Контракт на поцелуй

Глава 1. Пожар в ленте

Телефон завибрировал так, будто пытался выбраться из ладони. Алина держала его на ребре пальцев, как что-то заразное: не прижимать к коже, не давать себя прожечь.

На экране уже не было «доброе утро». Там были цифры.

#Громов
#Скандал
#Отмена

И красная полоска «срочно», которую приложения лепили на новости с тем же рвением, с каким аптекарь клеит «яд».

В метро пахло мокрой шерстью и чужой усталостью. Пальто впитывали снег и тащили его внутрь, как улики. Кто-то рядом жевал мятную жвачку, и это было почти оскорбительно: в мире, где горит лента, у тебя хватает времени на мяту.

Алина пролистнула первый заголовок, второй, третий. Руки действовали отдельно от головы, механически. Она училась этому годами: сначала движение, потом чувство. Если наоборот, тебя накроет.

Видео запускалось с задержкой. Кружок загрузки крутился, как насмешка, и в этот момент экран вспыхнул лицом мужчины на ступенях какого-то здания. Камера дрожала, звук был резкий, как дешёвые наушники.

Он говорил коротко. Не оправдывался. Не улыбался. Слова падали в микрофоны, как монеты в железный таз: громко, беспощадно, без музыки. У него почти не было «для людей» в мимике, только привычка держать линию, даже когда линию уже режут ножом.

Потом пошёл второй фрагмент. Уже без лица, только голос, будто выдрали из чужого телефона. Чья-то запись. Слишком интимная, чтобы быть случайной. Слишком чистая, чтобы быть честной.

Алина выключила. Не потому что «неприятно». Потому что данных уже хватало, чтобы понять схему.

Первый закон кризиса: скандал редко случается внезапно. Он случается вовремя.

Телефон снова дёрнулся. На этот раз не новости.

Полина Селезнёва:

Где ты.

Без знака вопроса. Без смайлика. Как повестка.

Алина посмотрела на своё отражение в тёмном стекле вагона. Ровное лицо. Губы не расползлись, глаза не заспались. Никакой паники, никаких «пожалуйста». Только аккуратная женщина, которой, если верить отражению, вообще всё равно.

Она нажала «ответить», но вместо букв на секунду увидела другое: как пальцы сжимаются на телефоне сильнее нормы. Ногти чуть белеют. Резинка на запястье давит. Она машинально потянула её, отпустила. Щелчок резинки был тихий, но в голове прозвучал громко: соберись.

Еду. Пять минут, написала она.

Вышла из метро, и воздух ударил влажной прохладой, как мокрая ладонь по щеке. Москва утром была серой, но деловой: люди шли быстро, будто скорость заменяет смысл. На тротуаре хлюпало, машины полировали лужи. У входа в бизнес-центр охранник улыбался всем одинаково, как кассир: автоматизированное дружелюбие без следов человека.

В лифте Алина поймала взгляд мужчины в костюме, который тоже держал телефон. Он читал те же заголовки. Не смотрел на неё, но губы у него были сжаты так, будто он лично виноват.

Этаж агентства встретил привычным запахом: кофе, принтерная пыль и чужие духи, которые пытались пахнуть «успехом». На рецепции мигала лампа. Девочка-администратор с пустыми глазами держала гарнитуру и одновременно печатала и жевала, будто её мозг делили в аренду.

Алина не успела повесить пальто. Её уже перехватила Лера Капустина, та самая коллега, у которой всегда идеальная укладка и голос, как у ведущей утреннего шоу: бодро, даже когда вокруг трупы.

Лера шагнула ближе и шепнула так, будто это была тайна века:

– Ты видела?

Алина подняла взгляд. В Лере было слишком много жизни для такого утра. Это раздражало.

– Нет, Лер. Я ехала в метро с таким интернетом, что это считается «без». С голубями, влажными пальто и надеждой на светлое будущее.

Лера моргнула, сарказм дошёл не сразу, а потом она засмеялась слишком громко. Смех отскочил от стеклянных перегородок и вернулся обратно, как бумеранг.

