородок кулаком, и молча уставилась на меня, как прокурор на допросе.

И я заговорила.

Говорила ровно, без надрыва, слушая саму себя, будто со стороны. Словно выкладывала Свете историю о чужой жизни. И от этого становилось и страшно, и странно спокойно. Я впервые раскладывала всё по полочкам от начала до конца – не обрывками в воспалённом мозгу, а выстроенную, чёткую историю, как бухгалтерский отчёт о банкротстве собственной жизни.

Светка слушала, не перебивая. Только лицо её становилось всё мрачнее.

– Ничего себе... – прошипела она, когда я дошла до утра в шкафу. – Вот урод... – вырвалось у неё, когда я повторила слова Лаврентия о «функции» и «бытовом приборе».

Но когда я осипшим от стыда голосом описала сцену с распахнутой дверцей шкафа, Светка прямо-таки застыла с приоткрытым ртом.

И ее реакцию я прекрасно понимала.

Кто бы мог подумать, что такой пошлый анекдот когда-нибудь воплотится в реальной жизни?

- Уж я бы её этой дверцей проучила… - прорычала она, очнувшись наконец от неприятного изумления. - Чтоб она неделю сидеть не могла!

Я впервые за весь рассказ усмехнулась, представив эту картину в исполнении подруги. Еле заметно, уголком губ. Но Светка заметила и ожила.

- Всё. Всё! Хватит это терпеть, Наташ. Это не мужчина, это клоун с заниженной социалкой! Так... - она сосредоточенно побарабанила пальцами по столу, - что бы такого придумать теперь...

Я глубоко вздохнула.

- Мне... консультация нужна, Свет. Юридическая. Я не знаю, как защищаться. Она поселилась у нас в спальне, но это же… неправильно. Может, мы у твоего брата спросим? Ты говорила, он юрист...

Просияв, Светка подскочила на месте.

- Правильно! Олег же у меня настоящий профи в этом деле. Мы твоего клоуна облизанного без трусов с ним оставим! Щас, щас...

В суете она опрокинула кружку с недопитым кофе. На столе образовалась небольшая лужица и тонкой струйкой потекла на пол, но подруга не обратила на это внимания. Она схватила телефон с таким хищным видом, будто собиралась вызывать спецназ. Я даже рот открыть не успела.

- Свет, может, не надо так кардинально...

- Надо! - отрезала она. - Всё, набираю ему. Тихо.

Пока она звонила, я сидела, тупо глядя на лужу кофе на полу. Адреналин, который гнал меня всё это время, начал потихоньку отступать, оставляя после себя пустоту и слабость.

Я молча встала, взяла бумажную салфетку со стола и вытёрла лужицу кофе.

Внутри было неспокойно и дико неуверенно, хотя я шла к подруге именно за юридической помощью, чтобы она позвонила старшему брату. Но теперь, когда дошло до дела, мне вдруг стало страшно.

Потому что это была уже реальность.

Я действительно собиралась бороться с двумя хамами, которые полезли в мою жизнь и попытались выставить меня за порог собственной квартиры. Это всё было по-настоящему.

Глупо, нелепо. Но было.

- Олег? – голос подруги прозвучал резко, по-деловому. – Слушай, тут беда... Нет, не со мной. С Наташей. С моей подругой... Да, той самой. Её муж... – она отвернулась к окну и быстро стала выкладывать краткую версию моей неудачной жизни.

Я слышала только обрывки: «...да, прямо дома, в их же спальне...», «...нет, не истерика, она вменяемая, просто в шоке...», «...любовницу, представляешь, уже перевёз, вещи её в шкафу, Наташу в гостиную выселил... Прикинь, под Новый год!».

Из-за всего этого я вдруг почувствовала себя школьницей, которую разоблачили, пожалели и вызвали родителей. Только в этой ситуации родителем выступал высококвалифицированный юрист, который, как оказалось, умеет материться вежливо - по интонации угадывалось.

Света помолчала, слушая, что довольно жестко говорит ей брат. Потом её плечи чуть расправились.

– Да, я так и думала... – она кивнула, глядя в пустоту. – Хорошо. Спасибо, Олег... Да, я понимаю... - а потом вдруг замолчала, прищурилась, и озадаченно выпрямилась в кресле. - Как это «ты как раз возвращаешься»? Прямо завтра? Тридцать первого..?

Я подняла голову.

Светка округлившимися глазами смотрела куда-то на стену, будто пыталась разглядеть там текст, написанный невидимыми чернилами.

- Э-э.. да? - Пауза. - Ну… хорошо. Передам.

Она медленно опустила трубку и повернулась ко мне. На лице ее застыла смесь удивления, азартного блеска и чего-то совсем непонятного.

- Так. Короче... - начала она и зачем-то пригладила волосы. - Олег говорит, что как раз обратно в город возвращается завтра. И хочет с тобой встретиться. Лично. - Она потрясла телефоном. - Я ему номер твой дам, ты ведь не против? Он напишет тебе сам, когда приедет.

У меня отвисла челюсть.

- Что? Зачем? Я думала... просто совет...

- Ага. - Светка фыркнула. - Я сама в шоке. Он уже тыщу лет к нам в родные пенаты не приезжал со своей столицы, а тут вдруг намылился ни с того, ни с сего...

Она глубокомысленно почесала нос, потом внезапно затихла, выпрямилась и странно посмотрела на меня. Как-то... слишком серьезно и внимательно.

- Слушай, я тут одну вещь вспомнила столетней давности, - протянула она, чуть сбросив боевой тон.

- Какую? - я нахмурилась и непонимающе моргнула.

8.2

Я уставилась на неё, не понимая.

– Нравилась?

– Ну да. Олег от тебя в школе глаз не мог отвести. Помнишь, на выпускном? Ты была в том синем платье, с диадемой в волосах. А он стоял в углу зала, весь такой длинный и нескладный, и смотрел на тебя, как на чудо. Но ты тогда уже везде бегала с этим... с Лаврентием своим ненаглядным... вот я и не стала ничего тебе говорить, чтобы брату гордость не травить попусту.

Я почувствовала, как по щекам разливается предательская краска. От стыда? От неловкости? От мысли, что я нравилась брату подруги?

- Свет, ну в зачем ты сейчас-то рассказала... - прошептала я, отводя взгляд. - Как я теперь ему в глаза-то смотреть буду? С моей-то историей...

- Да ладно тебе, столько лет уже прошло! - фыркнула подруга, но голос её звучал тепло. - К тому же... – она хитро прищурилась, – ...ты ведь теперь, по сути, свободная женщина. Имеешь полное право на внимание симпатичного, успешного мужчины. Даже если этот мужчина – мой брат, который тебя в юности обожал.

Она толкнула меня легонько в бок. И я... рассмеялась. Коротко, с надрывом, почти истерически, но это был смех. Первый за эти бесконечные сутки. Он вырвался неожиданно, смывая часть ледяного налета с души.

Светка была в своём репертуаре. Оптимистка до глубины души. Рядом с ней я и сама чувствовала себя свободнее и легче, а все неурядицы казались временными, почти не заслуживающими внимания.

– Боже, Свет, только этого не хватало – романтические линии в разгар моего личного апокалипсиса, – сказала я, вытирая невесть откуда взявшуюся слезинку в уголке глаза.

– А что? Лучшее время! – Светка улыбнулась, но в её глазах читалась серьёзность. – Когда ещё все карты на стол упадут так честно?

Я только покачала головой.

Удивительно. Неужели Олег до сих пор одинок, раз Светка мне его так ненароком сватать решилась?

Я вздохнула и решила ни о чем ее не расспрашивать, а то подруга вцепится в идею свести нас, словно голодная собака в сахарную косточку.

Уж лучше сменить тему, да поскорее.

- Кстати, - деликатно кашлянула я. - Завтра же 31 декабря... У Олега же свои планы, наверное... неудобно беспокоить делами. Может, лучше после праздников?

- Ты его не знаешь, - коротко бросила Светка. - Он на таких, как твой Лаврентий, собаку съел. Ненавидит мужиков-манипуляторов, которые думают, что женщину можно вот так, с потрохами... И если брат сказал, что приедет вечером, значит, это железно.

Мысли в моей голове путались.

Завтра...

Встречаться с незнакомым мужчиной, пусть и братом подруги, и вываливать на него всю свою грязную историю... Это казалось невероятным.

Пока я сидела в ступоре, Светка снова что-то пролистала в телефоне и сунула его мне в руки.

– Держи. Это он сразу прислал, чтобы ты хотя бы понимала в общих чертах свои права. Памятка. Кратко, что тебе делать и чего ни в коем случае нельзя. Читай.

Я взяла телефон с дрожащими пальцами. На экране был текст. Не длинный, без лишних эмоций. Сухие, чёткие пункты.

Я читала, проглатывая каждую строчку. И вдруг почувствовала себя так, словно только что прозрела и увидела испорченную картину под новым ракурсом. А всё кругом выстроилось наконец-то в адекватный, а главное - понятный порядок.

Хаос и паника отступили, уступая место логике. И жизнь, которую я считала рухнувшей в небытие, внезапно оказалась не трагедией, а сложной, но решаемой задачей. Управляемой.

– Прочитала? – спросила Светка, забирая телефон. - Я тебе перешлю щас.

Я кивнула.

– Тогда пошли, – она взяла меня за локоть и повела к выходу. – Провожу тебя до дома. Как раз собиралась прогуляться и последние покупки сделать...

Светка быстро переоделась, подхватила меня под руку, и мы вышли на улицу.

Морозный воздух обжег щёки, но это было освежающе, как умывание холодной водой. Светка крепко держала меня под локоть, словно боялась, что я споткнусь или испарюсь.

Мы шли неспешно, и поначалу молчали. Тишина не давила. Мы обе сейчас думали о том, в какую ситуацию меня загнала жизнь. Но я теперь думала об этом не с болью, а с ощущением, что я знаю, что делать дальше.

Благодаря поддержке подруги я не расклеилась, а когда встречусь с Олегом… тогда земля перестанет окончательно шататься.

Мы дошли до перекрестка.

