Кондитерская Сато: Плачущий демон

Грубая кондитерша

19:47, Кибо-гаока.

Улица Разбитых Фонарей.

За окнами кондитерской «Сато» серый туман лизал мостовую, как голодный пёс пустую миску. Где-то в двух кварталах отсюда выл демон. Выл протяжно, тоскливо, с подвыванием — словно забыл, как плакать по-человечески, и теперь пытался вспомнить.

В самой кондитерской было тепло, светло и воняло табаком пополам с ванилью.

— ...я тебе русским языком говорю: эклеры кончились. Всё. Доигрались. Ты вчера последний сожрал, кретин.

Хамона Сато даже не повернула головы. Она стояла спиной к залу, у огромной чугунной печи, и кончиком тавра поправляла противень с меренгами. Длинный фиолетовый хвост свисал почти до поясницы, косая чёлка лезла в глаза, во рту дымилась сигарета, пепел с которой падал прямо в тесто — и плевать она хотела на санитарные нормы в мире, где люди превращаются в демонов от тоски.

— Госпожа Сато, — посетитель за столиком жалобно заскулил. — Ну госпожа Сато! Я ж заплачу! Двойную цену!

— Заплатишь? — Хамона резко развернулась, и тавро на её плече качнулось, как боевая секира. Красные глаза блеснули в полумраке зала. — Слушай сюда, охотничек. Я твои деньги в гробу видала. Ты вчера припёрся пьяный, нажрался эклеров, уснул мордой в витрине и разбил стекло. Стекло, твою мать! У меня ветер теперь духовку остужает! Иди отсюда, пока я тебе этим тавром по шее не въехала.

Охотник — молодой парень лет двадцати, в кожаном плаще, подбитом мехом какого-то зверя, — вжал голову в плечи. Его звали Рёта. Он был новеньким в отряде «Чёрные лисы» и ещё не привык к тому, что единственный человек в городе, который печёт божественные сладости, разговаривает как грузчик в порту.

— Но... но как же...

— Дверь там, — Хамона мотнула головой в сторону выхода. — И табличку почитай. Там русским по белому написано: «Не ной — пожалеешь».

Рёта покосился на табличку. Там действительно было вырезано ножом на корявом японском: «Не ной — пожалеешь».

— А... а почему «русским по белому»? Вы же японским написали...

— Рот закрой.

Рёта закрыл.

В этот момент дверь кондитерской приоткрылась, и в щель просунулась голова. Маленькая, чумазая, с огромными глазами цвета мокрого асфальта.

— ...здравствуйте, — пискнула голова. — А... а можно войти?

Хамона вытащила сигарету изо рта, стряхнула пепел прямо на пол (убирать всё равно было лень) и уставилась на гостью.

— Ты чья?

— Я... я сама по себе, — девочка лет семи робко переступила порог. Одежда на ней была рваная, худая, не по погоде лёгкая. На руках — цыпки. Волосы — грязные патлы, когда-то бывшие светлыми.

— Сама по себе, — хмыкнула Хамона. — И что тебе, «самой по себе», надо в такое время? Тут скоро демоны пойдут стену лизать. Сожрут.

Девочка вздрогнула, но не убежала. Она смотрела на витрину — на ту самую, разбитую, которую вчера проломил пьяный Рёта. За мутным стеклом, кое-как заклеенным бумагой, стояли подносы с пирожными. Они выглядели... неправильно. Они выглядели так, словно были сделаны не из муки и сахара, а из счастливых снов.

— Я... я слышала, — девочка сглотнула, — что если съесть вашу еду, можно вспомнить что-то хорошее.

Хамона замерла. Рёта замер тоже. Даже демон за окном, кажется, перестал выть на секунду.

— И? — голос кондитерши стал тише, но от этого не менее опасным. — Что ты хочешь вспомнить, мелочь?

— Я... — девочка затравленно оглянулась на дверь. — Я хочу, чтобы папа вспомнил меня

Рёта шмыгнул носом. Хамона не шелохнулась.

