Контракт с Изгоем

Глава 1

Вы когда-нибудь замечали: человек, у которого нет выбора, перестаёт бояться?

Я стояла на пороге особняка, который в городе называли не иначе как «Логово». Трёхэтажный монстр из чёрного стекла и бетона, окружённый высоченным забором, прятался в сосновом бору на «местной Рублёвке», как её называли жители нашего города. Часы на приборной панели моего старенького «Пежо» показывали 21:58. Я приехала на двадцать минут раньше и всё это время сидела в машине, сжимая руль и глядя на стальные ворота с гербом в виде взбешённого волка.

Всё, что я знала о Леониде Морозове, умещалось в короткую, но ёмкую характеристику, которую вчера выдал мой дядя, главный бухгалтер нашего реабилитационного центра: «Сволочь редкостная. Скупает всё, до чего дотянется. И ты же слышала, что там с его женой случилось? С балкона выпала. Третий этаж. Суд сказал — самоубийство. Только кто ж в это поверит? У неё ребёнок маленький оставался, такие с собой не кончают. Ты к нему не суйся, Тая. Я сам поеду. Тут мужик должен разбираться».

Но дядя Игорь был отцом троих детей. Если Морозов в припадке гнева решит выкинуть переговорщика в окно, пусть это буду лучше я.

Я поправила воротник скромного шерстяного пальто, единственного приличного в моём гардеробе. Под ним была та же одежда, что и днём в клинике: водолазка и удобные брюки. Жеманные платья и каблуки были не про меня. Я врач-реабилитолог. Моё оружие — руки и голос.

Въехать на территорию частной резиденции сходу не вышло. Пришлось назвать секретный код, продиктованный вчера сухим женским голосом, и предъявить паспорт в будке охраны. КПП напоминал пункт пропуска на режимном объекте. Двое ребят в чёрной форме проверили даже донышко моей машины на наличие «сюрпризов».

К парадному входу я подходила пешком, оставив машину на гостевой стоянке. Гранитные ступени, подсвеченные снизу, блестели после дождя. В чёрном полированном камне отражался месяц. Я поймала себя на мысли, что подниматься по этим ступеням, на которые когда-то упала насмерть женщина, жутковато. Я невольно подняла голову, разглядывая балкон на третьем этаже. Там горел свет. Интересно, он специально оставил эту комнату жилой? Или ему всё равно?

Дверь открылась прежде, чем я коснулась звонка.

— Мещерина? — на пороге стоял мужчина лет сорока пяти в безупречном сером костюме, с лицом человека, привыкшего решать чужие проблемы, но при этом оставаться в тени. — Проходите. Леонид Андреевич ждёт.

Секретаря звали Марк. Он провёл меня через холл, где эхо моих шагов терялось где-то под высоким потолком. Везде было чисто и холодно. Ничего лишнего. Ни одной картины на стенах. Ни одной живой души, кроме нас.

Я ожидала, что меня проведут в кабинет или гостиную. Но Марк остановился у массивной двери, ведущей, судя по звукам, в бассейн.

— Подождите здесь, — кивнул он на кожаный диван у стены. — Леонид Андреевич освободится через несколько минут.

Я села. Минуты тянулись. Я прокручивала в голове речь, которую репетировала всю дорогу. «Леонид Андреевич, мы понимаем, что аренда повышена согласно рыночным условиям. Но наша клиника — благотворительная. Мы существуем на пожертвования. Всё, что зарабатываем, уходит на новое оборудование для детей с ДЦП и аутизмом...» Звучало жалко даже для меня самой.

Прошло пятнадцать минут. Из-за двери бассейна доносились ритмичные всплески воды и чьи-то тяжёлые вздохи. Затем всё стихло.

Дверь распахнулась.

В проёме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с мокрыми тёмными волосами, зачёсанными назад. На нём были только чёрные плавательные шорты, и я на мгновение растерялась, увидев столько открытой кожи. Тело у него было... опасное. Не культуристические горы мышц, а сухая, жилистая мощь хищника. Через левое плечо шёл тонкий белый шрам, похожий на след от удара ножом.