Мой дом был уже виден – мрачная панельная девятиэтажка, в одной из квартир которой сейчас хозяйничали двое, превратившие мою жизнь в фарс.

Проснулись уже?

Строят свои коварные планы?

Может быть мебель переставляют, чтобы в очередной раз показать, что я там теперь не имею права говорить что-то против?

Я встряхнулась мысленно.

Нет. Больше никакого уныния. В голове вспыхнули прочитанные слова Олега, которые он прислал Свете на телефон. Вот на чём и нужно сосредоточиться.

Светка вдруг замедлила шаг.

Я почувствовала это не сразу - просто её рука на моём локте чуть напряглась, пальцы сжались сильнее.

Глава 9. Гнёздышко для голубков

Я открыла дверь тихо, почти осторожно, как в чужую квартиру. Замок щёлкнул слишком громко, и от этого звука внутри всё напряглось. Я шагнула в прихожую и сразу остановилась.

Тишина.

Ни телевизора, ни шагов, ни привычного утреннего шума. Воздух стоял тёплый, пропитанный запахом свежего кофе и яичницы. Чужого завтрака. Завтрака без меня. Вся эта квартира уже пропиталась неприятным ощущением чужого женского присутствия.

Я медленно сняла пальто, повесила его на крючок и только потом прошла на кухню.

Картина была простая и от этого особенно унизительная. В раковине громоздилась посуда: сковородка с засохшими остатками яичницы, две тарелки, кружки с кофейными разводами. Всё сложено кое-как, без попытки даже ополоснуть. Буднично-автоматизированный, знакомый мне до боли намёк Лаврентия: ты вернулась - значит, обслужишь, тебе же это легко и нормально, не так ли?

Раньше я бы молча подошла, закатала рукава и принялась мыть. По привычке. По роли. По внутреннему автопилоту. Но сегодня я просто стояла и смотрела.

На плите лежала лопатка, на столе - крошки, на сковородке - чужой завтрак, который никто не счёл нужным убрать. И в этом было слишком много унизительного смысла.

Антон стоял у стола спиной ко мне. Он пытался приготовить себе что-то на скорую руку, но получалось у него нервно. Нож слишком громко стучал о доску, тостер щёлкнул с опозданием, а потом запахло подгоревшим хлебом, и тост выскочил чёрный по краям. Антон выругался сквозь зубы, швырнул его обратно на доску, снова взял нож. Движения были резкие, угловатые. Плечи напряжённые.

Он почувствовал мое присутствие даже спиной.

- Ты пришла, - пробурчал глухо.

Я кивнула, хотя он этого не видел, и прошла ближе.

На столе стояла ещё одна тарелка с нетронутой порцией яичницы, и сразу стало ясно: он отказался есть то, что скорее всего приготовила Альбина, потому что мой муж терпеть не мог заниматься готовкой. Кофе. Бутерброды. Яичница... Всё это осталось как доказательство утреннего хозяйничанья бесстыдной репетиторши.

- Где они? - устало спросила я.

Антон коротко дёрнул плечом.

- По магазинам отправились. Продукты покупать. Праздновать свой первый Новый год, - последнее он выплюнул с такой злостью, что нож снова стукнул о доску.

Я вздохнула глубже. Запах кофе вдруг показался особенно горьким.

Антон наконец повернулся ко мне. Лицо у него было серое, губы сжаты, а в глазах злость, перемешанная с целым фейерверком бурных чувств - усталостью, обидой и бессилием.

- Утром сцепился с отцом, - сказал он резко, словно продолжая разговор, начатый давно. - Я сказал ему, что расскажу всё в классе. И в чатах. Про неё. Про репетиторшу. Пусть знают, кого она из себя строит.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

- А он запретил. Прямым текстом, - продолжил Антон и передразнил Лаврентия с его любимыми назидательными интонациями: - «Не порть репутацию Альбине Сергеевне, сын!» Представляешь? Репутацию. Как будто это она тут жертва. - Он усмехнулся зло и коротко. - Я сказал ему, что мне плевать. Что я не буду молчать, когда тебя выкидывают из спальни, как старую мебель...

Антон сделал шаг к окну, упёрся ладонями в подоконник и наклонился вперёд, раздраженно уставившись на зимний городской пейзаж.

Я следила за ним, чувствуя невольно подкативший к горлу комок. Мой мальчик... какой же он у меня защитник вырос, даже не верится. Но я больше не хочу и не буду прятаться от проблем у него за спиной, если могу закусить губы через боль и сама их решить.

- А папа, конечно же, ответил еще похлеще, - предположила я безо всякого удивления.

- Он сказал, что денег не даст, - процедил Антон. - Ни на поездки для поступления, ни на первое время. «Без денег в столице ты никто». Его слова.

Я смотрела на его спину и чувствовала, как в груди продолжает подниматься и бурлить тяжёлое, горячее чувство. Гордость. Боль. Ярость.

Антон выпрямился и обернулся ко мне.

- Он меня покупает, мам. Молчанием. Хочет, чтобы я сидел тихо и улыбался, пока он устраивает себе новую жизнь.

Я видела, как его трясёт внутренне. Он уже прокручивал в голове варианты: подработки, кредиты, подачки. Он уже начал взрослеть... но, увы, это слишком резко для него, слишком больно.

- Я хотел тебя защитить, - сказал хрипло и отчаянно мой сын. - И теперь чувствую себя предателем.

Я подошла ближе к нему, медленно и спокойно. Вчерашнего хаотичного шума и ступора внутри больше не было, осталась только собранная решимость с щепоткой страха перед неизвестностью. Благодаря той памятке с советами, которую я получила от брата Светки. И плану, который успела прокрутить в голове несколько раз по дороге домой.

- Антон, - сказала я ровно. - Послушай меня.

Он посмотрел на меня настороженно, готовый к слезам, к жалобам, к очередному терпиловскому «ничего страшного». Но вместо этого я положила ладонь на стол, почувствовав под пальцами холодную поверхность, и сосредоточенно продолжила:

- Вчера я была слабой. Я положилась на тебя, и ты меня вытянул. Сегодня моя очередь.

Антон замер, удивленно уставившись на меня. Ну еще бы - такой целеустремленной и жесткой он меня никогда, наверное, и не видел за всю свою юную жизнь.

- Мы с тобой никуда не будем торопиться, - медленно и четко проговорила я. - Ни с какими признаниями. Ни с чатами. Ни с войнами в одиночку. - Тут Антон нахмурился, но продолжал меня внимательно слушать, а я побарабанила пальцами по столешнице рядом с немытой посудой и с усталой решимостью сообщила: - Я встряхнулась, сынок, как ты и просил. Я справлюсь. У меня есть план.

Это подействовало сильнее, чем я ожидала.

Я увидела, как Антон вдруг изменился в лице на какое-то мгновение. Маска взрослого, холодного, всё контролирующего парня треснула. Совсем чуть-чуть. Но под ней мелькнул тот самый нежный, чувствительный и любимый мой мальчишка, который в детстве верил, что мама может всё.

9.2

Антон будто ждал моего предложения. В нём словно щёлкнул какой-то внутренний переключатель, после которого злость перестала бродить внутри и вышла наружу в виде движения.

- Давай, - коротко сказал он, воткнул нож в подгоревший тост и немедленно направился в зал, закатывая рукава.

Я смотрела на его спину и ловила себя на том же странном ощущении, что мой сын снова стал ребёнком, который верит, что если мама сказала «можно и надо», значит, правда можно и надо. От этой мысли на душе стало как-то легче, но в то же время и грустно. Но это была светлая грусть, ностальгическая.

Шкаф оказался тяжелее, чем я помнила. Он стоял вдоль стены, как вкопанный, будто десятилетиями впитывал в себя привычку быть неподвижным, и теперь ни в какую не желал покидать насиженное место. Мы упёрлись в него плечами, ладонями, коленями. Пол вместе со шкафом заскрипел в унисон протяжно и жалобно, словно возмущался нарушению привычного порядка.

- Раз, - выдохнул Антон с каким-то злым весёлым азартом.

- Два, - добавила я.

- Три!

Шкаф дрогнул.

Сверху посыпалась пыль, из-под ножки вылетела забытая монета и чья-то старая пуговица. Воздух наполнился сухим запахом древесины и застоявшейся пыли. Мы дышали тяжело, рвано, будто тащили не мебель, а всю эту ситуацию целиком.

Я и правда почувствовала, как вместе со шкафом сдвигается и что-то внутри меня. Мышцы ныли, ладони жгло, спина покрылась потом, но это было приятное, живое усилие. Тело работало, и голова прояснялась вместе с ним.

Мы передвинули шкаф так, чтобы он отгородил дальний угол зала. Получилось узко, тесно, криво. Антон с заметно улучшившимся настроением разложил старый диван, на котором иногда ночевали гости. Пружины жалобно скрипнули. Между шкафом и стеной осталось место, куда человек и боком-то.едва бы пролез.

Я отошла на шаг и оглядела результат.

Угол был тёмный, низкий, с облезлыми обоями и тенью от шкафа, падающей прямо на подушки дивана. Воздух там казался плотнее, тяжелее и пах пылью. Конура. Самое точное слово.

- Ну как? - спросил Антон, вытирая лоб рукавом.

Я торжественно кивнула.

- Самое то, - и протянула сыну руку, словно заговорщику.

В его глазах мелькнула удивленная радость при виде моего жеста. Он впервые за утро улыбнулся - быстро, по-мальчишески азартно, - и крепко пожал мою ладонь.

Мы пошли в спальню.

Идти туда было странно. Ещё вчера я входила туда как гость, как лишний человек. Сегодня я шла спокойно, ровно, с ощущением внутреннего права.

Я открыла шкаф. Там висели вещи Альбины: элегантные, чужие, пахнущие тонкими цветочными духами. Они занимали слишком много места. Как и она сама. И тем с большей целеустремленностью я начала снимать их с вешалок. Складывала на кровать стопками платье к платью, блузка к блузке. Нижнее бельё - отдельно, аккуратно, с сознательной отстраненностью.