— Он... он стал демоном, — выпалила девочка. — Три дня назад. Мы жили у Южных ворот, там открылась рана, и он... он просто смотрел на меня и плакал, а потом перестал быть папой. У него теперь три руки и лицо, которое плачет даже когда он не плачет. Но он иногда приходит сюда. Я видела. Он стоит у забора и смотрит на ваши окна. И я подумала... может, если он съест что-то ваше, он вспомнит? Вспомнит, что я есть?

Тишина в кондитерской стала такой густой, что её можно было резать ножом для теста.

Рёта медленно поднялся, пытаясь уйти незаметно. Хамона перевела на него взгляд — и он сел обратно.

— Ты дура? — вдруг громко спросила Хамона. — Совсем ку-ку? Твой папаша теперь тварь, которая жрёт чужие слёзы. Ему нельзя давать человеческую еду. Его от неё разорвёт на куски. Либо он вспомнит и сдохнет от боли, либо не вспомнит и сдохнет от шока. Выбирай.

Девочка не заплакала. Она только сжала кулачки и посмотрела Хамоне прямо в глаза. Красные глаза встретились с серыми.

— А если он сдохнет, — твёрдо сказала девочка, — он перестанет мучиться? И я смогу его похоронить?

Хамона вытащила сигарету изо рта, посмотрела на неё, затушила прямо о стену (штукатурка осыпалась) и бросила бычок в угол.

— Как звать-то тебя?

— Юки.

— Слушай сюда, Юки. — Хамона подошла к прилавку, оперлась на него локтями и нависла над девочкой, как башня. — Бесплатно я никому не пеку. Запомни это. За всё в этой жизни надо платить. Но поскольку ты мелкая и тупая, я тебе сделаю предложение. Раз в неделю ты приносишь мне воду из колодца и моешь полы. Всё лето. А я раз в неделю буду давать тебе одно пирожное. Можешь дать одно папе, если он придёт. Идёт?

Глаза Юки расширились до размеров тех самых эклеров, которые кончились.

— Вы... вы правда?

— Если ещё раз спросишь, я тебя тавром огрею.

Юки быстро закивала и вдруг... улыбнулась. Это была улыбка ребёнка, который только что нашёл клад на помойке. Рваная, неуверенная, но настоящая.

— Спасибо! Спасибо, госпожа Сато!

— Пошла вон отсюда, завтра в шесть утра придешь. Дверь закрой!

Киген и эклер

23:14.

Кондитерская «Сато». Закрыто.

Хамона сидела на подоконнике разбитого окна, курила и смотрела в туман. В одной руке сигарета, в другой — помятая кружка с дешёвым саке. Тавро лежало рядом, всё ещё тёплое от печи.

Туман шевелился. В нём мелькали тени.

Они всегда тут были по ночам. Демоны. Киген. Бывшие люди, которые забыли свои имена. Они бродили вокруг кондитерской, как мотыльки вокруг лампы, — их тянуло на запах. На запах ванили, карамели и счастья.

— Чего вылупились? — лениво спросила Хамона у темноты. — Мы закрыты. Завтра приходите.

Одна тень отделилась от стены и сделала шаг вперёд. Хамона даже не шевельнулась.

Существо было огромным — под три метра ростом. Три руки, вывернутые в суставах, длинная шея, а на лице... на лице застыло выражение вечной, бесконечной печали. Оно смотрело на окна. На свет.

— Чего тебе? — Хамона сплюнула в туман.

Демон шагнул ещё раз. Потом ещё. Он двигался неуклюже, словно тело слушалось плохо, словно внутри кто-то боролся с желанием напасть.

— ...Юки, — вдруг прохрипело существо. Голос был похож на скрежет ржавых петель. — ...моя Юки.

Хамона медленно сползла с подоконника, взяла тавро, положила на плечо.

— Так это ты, папаша? — она подошла к самому краю разбитого окна, отделённая от демона только хлипкой рамой. — А ничего так, вымахал. Красавец.

Демон замер. Его три руки дрожали. Из глаз текли чёрные слёзы.

