Контракт с Легионом

Пролог

Ни шепот первоисточника, ни познание умиротворяющих свойств цветков анчара не отвратили людей и оборотней от войн. Восемнадцать веков они делили земли Старого Света, сдвигая, нарушая и заново утверждая границы Альманнена, Гэллии и Киджиза, объединялись против тигров Тай-Валлей, заключали и разрывали временные союзы. В девятнадцатом веке, опираясь на достижения техники, люди начали завоевывать Жаркий Свет — пересечение океана перестало зависеть от прихоти ветра, а артиллерия помогала уничтожать коренных оборотней.

К началу двадцатого века расходы на колониальные войны стали вызывать недовольство граждан. Призывники не хотели погибать за океаном, офицеры и генералы, получавшие огромные заработные платы, заботились только о собственном благополучии и с трудом подавляли восстания на завоеванных территориях — об экспансии не было и речи. Гэллия продолжала укреплять свои позиции в Берберии, где обнаружились алмазные россыпи, а войска Альманнена, покинувшие большинство фортов, из последних сил обороняли кусочек побережья, контролируя несколько портов Сегала.

Поражение в колониальной войне заставило короля Альманнена Карла Седьмого обратить взоры к традиционному врагу — соседу-Киджизу. Этому в немалой степени способствовали беженцы-волки, кипевшие ненавистью к покинутой родине. В храмах Дха-Ахада звучали речи о возмездии и возврате исконных земель — поддерживаемые дружным хором голосов и яростным волчьим воем.

Мария Фредерика фон Нортхейлинген, дочь герцога Отто Нортхейлингенского и досточтимой Герты Дальберг, призывов к войне с Киджизом не одобряла. Она служила Дха-Ахаду с детства, со дня плетения первого исцеляющего браслета. Опоясалась в восемнадцать лет, закончив курс плетения исцеляющих браслетов, и к двадцати годам укрепилась в мысли, что и люди, и оборотни утратили чистоту намерений. Слишком много жадности в помыслах, слишком много надежд на попутную выгоду. Она всем сердцем сочувствовала беженцам, утешала, одаряла браслетами, сплетенными из утаенных лозинок. Выслушивала, ужасалась, плакала, обнимая волков и позволяя слезам впитаться в шерсть. Знала, что смена династии киджизских правителей принесла волкам много горя — воинские части оборотней остались верны присяге и получили в награду бомбардировку ипритом. Знала, что в Киджизе Храмы Двух Ликов начали стирать с лица земли, а плантации анчара корчевали или выжигали. Скорбела об уничтоженных волчьих родах, но оставалась тверда в своем мнении: «Нельзя думать о мести. Нужно строить новый дом, благодарить Дха-Ахада за мирную жизнь. Война превратит континент в кладбище, анчар перестанет цвести — бутоны не завяжутся, лишая паству милости».

Эту крайне непопулярную точку зрения Мария озвучила вслух возле двойной статуи и первоисточника. После того, как в Альманнене объявили всеобщую мобилизацию. Она сделала это по зову сердца, испугавшись всеобщего ликования — содрогнувшись от торжествующих криков, предвидя реки крови. Ее не разорвали на куски только из-за уважения к служителям Дха-Ахада, укоренившегося в волчьих сердцах. Реакция кенобиарха была стремительной: болтливую целительницу-плетельщицу взяли под стражу и препроводили в светскую тюрьму по обвинению в государственной измене.

Следователь — верующий человек, не желавший наживать божественных неприятностей — нашел достойный выход из положения на следующий день. Задержанная сестра Мария была отконвоирована в родное герцогство, дело о государственной измене переквалифицировали на «умысел» и передали провинциальному дознавателю, порекомендовав изменить меру пресечения свободы на домашний арест.

С Марии, оглушенной стремительной переменой судьбы, сняли наручники на пороге отцовского особняка и строго-настрого запретили выходить на улицу. Она и не рвалась — не могла забыть лязгающих зубами волков, людей, швыряющих в нее мелкие камни, суровые лица конвоиров, не снисходящих до разговоров с предательницей. Жгла обида. Оборотни, несколько дней назад благодарившие ее за исцеление, встали на сторону толпы, приветствуя полицейских и наручники радостным воем, провожая ускользнувшую добычу разочарованным рычанием.

Пока она отлеживалась в ванной и отъедалась куриным супчиком под всхлипывания расстроенной матушки, отец развернул широкомасштабную кампанию по спасению миролюбивой доченьки. Он воспользовался тем, что Марию не лишили сана — дело еще не передали в храмовый суд, не решившись беспокоить предстоятеля такой мелочью — и, нажав на все возможные рычаги и кнопки, выбил место для обучения по обмену в гэллийской школе целителей. Приглашение оформили задним числом, сестру Марию внесли в список абитуриентов ускоренных курсов и одарили письмом о необходимости прибыть в кенобий Жанны де Кессе дю Вилль — крупнейший духовный центр Старого Света, объединявший мастерские, плантации анчара, образовательные заведения, вербовочный пункт Волчьего Легиона и приют для престарелых легионеров и инвалидов.

— Но я же под домашним арестом, — напомнила отцу Мария, прочитав письмо.

— Не проблема. Тебя вывезут, — отмахнулся тот. — Надо поторопиться. Война с Киджизом неизбежна. Твой старший брат командует смешанным полком, ему уже присылают планы наступления. Промедление обернется крупными неприятностями — как для тебя, так и для него. Тебя расстреляют по законам военного времени, а на его честь ляжет несмываемое пятно. Жаль, что ты выросла глупой идеалисткой. В двадцать лет пора понимать, что можно говорить вслух, а что нельзя.