Это было важно. Я не устраивала истерику. Я наводила порядок.

Антон молча помогал. Он подавал пакеты, держал дверцу шкафа, иногда просто стоял рядом, как охрана. Его молчание было надёжным и ощутимым.

Когда полка освободилась, я достала свои вещи из гостиной и вернула их на место. Свои платья, свои свитера, свою домашнюю одежду. Разложила и развесила так, как привыкла. Слева - длинное, справа - повседневное. Запах понемногу стал другим. Более знакомым. Моим.

Я провела рукой по вешалкам и вдруг поймала себя на том, что дышу глубже.

Спальня снова стала моей территорией. Моим пространством. Пусть и оскверненным временным присутствием любовницы. Это всё ерунда на самом деле, если смотреть на ситуацию со стороны. Сейчас главное - защитить свои права, а не рефлексировать над попранной моралью, испорченной энергетикой и прочей метафизикой чувствительных женских душ.

Последнюю стопку её вещей я взяла в руки уже почти спокойно, и в этот момент щёлкнул замок входной двери.

Звук резанул по нервам, как нож. Сердце ухнуло вниз, но я удержалась от нервной суеты. Глубоко вздохнула и сделала шаг в коридор.

Они вошли шумно, со смешками и шуршанием пакетов. Лаврентий нёс бутылки, мандарины, какую-то коробку со сладостями, пакеты с продуктами держала Альбина, сияя розовыми от мороза щеками и улыбкой ярко накрашенных губ. Настроение у обоих было бесстыдно-праздничное, и никакими угрызениями совести не мучался ни один из них.

Контраст с нашей серьезностью был почти издевательский.

Антон уже стоял в дверях своей комнаты, скрестив на груди руки и расправив плечи. Прямой, тяжёлый взгляд был устремлен на отца, который, в свою очередь, тоже уставился на него с недовольным видом. И только потом заметил меня, спокойно стоящую в центре квартиры с вещами в руках.

Альбина увидела сначала пакеты в зале. Потом диван и шкаф, отгородивший угол. А потом обнаружила шокированным взглядом свои вещи.

Она ахнула так, будто её ударили.

- Что за... - её голос сорвался на визг. - Вы что сделали?! Кто вам позволил трогать мои вещи?!

Лаврентий медленно перевёл взгляд с меня на неё и обратно. Лицо наливалось багровым цветом, как при резком скачке давления. Вены на шее вздулись.

- Ты… - начал он и тут же перешёл на крик: - Ты спятила, истеричка?! - Он шагнул вперёд, размахивая пакетом. - Мы же вчера всё уже обсудили и решили! Всё! - Голос его гремел на всю квартиру, отражаясь от стен. - А ну-ка убирай свои вещи и выметайся обратно!

Глава 10. Выселение любовницы

Я положила стопку вещей Альбины на диван в импровизированной «конуре», повернулась к ним и посмотрела Лаврентию прямо в глаза.

Мой голос прозвучал тихо, но отчетливо:

– Мы ничего не решали. Ты просто выгнал меня из спальни. В одностороннем порядке. Я с этим не согласна.

Лаврентий аж отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо.

Его багровое лицо, уже искаженное яростью, теперь свело судорогой гримасы непонимания и оскорбления. Он не привык, чтобы я отвечала. Тем более – так спокойно, так уверенно, без единой истеричной нотки. Тем более, когда в его голове уже выстроилась красивая, удобная картинка, которую я вдруг решила с оглушительным треском испортить.

– Что?! – он швырнул пакеты на пол, и бутылки звякнули. – Ты совсем с катушек съехала? Я же сказал – всё решено! Ты временно в зале! Убирай её вещи обратно в шкаф и не позорься!

Он сделал шаг ко мне, нависая, пытаясь вернуть контроль старым проверенным способом – криком, давлением и физическим превосходством. От него волнами исходили морозный воздух улицы, приторный запах дорогого парфюма и удушающая волна чистой, животной злости. Он хотел меня подавить, стереть.

Но я больше не была той трясущейся от шока женщиной и отступать была не намерена. За мной стоял закон, здравый смысл и право, а не его голословное, самодовольное требование «потому что я так хочу».

– Спальня моя! Я так решил! – рявкнул муж, а затем, поморщившись, заставил себя говорить чуть спокойнее: – Ты же взрослая женщина, Наташ. Должна понимать, что спальня - это логично и рационально, если в ней живут два взрослых человека. А ты сейчас устраиваешь цирк из-за своего эгоизма и хочешь забрать ее себе целиком, – Он оглядел меня с неприкрытым разочарованием. – Как же это мелко с твоей стороны, ну! Надо делить жилплощадь по-честному – я со своей женщиной вдвоем, а ты – сама по себе в любом другом месте. Тебе много места-то и не надо!

– По-честному, – раздался холодный голос Антона рядом с нами, – это когда мать не выкидывают из её комнаты, как мусор.

Лаврентий рванулся к сыну, словно молния, ткнув в его сторону пальцем так резко, что тот чуть не достал до груди Антона. По всему его поведению – по расширенным зрачкам, по напряженным жилам на шее – было заметно, насколько он уже вышел из себя.

– А ты не лезь, взрослые разговаривают! Тебя не спрашивали! – выплюнул он.

– Я тут живу, – парировал Антон, не моргнув и глазом. – И мать моя тут живёт. Поэтому лезу и буду лезть.

Лаврентий фыркнул с презрением, но я видела, как дрогнула его уверенность, как легкая тень пробежала по его лицу. Сын стал для него непредсказуемым, неподвластным фактором, с которым он не знал, как справиться.

- А я здесь по приглашению! - вмешалась Альбина всё еще возмущенно. - Лаврентий имеет право приглашать гостей. Я же не ломала двери и никого не выгоняла.

- Да, ты здесь по его приглашению, - спокойно сказала я. - Но я здесь по праву брака и собственности. И если сейчас мне ограничивают доступ к спальне, это уже не бытовой конфликт, а самоуправство. С протоколом.

Огромным усилием воли я проигнорировала её вытянувшееся лицо и сделала ещё один шаг вперёд, сознательно сокращая дистанцию между собой и мужем.

– Лаврентий, я – твоя жена, – сказала я, подчёркивая каждое слово. – Мы в браке. Квартира наша общая. Ипотека общая. Ты не имеешь права просто взять и выгнать меня из какой-либо комнаты. И уж тем более – селить сюда кого хочешь без моего согласия. Это не твой личный номер в гостинице.

Он закатил глаза и разразился коротким лающим смехом, показывая всем видом, какую несусветную чушь я несу. Его смех прозвучал глухо и неприятно.

– Ой, ну всё! Начиталась она интернета, юристкой прикидывается. «Не имеешь права»… – передразнил он меня писклявым голосом. – А я здесь не хозяин, что ли? Я сам решаю, кого к себе в гости… - ядовито подчеркнул он, - …приглашать! Ты вообще себя слышишь, психованная?

- Наталья, давайте без истерик, - осторожно сказала Альбина, которую явно насторожили мои слова про протокол. - Я же здесь временно. Я ни на что не претендую. Мы просто хотели спокойно встретить Новый год. По-человечески. Опять же… вам ведь сейчас тяжело всё это видеть,- добавила она, напустив в свой голос немного жалостливости. - Подумайте, может, вам правда лучше побыть в другой ко…

– Мама говорит правильно, – перебил ее Антон. – Это просто здравый смысл, пап. Который ты, видимо, потерял.

Это ударило Лаврентия сильнее, чем любая юридическая статья, сильнее, чем любое обвинение. Собственный сын, его копия, его продолжение, смотрел на него с холодным осуждением и называл его действия безумными, лишенными логики.

На секунду он опешил, его лицо застыло. Злость в его глазах смешалась с чем-то похожим на растерянность. И тогда он, видимо, решил, что разговоры кончились. Разговоры с теми, кто вдруг посмел ему перечить.

Он резко повернулся и зашагал к спальне, на ходу доставая из кармана ключи. Бряцанье металла прозвучало как вызов.

– Всё, болтовню заканчиваем! – рявкнул через плечо. – Сейчас закрою спальню на ключ, и посмотрим, как ты будешь тут свои права качать! Я тебя не выгоняю, Наташа. Я просто распределяю пространство. Ты сама потом спасибо скажешь, когда успокоишься.

10.2

После моих слов в воздухе повисла густая, вязкая пауза, словно застывший сироп. Лаврентий замолчал, его рука с ключами застыла на полпути к замку. Лицо оставалось багровым, но в глазах, налитых злобой, промелькнуло что-то новое – быстрый, сухой расчёт.

Я почти воочию видела, как в его голове складывается неприятная картинка: вызов полиции, соседи у дверей, протокол, участковый с вечно усталыми глазами, вопросы, на которые не будет достойных ответов…

И главное – сын, стоящий против него неподвижным свидетелем с каменным лицом.

Репутация «порядочного семьянина», за которую он так цеплялся, трещала по швам прямо сейчас, и любое действие в выбранном направлении могло разорвать её окончательно.

Ключи медленно, почти нехотя, опустились обратно в карман.

Он сделал шаг назад, отступая физически, но тут же переиграл тактику. Если нельзя продавить - нужно обесценить. И его злость сменилась ядовитой усмешкой.

– Начиталась умных бумажек, – процедил он, окидывая меня взглядом с ног до головы. – Юриста нашла, да? Думаешь, самая хитрая? Ты же даже в декларации разобраться не можешь без моего напоминания!

Я молчала, не собираясь вступать с ним в полемику. Строго по инструкции. Я ему обозначила как дела обстоят, на этом всё.

Воздух между нами был наэлектризован. И тогда Антон сказал ему тихо, почти равнодушно:

– Ори дальше. Это уже ничего не меняет. Либо живешь со своей… - он поморщился, проглотив явно какое-то нецензурное слово, - …в зале, либо Новый год встречаем с полицией.

Лаврентий вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. Его сын, его плоть и кровь, смотрел на него не с гневом, а с холодным, уставшим презрением. И это было страшнее всего.

И тут Альбина всё-таки не выдержала.

