Контракт на жизнь.

Пролог.

«Контракт на жизнь»
Пролог

Её звали Маргарет Браун — звучало так, будто мир заранее положил на плечи чужую легенду и сказал: «Держи. Не урони». В детстве это казалось смешным. В подростковом возрасте — раздражало. В сорок пять — стало удобной бронёй: короткая фамилия, крепкое имя, без сюсюканья и кружев.
— Мэгги, ты опять без шапки? — кричала соседка по лестничной клетке, когда в декабре Маргарет выбегала из дома с мокрыми волосами и каской под мышкой.
— В моей работе шапка мешает думать, — отвечала она и, не оглядываясь, шлёпала по ступенькам вниз, распихивая по карманам перчатки, ключи и вечную пачку мятных леденцов, которые спасали от офисного кофе и чужих разговоров.
Её работа пахла пылью, железом, камнем и солнцем. Не ароматами в магазинах, не чужими духами в лифте и не ванилью «как у нормальных женщин». Камень пахнет честно: сухо, резко, чуть горько. Пыль въедается в ресницы, на губах остаётся вкус земли, а под ногтями — серое упрямство пород. Именно за это Маргарет любила поле. Там никто не строил из себя приличного. Там нельзя было «казаться». Можно было только быть.
Она работала геодезисткой — и не «с милой улыбкой на фоне природы», как на рекламных буклетах, а по-настоящему: приборы, тренога, отвесы, карты, координаты, съёмка, расчёты, отчёты, бесконечная проверка того, что другие «и так примерно знают». В мире, где все считают себя умнее, геодезист — тот, кто приходит и говорит: «Нет, ребята. Здесь не “примерно”. Здесь вот так. И если вы ошибётесь на метр — вы потеряете миллион».
Миллионы она считала не хуже мужчин в дорогих костюмах. Просто эти мужчины предпочитали думать, что женщина с грязью на ботинках не умеет считать. Маргарет их не переубеждала — это было слишком долго и скучно. Она просто делала работу, а потом смотрела, как они моргают, обнаружив, что «эта грубоватая Мэгги» нашла ошибку в проекте, который они уже успели презентовать инвесторам.
— Вы уверены? — спрашивал очередной менеджер, вытягивая шею так, будто искал на ней отсутствие диплома.
— Я уверена, что у вас красивый галстук, — говорила Маргарет, не отрываясь от карты. — А ещё я уверена, что если вы будете бурить здесь, то вода уйдёт в пустоту, а вы — в суд. Выбирайте по вкусу.
Она могла бы быть милее. Иногда даже хотелось. Но жизнь научила её одной простой вещи: если ты начинаешь «быть милой», тебя тут же назначают удобной. Удобной для чужих решений, чужих планов, чужих «не переживай, мы сами разберёмся». Маргарет не была удобной. Она была точной.
В её квартире на пятом этаже старого дома в Денвере всегда было прохладно: окна выходили на север, и солнце заглядывало туда только по большим праздникам. Маргарет говорила, что это «идеально для сохранности мозга». На самом деле ей просто нравилась эта честная прохлада — как полевая работа. У неё не было лишних подушек, не было бесконечных милых вещей «для уюта». У неё были полки с картами, коробки с инструментами, аккуратная стойка с книгами по геологии и землеустройству, и один-единственный предмет, который выбивался из всей её строгой системы — маленькая медная статуэтка: женщина в старомодной шляпе, с поднятым подбородком.
Ей подарили эту статуэтку лет десять назад, когда Маргарет впервые выиграла грант на исследование старых шахтных зон и водных рисков в Колорадо. Коллега, старый ирландец с хриплым смехом, сказал тогда:
— Молли Браун бы тобой гордилась.