Взгляд зацепился за него сам собой. Врачебная привычка — оценивать повреждения. Удар пришёлся сверху вниз, под ключицу. Сантиметр в сторону — и задета подключичная артерия. Ещё пара сантиметров — лёгкое. Кто-то очень хотел его убить.

Но главным были глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, они смотрели на меня с ледяным безразличием. Он вытер голову полотенцем, бросил его на руки подоспевшему Марку и только потом поднял на меня взгляд.

— Вы кто? — голос низкий, с хрипотцой, словно он только что отдышался после заплыва. В нём не было ни злости, ни приветствия. Полное безразличие.

— Таисия Мещерина, — я встала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы договаривались. По поводу аренды...

— А, — он коротко кивнул, словно вспомнил о существовании мухи, которую надо прихлопнуть. — Мещерина. Идите за мной.

Он развернулся и пошёл босиком по мраморному полу, даже не оглядываясь, следую ли я за ним. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. Мокрые следы его ступней оставались на камне, и я глупо смотрела на них, пытаясь унять колотящееся сердце.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в комнату, которая больше напоминала спа-салон, чем жилое помещение. Там было тепло, пахло хвоей и эвкалиптом. Он прошёл вглубь, встал у панорамного окна, выходящего в тёмный лес, и накинул на плечи белый махровый халат. Только после этого он обернулся и, наконец, соизволил жестом указать мне на кресло.

Я села. Оно оказалось слишком глубоким и мягким, я чувствовала себя в нём маленькой и неловкой. Он же остался стоять, возвышаясь надо мной. Классический приём доминирования. Я работала с трудными подростками и знала эту тактику.

— Слушаю, — сказал он, затягивая пояс халата.

— Леонид Андреевич, — начала я, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Я представляю реабилитационный центр «Мещерин». Мы арендуем здание на улице...

— Я знаю, где находится это здание, — перебил он. — Я теперь его владелец. И что?

— Новый договор аренды, который вы нам прислали... сумма в пять раз превышает предыдущую.

— Ну и? — он приподнял одну бровь. В его взгляде не было ни намёка на сочувствие. Скорее скука.

Глава 2

Всю ночь мне снились волки.

Они кружили вокруг моего старенького «Пежо», скалили жёлтые клыки, били хвостами по машине. Я жала на газ, но машина не двигалась, а волков становилось всё больше, и их глаза были красными.

Проснулась я в семь утра с колотящимся сердцем и твёрдым убеждением, что сегодня скажу «нет».

К чёрту эту авантюру. К чёрту Морозова с его ледяными глазами и таинственными намёками. Я врач, а не авантюристка. Пусть дядя Игорь сам разбирается с арендой. Пусть клинику закрывают. Я найду другую работу, буду ходить по вызовам, собирать деньги на оборудование через благотворительные фонды.

Ровно в десять под окнами раздался тихий автомобильный гудок.

Я выглянула в окно. У подъезда стоял чёрный «Мерседес». Рядом с ним, прислонившись к капоту, ждал Марк в своём неизменном сером костюме. Он посмотрел прямо на моё окно, будто знал, что я наблюдаю, и вежливо кивнул.

Джинсы, свитер, тёплое пальто. Никаких платьев и каблуков. Я спустилась через пять минут.

— Доброе утро, Таисия Сергеевна, — Марк открыл передо мной заднюю дверь. — Хорошо спали?

— Ужасно, — честно ответила я, садясь в салон. — А вы?

— Я не сплю, — усмехнулся он. — Работа такая.

Машина плавно тронулась. За окном проплывал серый ноябрьский город, лужи, слякоть, люди в очереди на остановках. А я ехала в «Логово» к человеку, которого все боялись.

Я уставилась на слякоть за окном и думала о дяде Игоре, который лишится работы, об аппарате ИВЛ, который мы так и не купили, о бабушке, которая привела ко мне внука-аутиста и заплатила последние пятьсот рублей. Рациональный мозг спорил с ночным кошмаром. И рациональный мозг пока выигрывал.

— Марк, — спросила я, когда мы выехали на «Рублёвку». — А вы давно у него работаете?

— Десять лет.

— И как он... нормальный?

Марк глянул на меня в зеркало заднего вида. В его взгляде мелькнуло что-то странное. То ли предостережение, то ли насмешка.