Она до этого держалась. Молчала. Сжимала губы. Делала вид, что всё происходящее - временное недоразумение, которое вот-вот рассосётся. Но её взгляд всё это время цеплялся за диван, где ровной стопкой лежали ее вещи.

Аккуратно сложенный комплект явно дорогого шёлкового кимоно цвета топлёного молока, с тонким кружевом по краю рукавов, лежал прямо на спинке. Эта вещь, в которой она, видимо, собиралась чувствовать себя хозяйкой в чужой спальне, и стала для неё триггером.

Шёлк оказался слишком скользким.

Она даже не успела ничего сделать, когда случайно коснулась края дивана, и от небольшого толчка ткань вдруг поползла вниз и соскользнула прямиком в узкий промежуток между шкафом и ножкой дивана.

Туда, откуда шкаф сдвинули впервые за много лет.

На этом месте лежала плотная, сероватая пыль, свалявшаяся паутина и что-то тёмное, засохшее, подозрительно похожее на мёртвое насекомое. Кажется, таракан. Всё это сразу же прилипло к гладкому блестящему шёлку, превратив его в неопрятную тряпку.

И Альбина увидела это.

Я заметила, как у неё дёрнулась щека. Она сделала шаг вперёд, собираясь поднять кимоно, но при виде дохлого таракана остановилась, как вкопанная. Судя по тому, с каким омерзением и ужасом она таращилась на него, у репетиторши был страх насекомых.

- Вы… - её голос вдруг сорвался и стал совсем высоким и тонким. - Вы что натворили?!

Почти в панике Альбина резко повернулась к Лаврентию.

- Ты это видел?! - выкрикнула она. - Моё кимоно! Ты вообще собираешься что-то сказать?!

Но Лаврентий молчал, сжав челюсти и буравя угрожающим взглядом меня и Антона. Ему было не до мелких женских неприятностей, когда сын и жена объявили открытый бунт.

И это стало последней каплей.

- Да что вы с ней носитесь?! - взвизгнула Альбина, окончательно теряя самоконтроль. - Наталья же сама ушла из спальни! Согласилась! А теперь мои вещи валяются в пыли, как тряпьё! Это вообще нормально, по-вашему?!

Она уставилась на Лаврентия, ожидая от него поддержки, команды, хоть какого-то знака. Он наконец посмотрел на ее кимоно, но только раздраженно дернул щекой.

Его отступление было красноречивее любых слов. Для Альбины это прозвучало как первый, оглушительный тревожный звоночек.

– А-а-а! Да что же это такое!

Она в бешенстве развернулась и почти бегом рванула в ванную, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжала посуда в кухонном шкафу. А через минуту сквозь шум воды донёсся её приглушённый крик:

– Где мои вещи?! Где мои косметички?!

Я не стала кричать в ответ. Подошла поближе к ванной комнате и сказала спокойным будничным тоном синоптика, сообщающего прогноз погоды:

– В зале. Там, где вы теперь живёте.

В квартире снова повисла тишина, но теперь уже другая – тяжёлая, насыщенная осознанием новой реальности. Случилась перетасовка, к которой сладкой парочке нужно будет еще привыкнуть.

Антон, всё так же стоя у своей двери, добавил, глядя прямо в глаза отцу:

– Там диван на двоих. Мы даже шкаф отодвинули, чтобы вам уютнее было. - Затем демонстративно повернулся ко мне. - Мам, ты приляг уже. Отдохни. Мы тут закончили.

Эта фраза прозвучала так окончательно, словно сын просто взял и поставил точку для нас всех.

Лаврентий стиснул челюсти, и на его багровых скулах проступили жёсткие желваки. Он ничего не ответил, прожигая сына взглядом. Постоял пару секунд, собираясь с мыслями… А потом резко развернулся и пошёл в зал. В свою новую «конуру».

Глава 11. Памятка

Антон проводил его холодным взглядом, потом достал телефон и уже совсем другим мягким тоном добавил для меня:

- Мне друзей своих обзвонить нужно, мам.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Просто кивнула, прислонившись плечом к косяку спальни.

- Обзванивай, конечно, - сказала спокойно.

Сын помедлил. Телефон так и остался в руке, и экран погас.

- Они с утра пишут, - сказал он тише. - Зовут на Новый год за город. У Саньки родители уехали, дача свободная. Баня, компания, дней на три… - Он замялся и посмотрел на меня внимательно. - Я отказался пока.

Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло.

Я вдруг очень ясно увидела его со стороны: напряжённого, повзрослевшего раньше времени, стоящего здесь, как щит между мной и отцом. И так же ясно поняла: ему сейчас здесь быть нельзя. Не потому что он слабый. А потому что наш с мужем конфликт - не его ответственность.

Нет, втягивать его в это еще глубже - просто неправильно.

Я шагнула ближе и понизила голос почти до шёпота:

- Антон… поезжай.

Он нахмурился.

- Мам, ты чего? Я же…

- Послушай меня, - перебила я мягко, но твёрдо. - Мне правда будет легче, если ты уедешь. Следующие несколько дней - это наш с отцом разговор. Наш. Без лишних глаз.

Он открыл рот, явно собираясь возразить, но я продолжила, всё так же тихо, чтобы в зале ничего не услышали:

- Мне стыдно, что ты всё это видишь. Неловко унижать отца при тебе, даже если он сам к этому всё ведёт. Я справлюсь. Я уже справляюсь.

Антон смотрел на меня долго и пристально. Как будто проверял, не блефую ли я.

- А если он опять… - начал он и осёкся.

- Тогда я позвоню, - сразу сказала я. - Тебе или юристу. Или куда надо. Но я больше не буду молчать и терпеть. Обещаю.

Он сжал губы, потом выдохнул.

- Тогда пиши мне каждый день, - сказал он серьезно. - И если что-то пойдёт не так - я приеду сразу. Плевать на друзей.

Я улыбнулась горько, но тепло.

- Договорились.

Он кивнул, наконец разблокировал телефон и направился в свою комнату, набирая на ходу номер. И я с облегчением услышала, как в его голосе снова впервые за последние два дня появляется что-то живое, подростковое, полное предвкушения:

- Здорово, Сань, я в деле. Нет, на три дня… Угу, возьму всё, что надо…

Я вошла в спальню и прикрыла за собой дверь.

Из зала доносились приглушённые, злые голоса. Альбина шипела что-то о невозможности так жить. Лаврентий огрызался, призывая к тишине. Диван скрипел под недовольными движениями, шкаф глухо стукнул, когда кто-то из них задел его в сердцах.

Но этот шум был уже далёким и посторонним. Меня он не касался.

Я легла на свою кровать, которую только что отвоевала обратно. Дрожь, которая томилась где-то глубоко, наконец вырвалась наружу - мелкая, отпускающая. Длинно выдохнув, я достала телефон и снова открыла сообщение от Олега Соколова - то самое, которое за утро перечитала уже раз десять.

«Наташа, здравствуй. Света всё рассказала. Держись. Самое тяжёлое сейчас - это первый шок и ощущение, что ты осталась одна. Но ты не одна. Ниже - несколько моментов, которые помогут сориентироваться. Прочитай спокойно и не сомневайся в своих правах».

Каждая фраза ложилась на душу, как бальзам, когда я ее перечитывала.

«Спальня и кровать с точки зрения закона - такое же твое пространство, как и его. Права у вас равные. Он может хлопать дверями, повышать голос, изображать силу. Но не имеет права тебя оттуда выгнать, сменить замок или трогать ваши вещи. Это не его личная территория. Это общее пространство. Если он это забыл, твоя задача - спокойно напомнить. Коротко и без крика: “Это наша общая спальня. Я здесь остаюсь”. Это выбивает из колеи тех, кто привык давить хамством».

Я поймала себя на том, что киваю экрану, проверяя каждый пункт с тем, как он воплотился у меня в реальности, когда я приняла памятку юриста на вооружение.

Да. Именно так всё и было. Я сегодня не уговаривала и не оправдывалась. Я просто говорила, как есть. И Лаврентий растерялся.

«Его любовница - гостья. Она не жена, не член семьи, и у неё нет прав ни на место в шкафу, ни на полку в ванной, ни на спальню. Всё, что она себе позволяет, - это самоуправство на чужой территории. Ты не обязана терпеть её вещи рядом со своими и уступать ей пространство. Ты вправе сделать её пребывание неудобным, не нарушая закон. Главное - холодное, вежливое, непробиваемое игнорирование. Она рассчитывает на скандал, слёзы и бегство. Лиши её этой реакции».

Я вспомнила, как сложила её вещи. Не в ярости, а методично, как уборщица, освобождающая полку для нового сезона. Без эмоций. Это и было тем самым холодным игнорированием.

«Полиция - это тяжёлая артиллерия, а не первая помощь. Если вызвать её сейчас, конфликт остановят, но не решат. Скажут: “гражданско-правовой спор”, и уедут. А муж поймёт, что ты блефуешь. Полицию держи как козырь. Чётко обозначь границы: при рукоприкладстве, попытке закрыть дверь, забрать телефон или вещи - ты действительно звонишь. И реально это делаешь только в этих случаях. Пусть эта угроза висит в воздухе».

Я усмехнулась уголком губ. Так ведь и вышло. Угроза полицией сработала четко, как стоп-кран.

«Самое главное: ты не просишь, а возвращаешь своё. Это не истерика обманутой жены, а спокойное восстановление порядка. Не “отдай мою комнату”, а “я возвращаюсь в свою комнату”. Не “убери её вещи”, а “я освобождаю свой шкаф”. Ты не агрессор, а хозяйка, которая наводит порядок в своём доме после вторжения».

Я отложила телефон на секунду и просто лежала, глядя в потолок. Ободряющие слова продолжали крутиться в голове, заученные уже практически наизусть.

«Они рассчитывают на твою слабость, а ты покажи им силу. Спокойную и упрямую. Пусть их праздник будет испорчен осознанием, что план не сработал. Теперь проблема у них, а не у тебя».