Маргарет усмехнулась и поставила статуэтку на подоконник. Молли Браун… «Непотопляемая». Та самая, настоящая, легендарная. Маргарет знала о ней — конечно. Все в Колорадо знали. Её показывали в музеях, о ней писали статьи, её именем называли благотворительные вечера. Но Маргарет никогда не была фанаткой. У неё не было привычки влюбляться в мифы. Она уважала поступки. И подозрительно относилась к красивым историям — особенно тем, где слишком гладко.
Её собственная жизнь гладкой не была.
Она вышла замуж в тридцать один — не от большой любви, а от вполне взрослой, спокойной надежды: «может быть, с ним получится дом». Муж был хорошим человеком. Вежливым. Добрым. С правильными словами и правильными привычками. Он умел разогревать ужин и говорить «ты молодец». Но он не умел жить рядом с женщиной, которая не просит разрешения быть собой.
Сначала он называл её «моя сильная». Потом — «моя упрямая». Потом — «ты всегда всё решаешь сама». А потом в их доме поселилась тишина, которая громче любой ссоры: он перестал спрашивать, она перестала объяснять.
Детей не случилось. Врачи говорили что-то про гормоны, про стресс, про «вам бы поменьше работать». Маргарет слушала и думала: «Спасибо, капитан очевидность». Ей хотелось детей. По-честному. Не как «надо», а как «хочу». Но жизнь не выдала ей этот билет. Или выдала, но с пометкой мелким шрифтом, который никто не читает.
Через пять лет брака они развелись тихо, без скандалов. Просто однажды муж сказал:
— Мне кажется, ты меня не любишь.
Маргарет посмотрела на него и ответила честно:
— Я тебя уважала. Я пыталась. Я… я не умею быть в браке, где я должна уменьшиться, чтобы тебе стало удобнее.
Он ушёл, забрав свои книги и пару коробок. Она осталась с пустым шкафом и ощущением, что проиграла что-то важное, но даже не понимает — что именно. Плакать не хотелось. Хотелось работать.
Работа спасала. Работа не предавала. Работа была проста: есть задача — реши. Есть ошибка — найди. Есть риск — посчитай. Люди могли быть мерзкими, проекты — тупыми, начальство — жадным, но геометрия оставалась геометрией. Камень оставался камнем.
И всё же в сорок пять Маргарет вдруг поймала себя на странной мысли: она живёт так, будто всё время кому-то что-то доказывает. Бывшему мужу? Коллегам? Матери? Самой себе? Это было смешно. И грустно.
Той зимой она вела проект по оценке старого участка — заброшенная зона, где когда-то были шахты, а теперь инвесторы хотели «экологичный коттеджный посёлок с видом на горы». Маргарет приехала на место, посмотрела на склон, на трещины в земле, на старые выработки, которые никто не удосужился нормально закрыть, и сказала:
— Здесь нельзя строить. Здесь земля проседает. Здесь вода уходит в пустоты. Здесь вы получите не коттеджи, а красивую братскую могилу с видом на горы.
Инвестор — мужчина с отбелённой улыбкой — рассмеялся:
— Мисс Браун, вы драматизируете. У нас всё рассчитано.
Маргарет кивнула, достала планшет, показала карту и спокойно сказала:
— У вас рассчитано желание заработать. А грунт — нет. Хотите — я подпишу отказ. Хотите — я подпишу отчёт. Но подпись будет означать, что я согласна с тем, что вы отправите туда людей. А я, знаете ли, не люблю трупы. Они плохо влияют на настроение.
Инвестор перестал улыбаться. Начальство позвонило вечером и спросило очень мягко, очень деликатно, очень мерзко:
— Маргарет, может, вы могли бы… чуть смягчить формулировки?
Маргарет сняла ботинки, посмотрела на свои пыльные носки и сказала:
— Я могу смягчить только подушку. Формулировки — нет.
После этого её «вежливо отстранили» от проекта. Формально — отпуск. Неформально — наказание. Маргарет сидела в своей прохладной квартире, смотрела на статуэтку в шляпе и думала, что устала. Не от работы. От вечного чувства, что ты воюешь. Даже когда просто говоришь правду.