— ...больно, — прохрипел он. — ...помнить... больно... забыть... не могу... Юки...

— Забыть хочешь? — Хамона хмыкнула. — Легко. Иди к Вратам, нырни поглубже, через час забудешь не только дочь, но и как дышать. Только тогда ты станешь настоящей тварью. Будешь жрать людей, плодить тоску. Хочешь?

Демон замотал головой. Три руки вцепились в собственные волосы, раздирая кожу.

— ...не хочу... не могу... помоги...

— Я тебе не целитель, — отрезала Хамона. — Я кондитер. Еду печь умею, людей лечить не умею.

Она затянулась, выдохнула дым прямо в морду демону. Тот даже не поморщился — просто стоял и смотрел на неё глазами, полными боли.

— Ладно, — вдруг сказала Хамона. — Жди здесь.

Она развернулась и ушла вглубь кондитерской. Демон остался стоять, вцепившись руками в подоконник, боясь пошевелиться.

Через пять минут Хамона вернулась. В руках у неё была маленькая коробочка, перевязанная бечёвкой. Она сунула её прямо в трёхпалую ладонь демона.

— Держи. Эклер с заварным кремом и карамелью. По моему особому рецепту. Съешь, когда будешь готов вспомнить всё до конца. Или не готов. Твои проблемы. Только учти: если сдохнешь, твоя дочь будет полы мыть бесплатно всё лето. Нечестно выйдет.

Демон смотрел на коробочку. Коробочка была маленькой, хрупкой, совершенно не подходящей для трёхметрового монстра с тремя руками.

— ...почему? — прохрипел он. — ... помогаешь?

Хамона затянулась, затушила сигарету о косяк, сплюнула в темноту.

— Потому что ты вчера стекло не разбил. А тот придурок разбил. И вообще, достали вы со своими страданиями. Идите, страдайте в другом месте. У меня безе подгорает.

Она захлопнула раму, задвинула щеколду и ушла в пекарню, громко матерясь на тему того, что дураков и демонов на её голову стало слишком много.

Демон остался стоять в тумане, прижимая коробочку к груди. Чёрные слёзы капали на бечёвку.

Он не уходил до самого рассвета.

Пустая коробочка

06:00.

Кондитерская «Сато». Утро.

Юки пришла ровно в шесть, как было велено. Она была бледная, невыспавшаяся, но сжимала в руках тряпку, найденную неизвестно где.

Хамона уже возилась с тестом. Во рту сигарета, на плече тавро, на лице — выражение глубокой ненависти ко всему живому.

— Явилась, — констатировала она. — Ведро в углу, вода в колодце. Тащи.

Юки кивнула и побежала.

У порога она остановилась. На земле, прямо под разбитым окном, лежала пустая коробочка из-под эклера. Бечёвка была аккуратно сложена рядом.

Потом подняла голову и посмотрела на окно кондитерской, где Хамона, матерясь сквозь зубы, месила тесто и орала на весь квартал:

— Юки, твою мать, где вода?! Я тут одна, что ли, работать должна?!

Девочка улыбнулась. Спрятала записку за пазуху, под рваную куртку, и побежала к колодцу.

---

В этот же день, 14:30.

Кондитерская «Сато». Разгар рабочего дня.

Народу было — яблоку негде упасть.

За столиками сидели охотники, вернувшиеся с вылазки, старухи, сплетничающие о соседях, и даже один важный господин из самого Центрального квартала — приехал, говорят, специально за карамельными крендельками.

Хамона носилась между печью и прилавком, как угорелая. Во рту — сигарета, на плече — тавро (раскалённое), в глазах — желание убивать.

— Тебе чего? — рявкнула она на важного господина.

Тот аж поперхнулся чаем.

— Я... я бы хотел...

— Быстро говори, у меня времени нет.

— Крендельки с карамелью, дюжину, если можно...

— Нельзя. Десять штук максимум. Одному человеку больше десяти не продаю.

— Но почему?!

— Потому что я так сказала. Бери десять и вали, не задерживай очередь.