В самом конце стояла короткая фраза:

Глава 12. Тридцать первое декабря

Утром тридцать первого декабря я проснулась от мягкого света, который пробивался сквозь шторы, и на миг почувствовала что-то похожее на облегчение. За окном падал крупный, ленивый снег, а гирлянды на балконах соседей мерцали разноцветными огнями. Предновогодний город жил своей яркой, праздничной жизнью...

А спальня оставалась моей.

Кровать пахла привычным стиральным порошком и моим собственным теплом, а воздух казался чище, чем вчера. Хрупкий триумф шевельнулся внутри - я отвоевала пространство, которое по праву принадлежало мне. Но радость длилась ровно до того момента, как до слуха донеслось ровное сопение.

Они спали там, вдвоём. Или делали вид, что спят. Меня это устраивало. Чем дольше я могла оттянуть момент встречи с ними, тем лучше. Но от лишнего напоминания об этом этого меня тошнило.

Я встала, накинула халат и на цыпочках прошла по коридору на кухню. Она походила на поле боя, где чашки стоят не так, а крошки до сих пор не убраны со вчерашней чужой трапезы.

Покосившись на беспорядок, я включила кофеварку, налила воду, поставила чашку - всё делала медленно, аккуратно, как по памятке Олега Соколова. Держаться ровно, спокойно, возвращать своё, а просить. Достала телефон, чтобы ещё раз перечитать его сообщение, и увидела, что батарея на девяти процентах. Ладно, потом заряжу.

Антон уже возился у себя в комнате. Было слышно, как скрипнул шкаф, что-то тяжёлое упало на пол, и тихое ругательство. Я заглянула к нему.

Он стоял посреди комнаты с большим рюкзаком в руках, пытаясь запихнуть туда свитер. Волосы взъерошены, на щеке след от подушки. Мой мальчик. Который за последние два дня стал взрослее, чем за весь прошлый год.

- Помочь? - тихо спросила я.

Взяла свитер из его рук и аккуратно свернула, освобождая место в рюкзаке.

- Носки взял? - спросила машинально, как будто мы собирались в обычную поездку, а вокруг царил обычный мир.

– Взял, – он помолчал, потом добавил: – Мам, может, мне остаться?

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня внимательно, изучающе, будто пытался прочитать ответ раньше, чем я его произнесу.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Ты едешь.

– Но ты же… – он замялся, переминаясь с ноги на ногу. – Ты же понимаешь, что они там… – он дёрнул подбородком в сторону зала, – …они же просто так с этим не смирятся.

- Понимаю, - я сунула ему в руки термос. - Возьми чай на дорогу.

- Мам, серьёзно. Я могу позвонить Саньке, сказать, что передумал. Он поймёт. Вдруг папа опять...

- Вдруг он опять полезет на рожон? - я старалась говорить мягко, но железно. - Ничего, переживу как-нибудь. Мне нужно самой это пройти.

- Это бред. Ты моя мать. Какая разница, как ты справишься, со мной или без?

Внутри все сжималось от стыда. Мой сын, почти взрослый мужчина, вынужден был вчера встать между мной и его отцом. Вынужден был это видеть, слышать, участвовать в этом грязном цирке. Готов был пожертвовать праздником с друзьями, своим последним беззаботным Новым годом перед взрослой жизнью, чтобы сторожить меня, как больную или сумасшедшую.

- Большая разница, сынок. Очень большая. Если я не смогу постоять за себя сейчас, когда он перешел все границы, то значит, я не смогу никогда. А ты… ты должен жить своей жизнью. Не тащить на своих плечах наши разборки. Пожалуйста.

Долгая пауза повисла между нами. Антон молчал, упершись хмурым взглядом в пол. Я вздохнула и взяла его за плечи, крепкие и широкие. Когда он успел так вырасти?

- Антоша, послушай меня, - добавила я тише, чтобы из зала случайно услышали. - Я твоя мать, а ты стоишь между мной и твоим отцом, как... как щит. Это перевёрнуто всё с ног на голову. Я должна справляться сама.

- Ты справляешься, - буркнул сын упрямо. - Вчера ты была... - он поискал слово, - ...крутой. Реально крутой.

Я улыбнулась уголком губ.

- Вчера был Раунд Один. А сегодня будет Раунд Два, Три, Четыре... и я понятия имею, сколько их ещё впереди. Но ты при этом присутствовать не должен. Понял? Езжай и веселись. Хоть кто-то из нас должен встретить Новый год нормально.

Антон тяжело вздохнул и молча кивнул. Я проводила его до прихожей.

Из зала донёсся приглушённый голос Альбины - тихий, сонный, явно обращённый к Лаврентию. Я услышала, как скрипнула дверь, и ответный мужской голос. Они проснулись. Антон замер с ботинком в руке, и его челюсти зло сжались.

- Мам... - начал он снова.

Я заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, но я очень старалась, чтобы он не заметил, как внутри всё дрожит.

- Иди уже, - прошептала, толкая его к двери. - Пока они там ползают.

Он натянул ботинки, схватил рюкзак и обернулся ко мне в последний раз. Взгляд был серьёзный и взрослый.

- Люблю тебя, мам.

- И я тебя, - ответила я, и мой голос дрогнул. - Напиши, как доедешь. И... будь осторожен, ладно?

Антон кивнул.

Я чувствовала, что он хочет сказать что‑то ещё - предостеречь, напомнить, чтобы я не забывала про юриста, про полицию, про все эти «козыри», которые мы вчера обсуждали. Но он промолчал. Только обнял меня крепко, как в детстве, и побежал вниз по лестнице.

А я осталась стоять на месте, вглядываясь в полумрак подъезда до тех пор, пока дверь внизу не захлопнулась. От наступившей тишины внутри стало пусто, будто вынули душу.

Из глубины коридора вышел помятый Лаврентий. В халате, босой, со всклокоченными от сна на неудобном диване волосами. Он шел прямо на меня, будто я была пустым местом, мебелью на его пути. Наши взгляды встретились на долю секунды - его каменный взор скользнул по мне, не задерживаясь, полный презрительного равнодушия. Он демонстративно прошел мимо, втиснулся между мной и вешалкой, толкнув меня плечом, и хлопнул дверью ванной. Звук удара отозвался в тишине, как выстрел.

Альбины не было видно. Она пока отсиживалась в зале, в их «конуре».

Оставаться в квартире стало физически душно, и решение созрело мгновенно.

Я схватила пальто, намотала длинный шарф, выскользнула на улицу, оставив захватчиков завтракать в одиночестве. Хотелось дышать. Хотелось вымыть из легких этот приторный запах парфюма Альбины, который, казалось, въелся даже в обои.

Глава 13. Столкновение

Претензии. У меня. К нему.

Муж повторил мои слова, перевернув их с ног на голову, и в его голосе звучала такая уверенность, будто он заранее репетировал эту фразу. И когда Альбина под одеялом тихо хмыкнула, моя догадка подтвердилась.

Гениально, блин! Использовать мои же аргументы против меня.

- Ну серьезно, в чем претензия-то? - Лаврентий развел руками. - Я тебя не выгоняю. Ложись рядом, если хочешь. Места много. Альбина - гостья, она сидит на моей части территории. Мы закон соблюдаем свято, как ты и просила.

Я стояла в дверях, чувствуя, как силы уходят из тела, словно кто-то выдернул пробку. Сына рядом больше не было. Энергии спорить - тоже. Новый год уже через несколько часов, а я одна в квартире, где на моей кровати только что трахались предатель и его любовница. Они переиграли меня моими же словами, и некому помочь, никто встанет на мою сторону в этот момент.

Ловушка захлопнулась, и я внутри, задыхаюсь от бессилия и отвращения.

Формально он был прав. Юридически... не знаю. Но я действительно говорила, что спальня общая. Что он может ею пользоваться.

Вот только применение этой логики было настолько мерзким, настолько циничным и подлым, что у меня просто пропал дар речи. Я стояла и смотрела на него, открыв рот, а слова застревали где-то глубоко в горле, отказываясь выходить наружу.

Потому что возражать было бессмысленно. Если я спрошу, понимает ли он, что это оскорбительно и унизительно, он пожмёт плечами и спросит, где в законе написано, что супруги обязаны учитывать чувства друг друга.

Я проиграла. Вот так просто - взяла и проиграла во втором раунде, даже боя толком дав.

- Лаврик, может, правда стоило подождать, - тихо сказала Альбина, но я видела, как дрогнули уголки её губ. Она сдерживала улыбку. Еле-еле сдерживала, а глаза смеялись. - Наталья же расстроилась...

Вот эта фальшивая забота в её голосе стала последней каплей.

Она прекрасно знала, что делает. Это была её идея - я чувствовала это нутром. Это она, репетиторша с железной хваткой, вывернула мои слова наизнанку. Услышала вчера мой аргумент про общую собственность и превратила его в удавку на моей шее. Она научила Лаврентия этой юридической софистике, разложила по полочкам, как именно нужно меня растоптать, используя мою же попытку защититься. Это была не просто измена, это была показательная казнь остатков моего достоинства.

В этот момент я поняла: я сломалась.

Весь мой стержень, который я так старательно выковывала вчера, рассыпался в труху. Все эти «права», «памятки» и «совместная собственность» вдруг показались такой ничтожной, жалкой чепухой перед лицом этой неприкрытой, липкой низости. Закон защищает стены, но он не может защитить душу от ощущения, что тебя вываляли в грязи в твоем же доме.

У неё получилось меня раздавить. У них получилось.

Потому что у меня кончились силы.

Совсем.

Я развернулась и вышла из спальни, даже слова не сказав. Молча. Потому что если бы открыла рот, то либо закричала бы так, что соседи сбежались, либо расплакалась прямо перед ними. А этого я допустить могла.

- Наташ, ты куда? - окликнул меня Лаврентий, и в его голосе прозвучало беспокойство. - Надеюсь, ты не вздумаешь звонить в полицию, как дура? Твои права мы не нарушили, если что! Не устраивай сцен, мы же взрослые люди!

Взрослые люди...

От чувства бессильного унижения слезы навернулись на глаза, горячие и жгучие. Я смахнула их рукавом, но тяжесть в груди только усилилась, давя на сердце, как камень. Пустота внутри разрасталась, проглатывая все эмоции, оставляя только эхо боли.