Она могла бы уехать куда-нибудь. «Отдохнуть». Смешное слово. Маргарет не умела отдыхать. Но ей вдруг захотелось сменить картинку — не ради красивых фото, а ради того, чтобы мозг снова почувствовал себя живым.
Египет всплыл в голове неожиданно: песок, камень, древняя геометрия, которая пережила все империи. Она купила билет импульсивно, как делают только две категории людей: подростки и очень уставшие взрослые. Маргарет относилась ко второй категории.
В аэропорту она стояла с рюкзаком, в котором было всё самое нужное: документы, деньги, аптечка, блокнот, карандаши, маленький компас, наушники и — зачем-то — старая бумажная карта Колорадо, которую она любила за честные линии. В очереди перед ней болтали две женщины о романах и детях, за спиной мужчина обсуждал биржу. Маргарет слушала и думала, что у всех людей есть какие-то «нормальные» темы. И только у неё — всегда земля, риск, выживание, цифры.
— Вы летите одна? — неожиданно спросила женщина рядом, улыбаясь так, будто искренне сочувствовала одиночеству.
Маргарет подняла бровь.
— Нет, — сухо сказала она. — Со мной летит мой характер. Он занимает два места и требует отдельного питания.
Женщина моргнула и замолчала.
В самолёте Маргарет долго не могла уснуть. Она смотрела в иллюминатор на тёмное небо и вдруг поймала себя на странной, почти детской мысли: «А если всё могло бы быть иначе?» Не «если бы я выбрала другого мужа» — это слишком просто. А иначе — глубже. Если бы жизнь дала ей не просто другой поворот, а возможность прожить себя по-другому. Не быть всё время солдатом на посту. Не быть вечной «сильной». Быть просто… женщиной. С домом. С морем. С тёплыми вечерами. С человеком рядом, который не боится её силы.
Маргарет фыркнула сама себе.
— Мечтай, Мэгги. Тебе не пять лет.
Она закрыла глаза, но сон не приходил. В голове вдруг всплыла та самая статуэтка — женщина в шляпе, с поднятым подбородком. Молли Браун. Непотопляемая. Легенда, которую сделали красивой.
«Интересно, — подумала Маргарет, — она вообще хотела быть легендой? Или просто делала, что должна?»
Сон пришёл резко, как удар по затылку.
А дальше всё случилось так быстро и так неправильно, что мозг не успел выбрать реакцию.
Жар. Тяжесть. Ткань, которая стягивает грудь. Чужой запах — пудра, розовая вода, что-то сладкое и терпкое, как старые духи. Гул голосов за дверью. Стук каблуков. Женский смех. И нервный, высокий шёпот:
— Маргарет, ты готова? Священник уже ждёт… Господи, да ты белая как полотно!
Маргарет открыла глаза — и увидела не потолок самолёта и не свою прохладную комнату.
Она увидела зеркало в резной раме. Свет от лампы. И своё лицо — чужое и одновременно странно знакомое: моложе, мягче, свежее. Рыжеватые пряди, уложенные аккуратно. Глаза — те же, серо-зелёные, только без усталой тени прожитых лет. На ней было платье. Белое. Тяжёлое. С кружевом.
Маргарет медленно вдохнула — и почувствовала, как корсет сжимает рёбра так, будто кто-то решил проверить её на прочность.
— Так, — сказала она вслух, хрипло, чужим голосом. — Либо я умерла… либо кто-то очень криво пошутил.
За дверью наступила тишина.
А потом — радостное, ничего не подозревающее:
— Маргарет? Ты что там бормочешь? Не волнуйся, всё будет прекрасно!
Маргарет посмотрела на своё отражение, на чужие кольца на пальцах, на тонкую шею с ниткой жемчуга и неожиданно, совершенно не по-женски, очень по-своему, выдохнула:
— Ну здравствуй, жизнь. Давай попробуем по-взрослому. Только учти: со мной просто не будет.

Глава 1.