– У нас кризисная. Полина в ярости. Все в ярости. Даже Миша из дизайна в ярости, а он обычно в состоянии медитации.

Это было правдой. Миша из дизайна всегда выглядел так, будто ему пообещали, что реальность скоро закончится.

Из открытой переговорки уже слышались голоса. Не разговор, а «оперативка» с этим особым тембром: люди говорят не друг с другом, а поверх друг друга, чтобы успеть занять место на лодке.

Алина прошла внутрь.

Кризисная комната агентства была устроена как аквариум: прозрачные стены, чтобы все видели, как ты тонешь. На столе стояли ноутбуки, чашки, распечатки. Бумаги лежали как снег, только без красоты.

На экране телевизора в углу шли новости. Ведущая улыбалась в камеру так, будто читала прогноз погоды, а не чужую катастрофу. Подпись внизу экрана: «Скандал вокруг венчурного предпринимателя Артёма Громова: новые подробности».

У окна стояла Полина Селезнёва.

Полина всегда выглядела так, будто даже воздух вокруг неё подписал NDA. Тонкая, прямая, с идеально гладкими волосами и глазами, в которых не было ни одной лишней эмоции. Она держала чашку кофе, но не пила. Просто держала. Как символ. Как доказательство контроля.

Глава 2. «Человек, который ненавидит пиар»

Папка Полины была неудобной. Не по весу, по ощущению. Как будто внутрь положили не распечатки, а ответственность в чистом виде. Алина держала её под мышкой и следила, чтобы пальцы не сжались лишний раз, будто она цепляется.

На улице моросило. Не дождь, а состояние воздуха, когда вода уже в нём есть, просто ещё не решила, кем стать. У входа в бизнес-центр лужи лежали гладко, как стекло, и охранник, открывая турникет, смотрел не на лица, а на пропуска. Внутри было всегда одно и то же: стерильная температура, кофе из автомата и слишком чистые полы, по которым слышно каждый шаг. Здесь звуки не тонули, здесь их фиксировали.

На стойке ресепшена висела табличка «улыбайтесь». Алина усмехнулась про себя. В таких местах, если улыбаешься без причины, тебя либо принимают за продавца, либо за опасного.

Лифт приехал сразу. Тихий, вылизанный, как дорогая ложь. Внутри пахло металлом и чьими-то духами, которые старались быть нейтральными, но не умели. Алина нажала нужный этаж и посмотрела на своё отражение в зеркальной стенке: волосы в порядке, губы нормального цвета, взгляд не плавает. Всё ровно. Почти безупречно.

Только пальцы, пока лифт поднимался, невольно перебирали край папки, проверяя, настоящая ли она. Бумага была шероховатая, «серьёзная». Такая, которая не про красоту, а про правила.

На этаже Громова не было вывесок. Ни «ГРОМОВ КАПИТАЛ», ни логотипов. Только дверь, охрана и вежливая тишина, в которой голос сам по себе падает на полтона ниже, даже если ненавидишь шёпот.

Охранник попросил паспорт.

Алина протянула.

Он посмотрел на фотографию. Потом на неё. Потом снова на фотографию. И сделал то, что умеют все охранники мира: задержал паузу ровно настолько, чтобы напомнить, где здесь власть.

— К кому? — спросил он.

— К Артёму Громову, — сказала Алина. И имя прозвучало как ключ, который ещё не факт что подходит к замку.

Охранник кивнул, что-то набрал, и через секунду в стеклянной перегородке сбоку загорелся зелёный огонёк. Турникет щёлкнул сухо, без радости. Алина прошла, и этот щелчок захотелось запомнить. Точку входа.

В приёмной было тихо. Не «никого нет», а «никто не имеет права шуметь». Светлые стены, строгая мебель, воздух как протокол. На столике стояла ваза с чем-то зелёным, слишком живым для такого места. Листья выглядели так, будто их мыли в перчатках.