Важный господин покраснел, открыл рот, чтобы возмутиться, встретился взглядом с красными глазами Хамоны — и закрыл рот. Быстро взял десять крендельков, бросил на прилавок деньги и ретировался.

Следующим был мужик в рваном плаще, с огромным шрамом через всё лицо. Он положил на прилавок мешочек с монетами и мрачно уставился на Хамону.

— Мне то самое, — сказал он. — Которое для воспоминаний.

Хамона даже не повернула головы.

— Вчера опять нажрался?

— Не твоё дело. Давай пирожное.

— Не дам.

— Что значит «не дам»? Я заплачу!

— Слушай сюда, морда битая. — Хамона обернулась и ткнула в него тавром, как указкой. — Ты в прошлый раз сожрал моё пирожное, три дня просидел в углу и рыдал, вспоминая жену. Потом две недели ходил и пытался помириться с её призраком. У тебя крыша поедет окончательно. Иди лучше суп свари.

Мужик заскрипел зубами, но спорить не решился. Убрал мешочек, отошёл в сторону и просто купил обычный коржик без начинки.

— Вот так-то лучше, — буркнула Хамона.

Юки, которая как раз тащила новое ведро воды, смотрела на это всё круглыми глазами.

— Госпожа Сато, — шепнула она, проходя мимо, — а почему вы ему не дали? Он же просил.

— Потому что, — Хамона ловко выбила сигарету о край стола и прикурила новую, — мои пирожные не игрушки. Ты даёшь человеку кусочек счастья, а он может не выдержать. Этот придурок уже раз не выдержал. Второй раз может вообще в окно сигануть. Я за такие вещи ответственность несу.

Юки задумалась.

— А мне вы дали...

— Разница есть.

Юки кивнула и пошла мыть полы.

Аллергия на сантименты

21:00.

Кондитерская закрывается.

Хамона стояла у порога, курила и смотрела на заходящее солнце — редкое зрелище в туманном Кибо-гаока.

Юки, закончив с уборкой, сидела на табуретке и болтала ногами.

— Госпожа Сато, — вдруг спросила она, — а вы почему здесь живёте? Ведь в Центральном квартале безопаснее.

Хамона хмыкнула.

— А кто меня туда пустит, мелкая? Я безродная. Ни рода, ни денег, ни связей. Только печка да тавро.

— Но вы же печёте так, что никто больше не умеет! Вас бы все хотели видеть!

— Дура ты ещё, — беззлобно сказала Хамона. — Люди не любят тех, кто умеет делать то, чего они не умеют. Они боятся. Им проще думать, что я ведьма или демон в человеческом обличье. А я просто кондитер.

Юки замолчала, переваривая.

— А... а демоны вас правда боятся?

— Не знаю. — Хамона затянулась. — Может, боятся. Может, просто уважают за то, что я не швыряю в них камнями и не ору. Мы с ними вроде как по одну сторону баррикад.

— В смысле?

— В том смысле, что они тоже люди. Бывшие. И я тоже не подарок. Так что мы похожи.

В этот момент с улицы донесся шорох. Хамона повернула голову.

В тумане стояла знакомая трёхрукая фигура.

— Опять ты? — устало спросила Хамона. — Чего тебе?

Демон шагнул вперёд. В одной из трёх рук он держал... маленький букетик полевых цветов. Смятый, жалкий, но настоящий.

— ...спасибо, — прохрипел он.

И положил цветы на подоконник.

Юки ахнула, закрыла рот руками.

Хамона посмотрела на цветы, потом на демона, потом снова на цветы.

— Ты... — начала она, но вдруг замолчала.

Демон медленно, очень медленно, начал меняться. Трёхрукая тень словно сжималась, таяла, и через минуту на том же месте стоял обычный мужчина лет сорока. Уставший, осунувшийся, в рваной одежде, но живой. Человек.

— Папа! — вскрикнула Юки и бросилась к нему.

Он подхватил её на руки, прижал к себе и заплакал. Плакал громко, навзрыд, как ребёнок.