Нет, я не могу сейчас сидеть здесь, смотреть на этих подлых людишек и слушать их смех сквозь стену. Они лишили меня даже возможности уединиться в своем пространстве, а сил отвоевывать его обратно нет. Да и как там сейчас можно находиться спокойно после того, как они кувыркались на кровати и пропитали ее своими мерзкими выделениями?

Нужно уйти, просто уйти куда угодно, чтобы их видеть.

Я схватила с вешалки пальто. Руки дрожали так сильно, что я промахнулась мимо рукава и пришлось начинать заново. Сумку через плечо. Ключи в карман.

- Наташа! - теперь, видимо, испугавшись моего молчания всерьез, муж закричал уже громче, и я услышала, как скрипнула кровать. Он поднимался, собираясь пойти за мной и всё лично проконтролировать.

Я рванула дверь на себя и выскочила на лестничную площадку, захлопнув её за собой так, что стены задрожали. И побежала вниз. Просто бежала, перепрыгивая через две ступеньки, хватаясь за перила, чуть споткнувшись на повороте.

Все вчерашние победы обнулились. Просто взяли и стёрлись. Я отвоевала спальню, заставила их отступить, продержалась весь день, а они вернулись и сделали с моей правотой то, что хотели. Измазали её, извратили, превратили в шутку.

Я проиграла.

Руки без перчаток начало щипать от мороза, и я машинально сунула их в карманы. Пальцы наткнулись на телефон, и меня обожгло острым желанием позвонить хоть кому-то, найти пристанище, просто услышать живой голос...

Но экран оставался черным. Я тыкала и тыкала в кнопку, но батарея села намертво. А я ведь собиралась созвониться сегодня и встретиться с Олегом Соколовым... ну почему, почему я не зарядила телефон, когда была возможность?

В отчаянии я швырнула мертвый девайс обратно в карман.

Плевать. Плевать на все встречи, на планы, на этот Новый год!

Я выскочила на улицу и быстро пошла по тротуару, хватая ртом морозный воздух. Мимо меня проходили люди - нарядные, весёлые, с пакетами подарков и бутылками. Кто-то смеялся. Где-то вдали грохнул фейерверк.

Морозный вечер впивался в разгоряченную кожу лица острыми иголками. Небо было черным, бархатным, без единой звезды, зато весь город сошел с ума в последнем рывке перед двенадцатым ударом курантов. Всюду горели гирлянды, из витрин неслась веселая музыка, люди с охапками подарков и пакетами из супермаркетов смеялись, толкая друг друга плечами.

13.2

Я вздрогнула и обернулась, но было уже поздно.

Свет фар ослепил меня, яркий и беспощадный. Огромная тень железной махины в снежной мгле неслась прямо на меня, время замедлилось, растянулось, и я увидела каждую деталь в мелчайших подробностях. Решётку радиатора, испуганное лицо водителя за стеклом, взметнувшийся снег из-под колёс...

Я даже пошевелиться успела.

А потом что-то - нет, кто-то! - с огромной силой толкнул меня в бок, выбросив с траектории удара. И мир перевернулся.

Я полетела в сторону, размахивая руками и отчаянно пытаясь удержать равновесие, и грохнулась на обочину прямо в рыхлый сугроб, больно ударившись коленом о бордюр. Ладони обожгло.

В ту же секунду раздались крики людей с автобусной остановки. Множество голосов, перекрывающих друг друга: «Боже!», «Сбили человека!», «Вызывайте скорую!»

Несколько секунд я просто лежала, хватая ртом воздух и не понимая, жива я или это уже начало конца. Усиленно пыталась сообразить, что произошло, и прислушивалась к ощущениям в теле.

В ушах стоял гул, перед глазами плясали чёрные пятна. Сквозь одежду пробирался холод, а колено пульсировало болью, но не так чтобы очень сильно. Куда больше ныли ссадины на ладонях.

Задыхаясь и отплевываясь от снега, я выбралась из сугроба и огляделась. Машина, проскочившая мимо с воем тормозов, уже замерла метрах в десяти, занесённая на скользкой дороге. Из кабины выскочил водитель, что-то вопя, но я его не слушала, уставившись вперед.

В паре метров от меня на заснеженном асфальте лежала фигура в темном пальто. Мужчина... который только что вытолкнул меня из-под колес, приняв удар на себя.

- Нет, - прошептала я. - Нет-нет-нет...

Весь мой личный ад в одночасье испарился, вытесненный первобытным ужасом за другого. Я вскочила, путаясь в полах расстегнутого пальто, и бросилась к нему.

Он лежал на боку, и свет уличных фонарей падал на его лицо. Даже в этот жуткий момент, с разбитым лбом, из которого по виску уже бежала густая, темная струйка крови, он выглядел невероятно. Монументально.

Это был зрелый мужчина, лет под пятьдесят, с тем типом лица, который с годами становится только благороднее. Прямой нос, жесткая линия челюсти и волосы с заметной, красивой проседью - та самая «соль с перцем», которая выдает в мужчине породу и опыт.

Его дорогое кашемировое пальто было безнадежно порвано на плече, но от всей его фигуры, даже поверженной на асфальт, веяло какой-то запредельной, брутальной уверенностью и силой.

- Господи... вы живы? Вы слышите меня?! - мой голос дрожал так, что я едва выговаривала слова, наклоняясь над ним. - Пожалуйста, скажите что-нибудь...

Он открыл глаза.

И я замерла.

Глаза были серые, глубокие, обрамлённые густыми тёмными ресницами, которые казались почти нереальными для зрелого мужчины. Такие ресницы бывают у детей или у женщин, но у него они создавали странный, гипнотический эффект - взгляд становился глубоким, притягивающим, словно омут.

Он смотрел на меня как-то странно и заторможенно, словно пытался что-то вспомнить или сообразить, где находится. Сотрясение мозга, подумала я испуганно. У него явно сотрясение.

А потом он улыбнулся.

Тихо, медленно, и в этой улыбке была какая-то смущающая фамильярность, с теплотой, которая пробирала до мурашек. Будто мы знакомы. Будто он знает меня. Давно знает.

- Главное, что ты живая, - проговорил он, и его голос прозвучал с приятной низкой хрипотцой.

Ты.

Он назвал меня на «ты». Незнакомец, лежащий на асфальте с разбитым лбом, назвал меня на «ты», будто мы друг другу близки.

Я уставилась на него, забыв закрыть рот.

Глава 14. Загадочный бомж

Время после его слов «Главное, что ты живая» остановилось. Оно застыло в клубящемся на морозе дыхании, в отблесках гирлянд на его затуманенном от удара лице, в странной, смущающей теплоте его взгляда.

«Ты». Он сказал «ты». Незнакомец, только что спасший мне жизнь ценой собственного здоровья, лежал на асфальте и смотрел на меня так, словно отыскал в снежной новогодней ночи что-то давно утерянное.

Кто он? Зачем полез спасать?

И почему смотрит на меня так, будто я не просто случайная прохожая, а будто я самое важное, что с ним когда-либо случалось?

Эти вопросы пронзили ледяное оцепенение, сменившее шок. Но сильнее был другой, дикий и нелепый: почему его взгляд заставляет моё сердце биться так глухо и гулко, будто отзываясь на что-то забытое, спрятанное глубоко внутри?

Толпа вокруг нас гудела, стремительно разрасталась, комментировала случившееся. Один из прохожих сунул в мою окоченевшую руку бутылку воды, пока другой уже набирал номер на телефоне. По толпе пронеслись слова про скорую, про первую помощь.

– Не надо скорую! – раздался резкий, но спокойный голос, и из полукруга зевак вышел плотный мужчина в очках. На лице его была сосредоточенность, а движения были быстрыми и точными. Он опустился на корточки, не спрашивая разрешения, и взял незнакомца за запястье, прислушиваясь к пульсу. – Я врач. Дайте посмотреть.

Я замерла, наблюдая, как он светит фонариком телефона в те самые серые глаза, проверяя реакцию зрачков. Его пальцы осторожно ощупали голову, место удара, затем плечо. Всё это заняло меньше минуты, но за эту минуту моя вина сгустилась до физической тяжести в желудке.

Это всё из-за меня…

Из-за моего бегства, из-за моей слепоты от боли всё это случилось. Я сама полезла под машину, вылетела на проезжую часть, ни о чём не думая.

И вот последствия. Незнакомый мужчина с разбитой головой.

– Сотрясение мозга, лёгкой или средней степени, – заключил врач, переводя взгляд сначала на меня, потом обратно на моего спасителя. – Гематома на лбу, вероятно, ушиб плеча. Нужен рентген и осмотр невролога. В больницу – обязательно. С головой не шутят, последствия могут проявиться через несколько часов: тошнота, рвота, потеря сознания, отёк…

Каждое слово било по мне. Особенно фраза «В больницу - обязательно».

Но незнакомец уже попытался приподняться, и я, не думая, подставила ему плечо. Он поморщился, сел на обочине и посмотрел прямо на врача.

– Со мной всё в порядке, – проговорил он. Его голос был хриплым, но упрямым, когда он отклонил предложение с лёгкостью человека, привыкшего принимать решения. – Не хочу в новогоднюю ночь занимать место для тех, кому оно нужнее.

– Вы с ума сошли?! – вырвалось у меня, и в голосе зазвучала тихая истерика, которую я сдерживала всё это время. – Вас сбила машина! Вам нужно в больницу! У вас голова разбита!

Он повернул ко мне голову, и я снова поймала этот взгляд – изучающий, тёплый, странно знакомый. Он поднял руку к виску, коснулся крови и посмотрел на пальцы с таким любопытством., словно видел свою кровь впервые.

– Царапина, – сообщил он с каким-то непоколебимым спокойствием. – Заживёт.

– Это не царапина! – я повысила голос, чувствуя, как внутри поднимается паника вперемешку с виной. – Это из-за меня! Вы из-за меня пострадали, и я не позволю вам просто так уйти!