За столом сидел мужчина. Лет двадцать пять, максимум тридцать. Белая рубашка, рукава закатаны идеально ровно, как будто высоту манжет мерили линейкой. Часы без блеска. Глаза спокойные, но не расслабленные.

Он поднялся.

— Алина Ветрова? — произнёс он, и фамилия прозвучала как проверка.

— Да.

— Саша Руденко. Проходите. — Он говорил мягко, но внутри этой мягкости жила выученная экономия: ни лишнего слова, ни лишнего взгляда.

Он показал на коридор.

Алина пошла за ним и заметила, как ковёр гасит шаги. Здесь даже звук обуви был под контролем.

— Он… в курсе? — спросила она, когда коридор сделал поворот. Вопрос был простой, но за ним стояло другое: он вообще согласился на меня?

Саша не улыбнулся. Только чуть плотнее сжал губы.

— Он в курсе всего, что ему нужно знать. И ваш визит в списке.

То есть: да, вас пустят. Нет, ничего не объясню.

Они остановились у двери без таблички. Саша постучал один раз. Не робко, не настойчиво. Ровно настолько, чтобы обозначить присутствие. Потом открыл.

Кабинет был большой, но не демонстративный. Никаких золотых ручек, никаких кожаных кресел «смотрите, сколько денег». Стекло, дерево, металл. На столе минимум вещей: ноутбук, несколько папок, стакан воды и ручка. Ручка лежала параллельно краю стола, как будто её выстроили по линейке. Это было не про педантичность. Это было про привычку: мир должен стоять ровно.

За окном город был серый и мокрый. Небо висело низко, как потолок в маленькой кухне.

Артём Громов стоял у окна спиной. Руки в карманах, плечи расслаблены ровно настолько, чтобы расслабленность выглядела выбором, а не усталостью.

Саша тихо сказал:

— Артём.

Громов повернулся.

И первое, что почувствовала Алина, было не «внешность». Плотность взгляда. Он смотрел на неё так, будто оценивает не лицо, а слабые места. И делал это без стыда, без спешки, как человек, которому можно.

— Это вы, — сказал он.

Не «здравствуйте». Не «проходите». «Это вы». Констатация, как отметка в деле.

Алина удержала улыбку на нужной высоте. Не дружелюбную, не холодную. Нейтральную.

— Это я.

Саша остался у двери. Не как помощник, как свидетелЬ.

Громов прошёл к столу и сел не сразу. Сначала взял стакан, сделал глоток. Медленно. Спокойно. Как будто у него есть время, а у мира нет.

Потом сел.

— Садитесь, — сказал он.

Алина села напротив, поставив папку Полины на стол аккуратно, край к краю. Привычка. Он это увидел. Она увидела, что он это увидел: взгляд на долю секунды опустился на папку и вернулся к её лицу.

Глава 3. «Диагноз: утечка»

Коридор обратно оказался тише, чем должен был быть. Не потому что люди не разговаривали, а потому что здесь разговоры не задерживались в воздухе. Они падали в ковёр и исчезали, как будто у здания была память, но не было терпения.

Саша шёл рядом, чуть позади, оставляя ей пространство, которое на деле было темпом. Он не оглядывался и не ускорялся. Просто двигался точно, как человек, привыкший мерить время не минутами, а тем, сколько решений успеешь принять до следующей катастрофы.

Алина держала папку под мышкой, но мысли держали её сильнее. В голове было несколько слоёв: ровный, неприятно спокойный голос Громова; фраза «это будет сделка»; и пауза перед словом «роль», в которой, если быть честной, было слишком много давления для обычной деловой встречи.

Она не дала этому слою вылезти наружу. Не сейчас. Сначала схема.

Саша открыл дверь переговорной, маленькой, без окон. Серые стены в ткани, гладкий стол, почти без отражений. Здесь пахло офисом: пластик, бумага и воздух кондиционера, который всегда чуть суше нормы.

— Мария сейчас подойдёт, — сказал он, закрывая дверь так тихо, что это тоже выглядело навыком. — Она просила не ждать её в коридоре.