Глава 1

В которой Маргарет понимает, что это не сон, и впервые решает, что жизнь — предмет для торга
Первое, что она почувствовала, было давление.
Не страх — именно давление, физическое, неприятное, чужое. Воздух не входил в грудь свободно, словно кто-то заранее решил, сколько ей сегодня позволено дышать. Маргарет попыталась вдохнуть глубже — и тут же резко выдохнула, скривившись. Рёбра протестующе заныли, грудь сдавило, живот втянуло так, будто она весь день держала планку.
— Чёрт… — вырвалось у неё хрипло.
Голос был не совсем её. Чуть выше, мягче, моложе — но с той же сухой ноткой раздражения, которую она узнала бы из тысячи.
Маргарет открыла глаза.
Не потолок её квартиры. Не самолёт. Не больничная палата.
Потолок был низкий, с деревянными балками, аккуратно выбеленными, лампа — стеклянная, на цепочке, дающая тёплый, чуть желтоватый свет. В воздухе пахло не кондиционером и не пылью — мылом, крахмалом, цветочной водой и чем-то сладким, приторным, старомодным.
Она медленно повернула голову — и увидела зеркало.
Большое, в резной раме, с потемневшим от времени серебром по краю. В отражении на неё смотрела женщина лет тридцати — тридцати пяти. Рыжеватые волосы уложены волнами, кожа гладкая, светлая, глаза… глаза были её. Серо-зелёные, внимательные, цепкие. Только без привычной усталой тени.
Маргарет уставилась на отражение и не сразу поняла, что она в платье.
Белом. Тяжёлом. С кружевом, вышивкой, корсетом, который и был источником того самого давления. Платье сидело безупречно — слишком безупречно для сна, галлюцинации или чужой фантазии.
— Так, — сказала она медленно, проверяя голос, — либо я умерла… либо это очень дорогой розыгрыш.
Дверь в комнату распахнулась без стука.
— Маргарет! — воскликнула женщина лет сорока, в строгом тёмном платье, с гладко зачёсанными волосами. — Ты ещё не готова? Господи, девочка, да ты бледная как простыня! Священник уже ждёт, гости собрались, твой отец…
Отец.
Слово ударило неожиданно сильно. Маргарет сглотнула и почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло — не паника, нет. Сборка. Та самая внутренняя, рабочая, когда эмоции отходят на второй план.
— Мне нужно… — она сделала паузу, — воды.
— Конечно, конечно! — женщина всплеснула руками. — Ты так волновалась всю ночь. Это нормально, перед свадьбой все волнуются.
Свадьбой.
Маргарет медленно опустила взгляд — и увидела на своих руках кольца. Тонкие, аккуратные. Ногти ухоженные, без сколов, кожа мягкая. Не её руки. Но движения — её. Мозг принял информацию, как принимает новые данные с прибора: без истерики, с холодным интересом.
— Оставьте меня на минуту, — сказала она твёрдо.
Женщина замялась.
— Но…
Маргарет подняла глаза — и посмотрела так, как смотрела на инвесторов, пытавшихся уговорить её подписать фальшивый отчёт.
— На минуту.
Женщина кивнула и вышла, плотно закрыв дверь.
Маргарет осталась одна.
Она подошла к окну. За стеклом был город, не похожий ни на один современный: деревянные дома, пыльная улица, повозки, люди в одежде, которую она видела разве что в музеях. Мужчины в жилетах и шляпах, женщины в длинных юбках, никаких машин, никаких проводов, никаких рекламных щитов.
— Так… — выдохнула она. — Это не XXI век.
Она огляделась — и увидела на столе газету.
Руки слегка дрожали — не от страха, от адреналина. Маргарет развернула лист, пробежала глазами по крупному заголовку, по шрифту, по языку — английский, старый, формулировки медленные, обстоятельные.
Дата ударила, как пощёчина.
September, 1886.
1886 год.
Колорадо.
Маргарет медленно опустилась на стул.