Врач покачал головой, снял очки и протер их платком.

– Уважаемый, вы не понимаете. Сотрясение – это не царапина. Мозг получил удар. Сейчас вы в шоке, адреналин маскирует симптомы. Через три-четыре часа может стать плохо: головокружение, дезориентация, даже амнезия. Вам нужен покой, наблюдение и, возможно, медикаменты. Хотя бы на сутки.

«Амнезия».

Слово повисло в морозном воздухе, зловещее и реальное. Незнакомец молча слушал, но я видела, как его взгляд на секунду стал отсутствующим, будто он прислушивался к какому-то внутреннему шуму.

– Спасибо за заботу, – сказал он наконец, и в его вежливости сквозила непоколебимая решимость. – Я учту. Но в больницу не поеду.

Врач вздохнул, поняв, что спорить бесполезно. Он достал из кармана визитку и сунул её мне в руку.

– На всякий случай. Если передумает или станет хуже – звоните, объясню, что делать до приезда скорой. Но лучше, конечно, сразу в травму.

Враг несколько мгновений молча смотрел на меня, потом кивнул и растворился в толпе, оставив меня наедине с моим спасителем и грузом ответственности, который давил сильнее, чем всё, что происходило до этого.

Водитель, бледный как полотно, подошёл, заламывая руки. Он смотрел то на меня, то на мужчину с травмой. Начал, заикаясь:

– Я... я виноват, я понимаю... Вам нужна помощь? Деньги? Я могу оплатить лечение, всё что угодно...

– Вы не виноваты, – незнакомец посмотрел на него, и в глаза мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Это я сам. Не смотрел по сторонам.

Ложь.

Прямая и благородная ложь, прикрывающая мою вину.

От этого ком в горле стал ещё больше, и я, не выдержав его взгляда, опустила глаза вниз. Водитель ещё постоял, потоптался на месте, потом сунул в мою руку какую-то бумажку со своим номером телефона и словами: «Если что-то понадобится…» и поспешно скрылся, явно обрадованный тем, что всё обошлось без полиции и больниц.

14.2

Толпа начала расходиться. Новогоднее веселье затягивало людей обратно на свою орбиту – праздник никто не отменял, чужие проблемы переставали быть интересными. Тем более, обошлось всё малой кровью.

Мы остались одни. Я и незнакомец с разбитым лбом, который всё ещё сидел на асфальте и смотрел на меня своими невероятными, серыми глазами.

– Вам куда? – спросила я, помогая ему подняться. Он тяжело встал, держась за моё плечо, и я только сейчас увидела, какой он высокий. Я едва доставала ему до подбородка. – Я вызову такси. Куда вас отвезти?

Он стоял, слегка покачиваясь, и хмурился. Его взгляд, прежде такой цепкий, поплыл, устремившись куда-то внутрь себя. Он словно прислушивался к пустоте внутри себя. В глазах мелькнуло замешательство.

– Никуда, – сказал он наконец, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, почти растерянность. – Я… никуда не спешу.

Что-то в его интонациях меня насторожило. Это было не «я никуда не спешу, потому что решил остаться с вами». Это было «я не могу вспомнить, куда мне нужно». Вот и последствия удара. Та самая амнезия, о которой упоминал врач!

Как же так?! Ну почему он так протестует против больницы?

– А куда вы шли? – я попробовала ещё раз уточнить, осторожно подбирая слова. – К друзьям? Дайте мне адрес, я...

Я наблюдала, как он медленно, будто впервые, ощупывает карманы дорогой кожаной куртки, джинсов. Потом полез внутрь, проверяя содержимое. Движения становились всё более резкими, нервными.

– Документы, – пробормотал он. – Где мои…

Он обернулся, посмотрел на то место, где лежал после удара. Я метнулась туда, стала шарить руками по асфальту, вдоль бордюра. Ничего. Ни кошелька, ни паспорта, ни телефона.

– Может, выпали при ударе? – предположила я, возвращаясь к нему. – Или...

Или его ограбили.

Мысль пришла внезапно и отчетливо. Иногородний человек, без документов, в состоянии дезориентации. Может, его ещё раньше ударили по голове? Может, он вообще шёл и искал помощи?

Мысль о том, что он мог быть жертвой ещё до того, как бросился под колёса ради меня, заставила сжаться сердце.

Я посмотрела на него пристальнее. Одежда дорогая – порванное на плече черное кашемировое пальто явно не из масс-маркета, джинсы качественные, ботинки добротные. Лицо – с резкими, благородными чертами, проседь в тёмных волосах, которые сейчас были в беспорядке.

Не бродяга. Но человек без прошлого, без ориентиров в городе, с сотрясением мозга в канун Нового года.

Отчаяние и невероятное, иррациональное чувство долга смешались во мне.

– Слушайте, – голос мой дрогнул. – Вы… вы не местный? Вы помните, где остановились?

Он медленно покачал головой. Движение было тяжёлым, болезненным. В его глазах плескалась та самая дезориентация, о которой предупреждал врач. Он был как корабль без штурвала в новогоднем море огней.

– Документов нет. И вы не помните, где остановились, – продолжала я, и с каждым словом росла уверенность, что бросить его сейчас я просто могу. – Сотрясение у вас. А на улице мороз. И Новый год.

Он молчал, смотрел на меня со странной расслабленной улыбкой. Будто всё происходящее его забавляло или казалось ему каким-то нереальным сном. Впрочем, я тоже так думала. Это всё будто происходило не со мной.

Решение пришло само. Безумное, безрассудное, но единственно возможное. Я не могла бросить его. Не только из чувства долга. В его взгляде была какая-то беззащитность, которая пронзила все мои собственные защиты. Он спас меня. Теперь моя очередь.

– Пойдёмте ко мне, – сказала я твёрдо, перекрывая внутренний голос, вопивший о безумии. – Встретите Новый год в тепле. А утром… утром разберёмся. Вызовем полицию по поводу документов, найдём ваших родных. Но я не оставлю вас на улице в таком состоянии.

Я ждала отказа, недоверия, вопросов. Но он просто кивнул. Легко, как будто я предложила чаю. В его затуманенных глазах вспыхнула та самая тёплая искорка.

– Хорошо, – сказал он, и снова эта улыбка – теплая, немного затуманенная, но искренняя. – Спасибо.

И снова этот взгляд. Он смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Этот взгляд был одновременно отрешённым – последствия сотрясения – и невероятно глубоким, интимным, даже зачарованным. Будто он смотрел не на случайную женщину, которая только чуть не попала под машину, а на кого-то бесконечно важного.

Зрелый, красивый, статный. Седина в висках придала ему аристократизм. Скулы резкие, мужественные. Губы чувственные, сейчас искривлённые в этой странной, мальчишеской улыбке. И эти ресницы – густые, темные, создающие невероятный взгляд.

Он шёл со мной, опираясь на моё плечо, а я думала о том, что веду в свой дом, в свой личный ад, самого странного и красивого человека, которого встречала в жизни. Безумие. Но в этом безумии была странная, щемящая правота. Он был моим щитом от машины. Станет ли он хоть на одну ночь щитом от одиночества и презрения, ждущих за порогом моей квартиры?

– Как вас зовут? – спросила я, уже почти у своего подъезда, пытаясь зацепиться за что-то реальное.

Он остановился, нахмурился сильнее. Видно было, как он напрягает память, и это усилие причиняло боль. Пауза затянулась мучительно долго.

Глава 15. Идеальная легенда

Подъезд встретил нас теплом и гулким эхом. Дверь хлопнула за спиной, и шум улицы отрезало, как ножом. Тишина ударила по ушам - густая, давящая, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием и скрипом моих промокших ботинок по бетонным ступеням.

Я повернула голову и в теплом свете ламп увидела, что кровь на виске моего спасителя уже подсохла, превратившись в неаккуратную корку, а багровая гематома на лбу приобрела оттенок выпуклой чернильной кляксы.

По лестнице мы поднимались очень медленно. Лифт, как назло, не работал, и каждый шаг отдавался у меня в коленях дрожью. Я держала незнакомца под руку, чувствуя, как он осторожно переставляет ноги, проверяя равновесие после каждого шага. Он шёл твёрдо, но я видела, как напряжены его плечи. Он держался за перила, и я чувствовала, как подрагивает его рука в моей из-за напряжения всего тела. Да уж, нелегко сохранять равновесие, когда мир плывет перед глазами.

Первый этаж. Второй.

И тут меня пробило холодным потом, заставив резко остановиться. Смятение, на время отступившее перед страхом за его жизнь, вернулось с новой силой.

Господи, что я делаю? Куда тащу этого человека? Там, в квартире, так позорно мной покинутой, сидит Лаврентий со своей любовницей, который еще час назад превращал мою жизнь в помойку. Это же война, а я веду в самое пекло раненого, дезориентированного и ничего не понимающего пленного.

Или не пленного? Союзника? Я сама не знала...

От моей резкой остановки незнакомец чуть пошатнулся, и его рука сильнее сжала моё плечо, восстанавливая равновесие.

– Всё в порядке? – спросил он тихо, и в голосе прозвучала искренняя обеспокоенность.

– Да, – выдохнула я, придерживая его. – Просто... подождите секунду. Стойте. Мне нужно подумать.

Он молча кивнул, будто времени у нас было целый вагон, а я закусила губу, лихорадочно размышляя.

Нельзя оставить его совсем без подготовки. Да и хоть какое-то удобное нам объяснение надо придумать, чтобы Лаврентия сразу с порога осадить и приструнить. Потому что если муж увидит этого мужчину и поймет, что тот пострадал из-за меня, он не упустит шанса избавиться от постороннего свидетеля нашей семейной драмы. Вызовет бригаду скорой помощи, чего мой незнакомец так решительно не хотел, наплетет три короба про «неадекватного постороннего с травмой головы».. и моего спасителя увезут в муниципальную больничку раньше, чем я успею охнуть. Стопроцентно.

Нужно солгать. Срочно. Придумать легенду, которая объяснит всё и одновременно заткнёт Лаврентию рот. Лучше всего назвать его своим знакомым...