— Потому что коридор может подслушать? — спросила Алина.

Саша уголком рта обозначил улыбку. Не «смешно», а «понимаю».

— Коридор ничего не делает бесплатно, — ответил он. — Здесь даже тишина работает.

Алина положила папку на стол и раскрыла. Бумаги шуршали громче, чем следовало, хотя она делала это аккуратно. В таких комнатах любой звук звучит как признание.

Она вытащила таймлайн, пробежала взглядом цифры, названия каналов, часы публикаций. Привычка: сначала скелет, потом мышцы. Сначала хронология, потом мотивы.

Телефон лежал рядом экраном вниз. Не потому что «не отвлекаться». Потому что экран вверх сегодня означал: готовься, тебя будут бить уведомлениями.

Саша сел напротив. Положил на стол тонкий планшет.

— Это всё, что могу дать без Марии, — сказал он. — Первичная нарезка, метаданные по файлу, список, у кого был доступ. Оригинал на внутреннем сервере, вы увидите его только через защищённый просмотр.

— «У кого был доступ» — это всегда список людей, которых потом будут винить, — заметила Алина.

— Да, — спокойно сказал Саша. — И список людей, которые умеют винить так, что не видно их рук.

Резинка на запястье снова давила. Алина терпеть не могла, что она вообще есть, но резинка была полезная. Она напоминала: ты можешь держать себя в руках физически. Иногда этого хватает, чтобы не сорваться на лишнюю интонацию.

Дверь открылась без стука.

Вошла Мария Дёмина.

У Марии была походка человека, который никогда не спешит и никогда не опаздывает. В руках тонкая папка и металлическая печать в чехле, будто она принесла не канцелярию, а оружие. Никаких ярких деталей. Светлый костюм, короткие ногти, волосы убраны. Взгляд ровный, пустой на поверхности. Такая пустота появляется у людей, привыкших к чужим истерикам.

Мария посмотрела на Алину как на документ: есть ли подпись, есть ли печать, есть ли основания.

— Ветрова, — сказала она вместо приветствия. Голос сухой. — Вы хотите доступ. Я хочу, чтобы вы не создали нам второй кризис, пока мы тушим первый.

— Я тоже хочу, чтобы кризис был один, — ответила Алина. — Два одновременно плохо ложатся в KPI.

Саша едва заметно двинул плечом. У него это было почти смехом.

Мария не улыбнулась. Но на секунду задержала взгляд на Алине, как будто отметила: чувство меры есть. Уже неплохо.

— Сначала бумага, — сказала Мария и положила на стол листы. — Соглашение о неразглашении. Расширенное. С санкциями. С пунктами «даже если вам кажется, что вы никому не рассказали».

Алина взяла листы. Бумага плотная, гладкая. Слова на ней были не про доверие. Слова были про страх.

Она читала быстро, но без суеты. Глаза бежали по строкам, пальцы задерживались на спорных местах. Мария следила за пальцами, не за лицом. Правильная привычка: лицо может лгать, пальцы обычно честнее.

— «Запрещается хранение копий на личных устройствах». «Запрещается обсуждение с третьими лицами…» — вслух прочитала Алина. — Это стандартно.

— Здесь нет стандартного, — сказала Мария. — Здесь есть «если вы ошибётесь, будет дорого». И дорого не вам одной.

Алина подняла взгляд.

— Вы думаете, я ошибусь?

Мария чуть наклонила голову.

— Я думаю, вы уверены, что не ошибётесь. Это хуже.

Саша кашлянул, будто напоминая: люди всё-таки в комнате, а не на ринге.

Алина медленно подписала. Ручка скользнула по бумаге мягко, без скрипа. Подпись вышла аккуратной, без лишней красоты. Она протянула лист Марии.

Мария вынула печать.

Металл холодно блеснул, и Алина поймала себя на странной мысли: печать тяжелее, чем кажется. Берёшь её в руку и сразу понимаешь, почему люди так любят «оформить». Формальности иногда дают ощущение власти, даже когда власть не у тебя.