Контракт на любовь.

Глава первая.

Так, села, наконец, с книгой. Бережно разгладила пальцами корешок, пахнущий типографской краской и старой бумагой. Только успела вчитаться в первые строки, погрузиться в чужой, обещающий покой мир...

— Ась! — голос из спальни, резкий, пронзительный, будто стеклом по стеклу. Не оклик, а укол.

Вздохнула неслышно. Закрыла книгу, не теряя строки пальцем. «Сейчас, мам!» — откликнулась уже на ходу, привычно, уже стирая с лица досаду, заменяя ее настороженным вниманием.

Вера Степановна сидела на краю кровати, ссутулившись. Лицо было землистым, пепельным, будто из него накануне вынесли весь свет. Руки, жилистые и беспокойные, комкали край одеяла.

— Что-то... опять нехорошо, — выдохнула она, не глядя на дочь. Голос был тонкий, с хрипотцой. — Вот тут... давит. И в глазах туман.

Ася присела рядом, на корточки. Взяла ее холодную руку в свои, стала медленно, ритмично разминать пальцы, сустав за суставом. Движения были отточены, автоматичны, как ритуал.

— Дыши, мам. Ровно. Вдох-выдох. Таблетки под язык положила?

— Положила, — кивнула Вера Степановна, морщась от привкуса. Глаза ее, обычно такие острые, сейчас были мутными и где-то далеко. — Страшно, Асенька. Опять этот приступ... Будто внутри все сжимается, холодом обдает. И сердце — колотится, колотится, не успокаивается.

— Ничего, — тихо говорила Ася, продолжая массировать. Следила за каждым изменением в лице матери, за дрожью в уголках губ. — Пройдет. Сейчас полегчает. Дыши со мной: раз-два. Раз-два.

В комнате пахло лекарствами, настойкой валерианы и тишиной, густой, как кисель. За окном мерно капало с карниза. Минуты тянулись, резиновые. Ася чувствовала, как под ее пальцами напряжение в руке матери понемногу, миллиметр за миллиметром, начинает отпускать. Дыхание из рваного, поверхностного стало глубже, с присвистом на вдохе.

Вера Степановна медленно откинулась на подушку, глаза прикрыла.

— Да... вроде... отступает, — прошептала она, и в голосе появилась усталая, измотанная гладь. — Отходит. Спасибо, дочка. Иди, иди, не сиди над старой каргой. Читай свою книжку.

Ася постояла еще мгновение, убедилась, что цвет лица порозовел, хоть и чуть, а руки уже не дрожат. Поправила одеяло.

— Позовешь, если что. Я в соседней.

— Позову, — беззвучно пошевелила губами мать, уже почти во сне.

Ася вернулась в комнату. Книга лежала там, где ее оставили, на столе, рядом с замершей чашкой чая. Она села, снова открыла ее на той же странице. Но слова теперь плыли перед глазами, не цепляясь за сознание. В ушах еще стояло это тяжелое, свистящее дыхание, а в пальцах помнился холодный, костлявый изгиб материнской ладони.

Ася вернулась в свою комнату, прикрыла за собой дверь, но не до конца, оставив щель — на случай, если позовут снова. Она села в кресло, старое, с протертыми подлокотниками и впадиной в сиденье, точно повторяющей форму ее тела за долгие годы. Взяла книгу, разгладила страницу. Книга пахла. Не просто старым переплетом, а чем-то еще: библиотечной пылью, чужими пальцами, которые ее листали, временем, которое откладывалось на бумаге тонким, невидимым налетом.

Роман о какой-то небывалой любви. Так и было написано в аннотации на задней обложке: «История небывалой, всепоглощающей страсти, разворачивающаяся на фоне бурных исторических событий». Ася фыркнула про себя, когда покупала в букинисте на остановке, за сто рублей. «Небывалая». Все любви в книгах были небывалыми. А в жизни… В жизни были мамины приступы, холодные руки, свистящее дыхание в тишине спальни. Была учеба на заочном, потому что на очное не потянуть, нужно быть рядом. Была работа уборщицей в офисе по утрам, до учебы, когда пустые коридоры пахли ночным моющим средством и остывшим кофе. Где тут место для «небывалости»? Да и не хотелось, честно говоря, этой бури. Хотелось тишины. Просто тишины, без этого фонового тревожного гула, который жил в ушах постоянно, как шум в морской раковине.

Она попыталась читать. Героиня, тонкая, как тростник, с глазами цвета морской волны (так и было написано — «цвета морской волны»), стояла на балконе старинной виллы, и ветер трепал ее шелковистые (конечно же, шелковистые) локоны. Герой, суровый, с грубыми манерами и благородным сердцем, смотрел на нее из-под нахмуренных бровей. Ася ловила себя на том, что глаза скользят по строчкам, но смысл не цепляется, утекает, как вода сквозь пальцы. В голове вместо итальянской виллы (действие, как она успела понять, происходило где-то под Неаполем) стоял образ маминого лица, пепельного, с капельками пота на верхней губе. Этот образ был живым, объемным, он перекрывал собой все шелковистые локоны и глаза цвета морской волны.

Она отложила книгу на стол, потянулась, хрустнув позвонками. Чай в чашке остыл, на поверхности образовалась маслянистая пленка. Выпить это было уже невозможно. Ася поднялась, подошла к окну. Их квартира была на третьем этаже пятиэтажки, сталинской постройки, с толстыми стенами и высокими потолками. Окно выходило во двор-колодец, заставленный машинами, с покосившимися сарайками и голыми, чахлыми деревцами, которые каждую весну пытались зеленеть, задыхаясь в выхлопных газах и тени от соседнего дома.

Двор был пуст. Час дня, люди на работе, дети в школе. Собака, соседский двортерьер Шарик, рыжая, лохматая туша, лежала на крыльце подъезда, растекшись на солнце. Потом Шарик поднял голову, насторожил уши. Из-за угла дома, со стороны улицы, показалась фигура.

Лерка. Подруга. Соседка снизу, с первого этажа.

Лерка возвращалась с учебы. Шла не спеша, волоча за собой, как хвост, огромный, раздувшийся от учебников и тетрадей рюкзак. Она была в ярко-розовых спортивных штанах, в огромной, по колено, черной худи с капюшоном, накинутом на голову поверх наушников. Из-под капюшона выбивались рыжеватые пряди, не то крашеные, не то выгоревшие. В руках она держала пачку сигарет и что-то доедала на ходу, судя по движениям — пирожок или сосиску в тесте из ларька у метро.

Ася наблюдала, как Лерка, не глядя по сторонам, шлепая кроссовками по асфальту, подошла к подъезду. Остановилась около Шарика, что-то ему буркнула. Собака вильнула хвостом, ткнулась мордой в ее кроссовок. Лерка порылась в кармане худи, вытащила какой-то обрывок, сунула Шарику. Тот с жадностью проглотил. Затем Лерка задрала голову, взгляд ее уперся прямо в окно Аси. Увидела ее. Лицо Лерки, широкое, скуластое, с насмешливым, всегда чуть прищуренным взглядом, расплылось в ухмылке. Она помахала рукой, на которой болталась пачка сигарет.