— Хорошо, — сказала она вслух, очень спокойно. — Значит, это не сон. Это не бред. Это… перенос. Или как там это теперь называется.
Она закрыла глаза на секунду — и тут же открыла. Истерики не было. Было дело.
Первое: она взрослая женщина.
Второе: она в прошлом.
Третье: она не знает, почему.
Четвёртое: если она будет вести себя как идиотка — её быстро спишут в «нервные».
Маргарет встала, подошла к зеркалу ближе, изучая лицо, тело, осанку. Женщина была ухоженной, не бедной, но и не аристократкой. Плечи — узкие, талия подчёркнута, кожа чистая. Она выглядела… живой.
— Ладно, — пробормотала Маргарет. — Кто бы ты ни была… придётся пожить.
Она огляделась внимательнее — и заметила дверь, приоткрытую в соседнюю комнату. Там, судя по всему, был кабинет. Маргарет осторожно прошла туда, чувствуя, как платье мешает шагам, как корсет ограничивает движения. Непривычно, неприятно — но терпимо.
В кабинете пахло бумагой, чернилами и табаком. Стол был завален документами, на стене — карта.
Маргарет замерла.
Это была карта Колорадо. С обозначениями шахтных районов, рек, склонов, разломов. Старый вариант, но… читаемый. Очень даже читаемый.
Сердце ударило быстрее.
Она подошла ближе, скользя взглядом по линиям. Пальцы сами потянулись к знакомым очертаниям. Геология не меняется быстро. Камень помнит.
— Вот здесь… — прошептала она. — А вот тут… нет, не здесь… чуть южнее…
Мысль вспыхнула резко и ясно, как вспышка на солнце.
Здесь было золото.
Она не знала точной даты открытия. Не знала, кто именно нашёл жилу. Но она знала место. Примерно. По рельефу, по изгибу реки, по линии пород.
Маргарет отпрянула от карты, словно её обожгло.
— Стоп, — сказала она себе. — Не сейчас. Сначала выжить. Потом — думать.
В дверь снова постучали.
— Маргарет, — раздался мужской голос. Глубокий, уверенный. — Ты готова?
Она повернулась.
В дверях стоял мужчина лет тридцати. Высокий, тёмноволосый, в аккуратном костюме. Он смотрел на неё с теплом и лёгким волнением. Он был влюблён. Это было видно сразу — по глазам, по улыбке, по тому, как он держался.
Маргарет смотрела на него — и чувствовала странную двойственность. Женщина, чьё тело она заняла, любила этого человека. Она — нет. Но он был… надёжен. И это было важно.
— Почти, — ответила она. — Джеймс, верно?
Он рассмеялся.
— Ты меня пугаешь. Конечно, Джеймс. Или Джим, как тебе нравится.
— Джеймс, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Скажи… ты говорил вчера, что думаешь купить землю под дом?
Он удивлённо поднял брови.
— Да, но… Маргарет, сейчас не время для разговоров о земле.
Она шагнула к нему, глядя прямо в глаза.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Сейчас — самое время.
Он замялся.
— Деньги… свадебные деньги… их не так много. Мы не богаты.
— Именно поэтому, — перебила она. — Если мы их сейчас раздадим, у нас не будет ничего. А если вложим — будет выбор.
Он смотрел на неё с растущим недоумением.
— Ты предлагаешь…
— Я предлагаю контракт, — сказала Маргарет спокойно. — Деловой. Мы вкладываем все свадебные деньги. Я беру на себя выбор земли. Вся прибыль — пополам. Пятьдесят на пятьдесят.
Он рассмеялся — коротко, нервно.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Маргарет, ты в свадебном платье.
— Тем более, — отрезала она. — Значит, запомнится.
Он смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Ради шутки. Идём. Но если ты ошибёшься…
Маргарет улыбнулась — впервые за всё утро. Хищно.
— Я не ошибаюсь.
О золоте она не сказала ни слова.
Пока.