Хамона смотрела на них, докуривала сигарету, и молчала.

Потом повернулась, зашла в кондитерскую, взяла со стола два свежих эклера, вышла обратно и сунула их в свободные руки Такеши.

— Жрите, — буркнула она. — Оба. А завтра с утра — работать. Мне нужны крепкие руки, окно чинить. Юки одна не справится.

Такеши поднял на неё заплаканные глаза.

— Госпожа... я... как я могу отблагодарить...

— Работай, — отрезала Хамона. — И цветы больше не тащи. У меня аллергия на сантименты.

Она развернулась и ушла внутрь, громко хлопнув дверью.

Юки и Такеши остались стоять в тумане, обнявшись, с эклерами в руках.

— Папа, — шептала Юки, — папа, ты вернулся...

— Вернулся, дочка. Прости меня. Прости.

В окне кондитерской зажёгся свет. Хамона стояла у печи, месила тесто для завтрашнего дня, и, кажется, даже не курила.

Впервые за долгое время.

Заманчивое предложение?

Кондитерская «Сато». Утро после чудес.

Запах свежей сдобы плыл по улице Разбитых Фонарей, нагло смешиваясь с туманом и вытесняя запах сырости и отчаяния. Хамона уже час как возилась с тестом, во рту дымилась первая сигарета, тавро мерно постукивало по краю противня, выравнивая коржики.

Юки старательно драила полы, то и дело косясь на отца. Такеши сидел в углу на табуретке, всё ещё бледный, но живой, и чинил разбитое окно. Руки у него слегка дрожали, но держали молоток уверенно.

— Левее бери, — буркнула Хамона, не оборачиваясь. — Щель останется — ветер будет печь студить.

— Понял, госпожа Сато, — виновато отозвался Такеши.

— И не называй меня госпожой. Я тебе не аристократка. Сато просто.

— Да, Сато-сан.

— Тоже не то. Ладно, забивай уже.

Юхи хихикнула в тряпку.

В этот момент дверь кондитерской распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель.

На пороге стояли они.

Пятеро. В кожаных плащах с металлическими вставками, при оружии, при деньгах — судя по качеству амуниции. И один взгляд на них говорил: «Мы тут главные, подвиньтесь».

Впереди — женщина. Лет тридцати с небольшим, короткие чёрные волосы, шрам через левую бровь, холодные серые глаза. На поясе — два меча, на спине — арбалет. Командир «Чёрных лис».

— Сато Хамона? — спросила она тоном, не терпящим возражений.

Хамона даже не повернулась.

— Занята. Выходите, заходите с той стороны, где очередь.

— Здесь нет очереди.

— Значит, будете стоять, пока не появится.

Юки вжала голову в плечи и попыталась стать незаметной. Такеши медленно отложил молоток.

Один из охотников — здоровенный детина с татуировками на шее — шагнул вперёд, явно намереваясь навести порядок.

— Слышь, ты, пекарша...

— Я кондитер, — оборвала Хамона, резко разворачиваясь. Тавро на плече качнулось, красные глаза полыхнули. — А ты, детина, если ещё раз шагнёшь в мою сторону без спросу, я тебе этим тавром по шее въеду. У меня тесто подходит, не нервируй.

Детина замер. Командирша усмехнулась уголком губ.

— Рёта, — позвала она, не оборачиваясь. — Это та самая?

Из-за спин охотников вынырнул знакомый силуэт. Рёта — тот самый парень, который вчера разбил стекло и клянчил эклеры. Сегодня он выглядел почти прилично: плащ застёгнут, волосы приглажены, даже цветок какой-то дурацкий в петлице торчит.

— Да, командир Аяка, — отрапортовал он. — Это она. Сато Хамона. Лучший кондитер в Кибо-гаока. А может, и во всём секторе.

Аяка окинула Хамону оценивающим взглядом. Та стояла, опершись на тавро как на посох, в другой руке дымилась сигарета, фартук в муке, на лице — выражение «только попробуйте достать».