Глубоко вздохнув, я повернулась к незнакомцу. Он стоял, опершись на перила, и смотрел на меня с лёгким любопытством.

- Послушайте меня очень внимательно, - заговорила быстрым шёпотом, боясь, что голос разнесётся по подъезду, и заглянула в его серые глаза-омуты. - Мне бесконечно жаль, что всё так вышло, и я всё исправлю, обещаю. Но сейчас... у меня дома адски сложная ситуация. Идет война перед разводом. Там не всё гладко. Очень не гладко. И мне очень нужно, чтобы вы… - я запнулась и судорожно сглотнула, - чтобы вы просто подыграли.

Его брови едва заметно дрогнули, а в глазах на мгновение мелькнула сталь, мгновенно вытеснив то странно нежное выражение, которое так смущало меня ранее. Он словно внутренне подобрался, ожидая приказа.

- Пожалуйста... - продолжала я умоляюще, сбиваясь от волнения. - Что бы я ни сказала, как бы вас ни назвала - не опровергайте. Даже если это прозвучит странно. Особенно если странно. Просто… не опровергайте, кивайте и делайте вид, что мы давно знакомы. Смотрите на них, как смотрите сейчас на меня. Можно делать вид, что вам плохо, что болит голова... это даже кстати. Ваша задача - быть тяжелым и неудобным аргументом в мою пользу. Ладно?

На секунду мне стало стыдно за эту просьбу. За то, что втягиваю его в свой ад и пользуюсь чужой растерянностью.

Но незнакомец совсем не выглядел растерянным. Только замер, глядя на меня сверху вниз спокойно и внимательно. Слишком внимательно для человека с разбитым лбом и вывихнутым плечом. На его губах вдруг промелькнула едва заметная, ироничная усмешка, которая сделала его лицо чертовски харизматичным, несмотря на травмы.

- Я в вашем распоряжении, Наташа, - произнес он своим низким, бархатным голосом, от которого у меня в животе что-то сладко ухнуло.

Боже, откуда он знает моё имя? Ах, ну да, я же, наверное, сама представилась, пока мы шли, или просто брежу от стресса... И всё же это смущало. Сильно смущало.

Но разбираться в значении его взглядов времени не было. Я отодвинула смущение куда-то на задворки сознания - потом подумаю, что это значит. Потом. Когда мы окажемся внутри и я разберусь с Лаврентием.

- Спасибо, - прошептала я и потянула его за собой дальше по лестнице.

Четвертый этаж. Моя дверь уже видна в конце коридора. Белая, знакомая до боли. За ней - мой дом, который перестал быть домом три дня назад.

Пульс участился. Ладони вспотели, пока голова лихорадочно работала над легендой для незнакомца.

Я краем глаза оценила его состояние. Пальто грязное и рваное, в пятнах от асфальта. Кровь на виске начала подсыхать тёмной коркой. Гематома наливалась страшным фиолетовым цветом. Плечо он держал осторожно, видимо, там тоже сильный ушиб.

Да уж, видок как у забулдыги из подворотни. Ну да ничего! Отмахнуться от вопросов труда не составит. Подумаешь, упал по дороге, с кем не бывает? Поскользнулся на льду. Нормально для тридцать первого декабря, когда тротуары сплошной каток. У меня есть пластырь, зелёнка, я сама всё обработаю.

Как бы его назвать, раз уж он сам не помнит своего имени... Александр? Михаил? Дмитрий?..

Мы дошли до двери. Я полезла в карман за ключами, и тут меня осенило, словно вспышкой молнии в тёмной комнате.

Юрист!

Я же говорила Лаврентию про юриста! Вчера, когда отвоёвывала спальню! Про Олега Соколова! Говорила, что консультируюсь с ним, что он в курсе ситуации, что готова его вызвать в любой момент!

15.2

Эта дерзкая, почти сумасшедшая выдумка наполнила меня таким детским азартом, что дрожь в руках прекратилась. Да. Это могло сработать. Это должно было сработать. По крайней мере, это ввело бы Лаврентия в полный ступор, выбило бы почву из-под ног.

Я еще раз оглядела своего спутника.

Высокий, статный, с породистым лицом и взглядом человека, который привык отдавать приказы. Если надеть на него деловой костюм вместо этого грязного рваного пальто и убрать гематому с лица, то он будет выглядеть как идеальный, самый дорогой адвокат в этой стране. Да он и сейчас выглядит солиднее всех знакомых Лаврентия вместе взятых.

Я схватила незнакомца за рукав его дорогого, но испорченного пальто и притянула к себе так близко, что почувствовала запах снега, крови и чего-то другого - дорогого мыла, кожи, мужского тепла.

- Значит так, - я глубоко вздохнула и поправила на нем воротник. - Теперь ваше имя - Олег Соколов. Вы юрист. Мой юрист. Вы ведете меня по бракоразводному процессу, и мы договорились встретиться сегодня на срочной консультации, чтобы обсудить детали моего развода с мужем. Именно сегодня. Потому что ситуация... - я махнула рукой в сторону двери, - ...вышла из-под контроля. Но по дороге вы неудачно упали. Поскользнулись. Это важно! Никаких машин, никакой аварии. Просто лед под ногами. Поняли?

Я сделала паузу, впиваясь в него взглядом, проверяя, дошло ли. Мужчина чуть склонил голову набок, слегка прищурившись, и в его глазах заплясали искры искреннего веселья. Кажется, эта авантюра его забавляла.

- Олег Соколов, - повторил медленно, словно пробуя имя на вкус, и чуть нахмурился. - Юрист... Понятно.

- Мы решили встретить Новый год вместе, потому что... - я запнулась на секунду, - ...потому что я не хотела быть одна. Понятно?

Он кивнул безо всяких колебаний.

- И главное, - добавила я торопливо, - как можно меньше говорите. Вы - человек дела, строгий и деловой. Крайне немногословный. Ваша задача: смотреть на моего мужа... - я поискала нужное слово, - ...с холодным, профессиональным презрением. Как на нерадивого мужа клиентки, который устроил такой бардак. И у вас голова болит после падения. Вам нужен покой и... в-общем, я всё объясню сама. Хорошо?

Он снова улыбнулся.

- Как скажешь.

Опять на «ты». Но мне уже было не до этого. Адреналин бурлил в крови от напряжения.

- Лаврентий будет в бешенстве, - я закусила губу, неосознанно размышляя вслух: - Он решил устроить праздник с любовницей в моей спальне?.. Отлично. Посмотрим, как ему понравится перспектива встречать Новый год под одной крышей с моим адвокатом...

Незнакомец медленно, очень медленно кивнул в третий раз. И вдруг… уголки его губ снова дрогнули от улыбки, в которой читалось странное одобрение. Согласие на игру. Он даже попытался придать лицу более собранное, отстраненное выражение. С его разбитым лбом и блуждающим взглядом это выглядело жутковато, но... несло оттенок трагического достоинства.

Сойдет. Должно сойти.

Я потянулась к сумочке, выудила ключи и почувствовала, как внутри разгорается азартный огонек. Больше никакой слабости. Никаких слез. Если Лаврентий думал, что он загнал меня в угол своей мерзкой выходкой на кровати, то сейчас его ждет очень неприятный сюрприз!

- Вы готовы, Олег? - спросила я, уже твердо берясь за ручку двери.

- Готов, - ответил он, и в его голосе прозвучало столько невозмутимого спокойствия, что я поняла: за этой широкой спиной я могу выдержать любую атаку. - Ведите в бой, Наташа.

Я вставила ключ в замочную скважину. Он вошёл легко, привычно, с тихим щелчком механизма, который прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета. Я распахнула дверь и шагнула в прихожую, увлекая за собой своего «юриста». Помогла ему разуться и осторожно снять с него пальто, стараясь не задеть больное плечо. Он послушно подчинялся, чуть покачиваясь, но стоял твёрдо.

Из гостиной доносились весёлые, расслабленные голоса мужа с любовницей, а фоном бубнила какая-то новогодняя комедия. Я вошла туда первой и сразу поняла - меня здесь уже окончательно отменили после жалкого бегства. Картина, которая предстала моим глазам, была настолько тошнотворной в своей обыденности, что я невольно сжала локоть незнакомца крепче.

Там царил «праздник».

Наш большой раскладной стол, который мы всегда вытаскивали только для больших семейных торжеств, стоял в центре комнаты. Всюду пестрели чеки и пластиковые контейнеры из «Пятерочки». На столе сиротливо жались друг к другу салаты из кулинарии, нарезка по акции, дешевые напитки.

Ни одного домашнего блюда, ни капли души - просто суррогатный уют двух воров, захвативших чужое гнездо.

Лаврентий и Альбина, уже успевшие переодеться в домашнее - он в дурацком фланелевом халате, она в своем изысканном шелковом кимоно, - возились с покупками. Она уже разложила салаты по тарелкам и теперь перекладывала мандарины из пакета в большую пластиковую миску, а он откупоривал бутылку. Оба явно наслаждались маленьким уютным праздником для двоих. Они даже не сразу заметили нас, потому что смотрели какую-то идиотскую комедию по телевизору, временами перекидываясь короткими фразами и смешками, и были довольны, как будто так и должно быть. Как будто они - законные хозяева этой территории, этого вечера, этой жизни.

Мое появление с окровавленным мужчиной подействовало на них как ушат ледяной воды.

Тишина длилась, наверное, всего три секунды. Взгляд Лаврентия медленно, с недовольной гримасой, оторвался от экрана и скользнул по мне с привычным раздражением, но тут же наткнулся на внушительную фигуру высокого мужчины с разбитым в кровь лбом за моей спиной, и бутылка замерла в его руках.

Все самодовольство мужа слетело с лица, как маска. И я с наслаждением увидела, как выражение его физиономии меняется от раздраженной до абсолютно ошарашенной.

Альбина, следящая за его реакцией, тоже обернулась с пакетом фруктов в руках, и ее глаза округлились. Она даже попятилась, будто увидела не людей, а двух грязных бродяг. Повисла секундная тишина, и только телевизор продолжал что-то вещать про новогодние чудеса.