— Сложный вопрос. Я до сих пор не решил.

Больше я не спрашивала.

В особняке сегодня было по-другому. Вчера здесь царил стерильный холод, а сегодня, несмотря на ту же идеальную чистоту, воздух казался напряжённым, будто перед грозой.

Марк провёл меня в кабинет на втором этаже. Массивная дверь из тёмного дерева, никаких опознавательных знаков. Внутри были огромный стол, кожаные кресла, стены, увешанные дипломами и фотографиями каких-то строек. И ни одного семейного снимка.

Морозов сидел за столом. Сегодня он был в идеальном тёмно-синем костюме, белоснежной рубашке, тёмные волосы уложены. Перед ним лежала стопка документов.

— Садитесь, — кивнул он на кресло.

Я села. Он задержался на мне глазами несколько секунд, и я снова почувствовала этот взгляд — рентгеновский, сканирующий, оценивающий.

— Спасибо, что приехали, — неожиданно сказал он.

— У меня не было выбора, — ответила я честно.

— Выбор есть всегда, — возразил он. — Просто иногда цена одного выбора выше, чем другого.

Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать. Потом откинулся в кресле и посмотрел куда-то в сторону, за окно.

— У меня есть дочь семи лет Алиса. Полтора года назад она потеряла мать. С тех пор она не говорит. Я таскал её по лучшим клиникам мира. Швейцария, Германия, Израиль. Светила разводили руками и брали деньги. Результат — ноль. Она закрылась, и похоже, её это устраивает.

Я молчала, чувствуя, как внутри закипает профессиональный интерес. Перед глазами встали дети из моей клиники — аутисты, мутисты, те, кто смотрит на мир сквозь стеклянную стену. Я знала этот взгляд. И знала, сколько сил нужно, чтобы его пробить.

Он подвинул ко мне папку.

— Прочтите.

Я открыла. Внутри были документы. Исковое заявление от Корсаковых Ильи и Ренаты — родителей Елизаветы, его умершей жены. Документы из органов опеки. Ходатайство о временной передаче ребёнка.

Я вчитывалась и чувствовала, как холодеет внутри. Они обвиняли Морозова в «асоциальном образе жизни», «затворничестве», «неспособности обеспечить нормальную социализацию ребёнка». И главное — «моральной нестабильности, ставящей под угрозу психическое здоровье внучки».

— Они хотят забрать вашу дочь, — выдохнула я, поднимая глаза.

— Они хотят меня уничтожить, — поправил Морозов. — Алиса — просто инструмент. Способ добраться до меня.

— Но в документах всё выглядит... логично, — осторожно произнесла я. — Вы действительно живёте затворником. У вас нет близких. Ребёнок не говорит полтора года. Суд может...

— Суд может встать на их сторону, — перебил он. — Если я не докажу, что способен обеспечить Алисе нормальную жизнь. Семью. Мать.

Последнее слово он произнёс с нажимом, и его взгляд впился в меня.

— И что вы хотите от меня? — спросила я прямо.

— Чтобы вы стали моей фиктивной женой, — кивнул он. — А для Алисы — другом. Насколько сможете.

— Фиктивная жена? — я моргнула, думая, что ослышалась. — Вы серьёзно?

Он пододвинул ко мне ещё один документ — проект брачного контракта.

— Год. Вы живёте в моём доме. Занимаетесь Алисой как реабилитолог. Сопровождаете меня на мероприятиях, где нужно появляться с супругой. Ведёте хозяйство, если хотите, или не ведёте. У нас есть персонал. Главное — присутствие.

— А взамен?

— Ваша клиника получает здание и землю в безвозмездное пользование. Никакой аренды. Никаких долгов. Я финансирую закупку любого оборудования, которое вы сочтёте необходимым. Любые тренажёры, любые расходники, любые зарплаты. Всё, что нужно.

Я переваривала услышанное, не находя слов.

— А через год?

— Через год, если суд оставит Алису мне, мы разъедемся. Вы получите здание клиники в полную собственность. Дарственная будет оформлена сразу после решения суда.

— А если суд решит не в вашу пользу?

— Мне плевать на здание, если не будет Алисы. Оно мне станет напоминанием о провале. Пусть лучше достанется тому, кто пытался помочь.