— Сато-сан, — Аяка говорила спокойно, деловито, — меня зовут Аяка Катасэ, я командир отряда «Чёрные лисы». Мы работаем в секторе уже три года, и за это время потеряли семерых.

— Соболезную, — равнодушно сказала Хамона. — Мне-то что?

— Ваша выпечка, — продолжила Аяка, проигнорировав тон. — Мы знаем, что она делает с людьми. С демонами. Нам нужно то, что поможет бойцам держать голову ясной во время рейдов. Боевой паёк с вашим... эффектом.

— Я не военнопоставщик, — Хамона затянулась, выпустила дым в сторону охотников. — Я кондитерская. Кофе, чай, пирожные. Людям. Живым. Которые могут за них заплатить и не тыкать в меня оружием.

— Мы заплатим. Хорошо заплатим. — Аяка кивнула, и один из охотников выложил на прилавок тяжёлый мешочек. Звякнуло внушительно.

Юки ахнула. Такеши присвистнул.

Хамона даже не посмотрела на деньги.

— Слушай сюда, командир. — Она ткнула тавром в сторону мешочка. — Убери это. Я не продаю выпечку оптом. Не делаю «боевые пайки». Мои пирожные — не оружие. Это еда. Для души. А то, что вы предлагаете, — ваши проблемы.

— Мы не хотим использовать их как оружие, — терпеливо объяснила Аяка. — Мы хотим, чтобы наши люди возвращались с рейдов людьми. Вы видели, что происходит с теми, кто долго торчит у Врат. Туман съедает память. Стирает эмоции. Мои бойцы превращаются в овощей. А ваши пирожные возвращают воспоминания. Нам нужно это.

— Вам нужно, — Хамона покачала головой, — чтобы я взяла на себя ответственность за ваши головы. А если кто-то сожрёт моё пирожное и не выдержит? Если кинется с обрыва от нахлынувшего счастья? Вы тогда скажете — это Сато виновата, это её стряпня. Нет уж. Свои проблемы решайте сами.

Рёта сделал шаг вперёд.

— Сато-сан, — сказал он, и голос его звучал непривычно серьёзно, без вчерашнего нытья. — Я вчера видел, как вы помогли той девочке. И её отцу. Вы не равнодушны. Просто притворяетесь.

Хамона медленно перевела на него взгляд. Красные глаза сузились.

— Ты, — сказала она. — Стеклоразбиватель. Ты ещё здесь?

— Я... — Рёта смутился, но не отступил. — Я просто хочу сказать, что мы не чужие. Мы тоже люди. Мы тоже теряем близких. И если есть шанс, что ваша выпечка поможет кому-то не свихнуться...

— Ты в мою выпечку влюбился, что ли? — перебила Хамона. — Вчера клянчил, сегодня расхваливаешь. Иди, проветрись.

— Я не в выпечку, — брякнул Рёта и тут же залился краской до корней волос.

Тишина повисла в кондитерской такая, что слышно было, как подходит тесто.

Аяка медленно подняла бровь. Здоровенный детина с татуировками поперхнулся воздухом. Юки замерла с тряпкой в руках. Такеши сделал вид, что очень занят оконной рамой.

Хамона моргнула. Раз. Два.

— Ты... — начала она, но, видимо, даже её богатый словарный запас не нашёл нужного слова.

Надоедливый охотник

11:45.

Кондитерская «Сато». Затишье перед бурей.

Хамона как раз выкладывала свежие эклеры на витрину (новую, временную, из фанеры), когда дверь снова скрипнула.

— Кого принесло?!, — бросила она, не оборачиваясь.

— Это я, — раздался знакомый голос. — Я по личному вопросу.

Хамона обернулась. На пороге стоял Рёта. Один. Без отряда. Без оружия. С самым несчастным видом, какой только можно вообразить.

— Ты издеваешься? — спросила Хамона.

— Я извиниться пришёл, — выпалил он. — За то, что ляпнул. Я не хотел вас смущать. То есть я не то чтобы... короче, я дурак.

— Это я уже поняла.

— Можно я просто куплю эклер? Обычный? И уйду?

Хамона смерила его взглядом. Потом вздохнула, достала сигарету, прикурила.

— Деньги есть?

— Есть.

— Давай.

Рёта протянул монеты. Хамона взяла, кинула в ящик, сунула ему в руки эклер.

— Всё. Иди.

Рёта не уходил. Стоял, переминался с ноги на ногу, смотрел на эклер, потом на Хамону, потом снова на эклер.

— Чего тебе ещё?

— Сато-сан... можно спросить?

— Нельзя.

— А я всё равно спрошу. — Он набрал воздуха. — Вы замужем?

Хамона подавилась дымом.

Юки, которая мыла посуду на кухне, выронила тарелку. Тарелка разбилась. Юки замерла.

Хамона медленно выдохнула. Очень медленно.

— Слушай сюда, стеклоразбиватель. — Она шагнула к нему, и тавро на плече угрожающе качнулось. — Я старше тебя. Я выше тебя. Я злая, как сотня демонов. Я курю на кухне. Я матерюсь на клиентов. Я бью посуду, когда злюсь. Я ни разу в жизни не готовила ничего, кроме выпечки, потому что супы у меня горят. И ты спрашиваешь, замужем ли я?

— Ну да, — Рёта почему-то улыбнулся. — Спрашиваю.

— Идиот.

— Знаю.

— Вали отсюда.

— Уже ухожу. — Он развернулся, но на пороге остановился. — Сато-сан! Я завтра приду. За эклером.

— Не приходи!

— Приду! — И он выскочил за дверь, ловко увернувшись от табуретки, которая полетела ему вслед.

Хамона стояла посреди кондитерской, тяжело дыша. Табуретка валялась у порога. Юки боялась дышать.

— Госпожа Сато... — пискнула девочка. — Вы это... краснеете?

— Я злюсь! — рявкнула Хамона. — Это от злости! И убери тарелку, разбила тут!

Юки быстро закивала и нырнула под прилавок.

Такеши, который всё это время делал вид, что спит в углу, тихонько хмыкнул себе под нос.

— Тебе чего, папаша? — тут же окрысилась на него Хамона.

— Ничего, Сато-сан. Я просто... кашлянул.

— Кашляй тише.

17:20.

Хамона сидела на подоконнике, курила и смотрела в туман. Тавро лежало рядом. Настроение было — хуже некуда.

С одной стороны — охотники со своими деньгами и проблемами. С другой — этот придурок с эклером и дурацкими вопросами. С третьей — Юки и Такеши, которые теперь смотрели на неё как на святую, хотя она просто дала мужику шанс не сдохнуть.

— Сато-сан, — осторожно позвала Юки. — А можно спросить?

— Нельзя.

— А я спрошу. — Юки подошла ближе. — А почему вы не хотите ни с кем... ну это... дружить? Или... ну...

— Мелкая, ты в своём возрасте вообще должна думать о куклах, а не о моей личной жизни.

— У меня нет кукол.

Хамона замолчала. Посмотрела на девочку. На её рваную одежду, на цыпки на руках, на серьёзные глаза, которые видели слишком много для семи лет.

— Ладно, — вдруг сказала она. — Слушай сюда. Я не дружу с людьми, потому что люди дохнут. Или уходят. Или предают. У меня была... одна. Давно. Подруга. Мы вместе начинали. Она пекла, я пекла. Потом она решила, что хочет большего. Ушла в Центральный квартал. Сказала, что я её торможу. С тех пор я одна. И мне нормально.

Юки слушала, затаив дыхание.

— А тот дядя Рёта? Он в вас... ну...

— А этот дядя Рёта разбил мне стекло, а теперь пытается загладить випу странными способами. Завтра придёт — выгоню.

— А если не выгоните?

— Выгоню.

— А если не сможете?

Хамона посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты на что намекаешь, мелкая?

— Ни на что. — Юки улыбнулась и убежала мыть полы.

Хамона вздохнула, затушила сигарету, закурила новую.

Туман за окном сгущался. Где-то вдалеке выл демон.