Мария съежилась, тронула плетеный пояс. Ее накрыло лавиной знакомых чувств — дочерней благодарностью пополам с ощущением собственной никчемности. Род Нортхейлингенов гордился выдающимися мужами и дамами, внесшими свой вклад в историю Альманнена. Верные вассалы короны занимали видные места в армии, блистали на дипломатическом поприще, иногда — крайне редко — служили не королю, а Дха-Ахаду, и занимали высокие ступени в храмовой иерархии. Мария после опоясывания сосредоточилась на плетении браслетов и оберегов, исключив для себя возможность карьеры: сила играла в руках, ладони чесались без прикосновений к подготовленной лозе или шерсти. Редкий дар — она исцеляла прикосновением волчьи ожоги от ядовитого сока — служил благу оборотней. Для всей семьи, и отца в частности, умения Марии ничего не значили. Показное почтение к священнослужителям и целительницам не мешало им называть ее недотепой. Какой толк от сидения на задней скамье храма, если нет желания пробираться в передний ряд? Какая выгода от возни с покалеченными беженцами и отставными вояками?

Глава 1

Путешествие через страну запомнилось Марии тряской и бензиновой вонью. Она села на заднее сиденье в холщевике, сжимая в руках суму с пожитками, рабочим ножом и обрезками усов анчара, вымоченных в козьем молоке и грушевом соке — традиционной основе для исцеляющих браслетов. На выезде из города она чуть не потеряла сознание от страха: автомобиль долго стоял в пробке, дорожные полицейские с плохо скрываемой злостью открывали багажники и проверяли документы у водителей и пассажиров — как позже выяснилось, в эту ночь проводилась облава на торговцев нелегальным алкоголем.

Уютный мирок Марии рушился, погребая жизнь под обломками. Ей, привыкшей к тишине и покою кенобия, к негромким речам наставников, к уединению в мастерской и возне с лозой, каждый окрик и недовольный взгляд отзывался сердечной болью. Устав от однообразного пейзажа за окном, она попыталась почитать, но тряска мешала сосредотачиваться, и жизнеописание пророчицы Урсулы отправилось обратно в суму — до лучших времен.

Молчаливый водитель — волк-оборотень средних лет с военной выправкой — гнал машину на пределе дозволенной дорожными знаками скорости. Мелькали лесополосы, перепаханные осенние поля, деревеньки — то с покосившимися, то с ухоженными домами — стада коров, стога сена и горы сахарной свеклы возле хранилищ. Бессонная ночь дала о себе знать, и Мария задремала — чутко, открывая глаза, когда машину встряхивало на ухабах или дергало от торможения.

За поздним обедом в придорожной забегаловке она попробовала разговорить водителя — спросила, есть ли у него семья, не будет ли супруга недовольна тем, что он повез в дальнюю даль человеческую женщину. Волк коротко буркнул: «Я одинок» и на этом словесные излияния были закончены. Мария доела макароны с сыром и выпила чай, водитель расправился с двумя отбивными и заказал себе крепкий кофе. Усаживаясь в машину, он предупредил: «В десять вечера начнем искать ночлег. Вдоль трассы много отелей и мотелей, выберем что-то поприличнее, но не шикарное — незачем привлекать внимание. Границу пересечем утром. Не хочу попасть в какую-нибудь проверку на посту, лучше отдохнем и двинемся в путь на рассвете».

Подходящее место нашлось к полуночи. В небольшой гостинице были свободные номера, хозяйка, погремев посудой на кухне, подала им ужин. Волк быстро поел и пожелал Марии спокойной ночи. Она ответила ему: «Добрых снов» и некоторое время пила чай, глядя на дорогу, по которой мчались автомобили. Зачем они спешили, куда? А, впрочем, какая разница. Едут и едут. Лишь бы в полицию не доносили.

Она поднялась в свой номер — относительно чистый, с темными шторами на окнах — но забылась сном всего на пару часов, несмотря на длительное вынужденное бодрствование. Мешала ругань за стеной, непривычные запахи, желудок урчал — организму не понравились ни макароны с сыром, ни курица с баклажанами.

Наутро поездка продолжилась. Пограничный пост они миновали без осложнений и это некоторое время приободрило. Гэллийские дороги оказались более тряскими, и вскоре самочувствие Марии ухудшилось. Ее укачало, вдобавок она мучилась изжогой от растворимого кофе, выпитого в гостинице, но жаловаться и просить остановиться возле аптеки не хотела. Нужно потерпеть день, к вечеру они будут на месте, она войдет в кенобий Жанны и все изменится к лучшему.

Встреча с источником, прогулка по делянкам анчара — и неважно, что в сыром ноябре не осталось даже намека на осеннее цветение — разговоры с братьями и сестрами по вере, обсуждение искусства плетения, сравнение традиционных и привозных бусин. Это должно было успокоить встревоженную душу, помочь разобрать обломки старого мира, расчищая фундамент для будущего.

Позже она спрашивала себя, как бы она отреагировала, если бы Дха-Ахад одарил ее предвидением, показал ближайшее будущее? Поверила бы? Попыталась вернуться домой, сдаться властям или перейти на нелегальное положение? Или приняла судьбу, осмелившись взглянуть опасностям в лицо?

Ответа не было. Мария никогда не считала себя смелой. Она восхищалась силой и выносливостью волков, обузданной яростью, поставленной на службу отечества. Ей, тепличному цветку, не досталось истинной храбрости, только чистосердечное правдолюбие, подтолкнувшее к недозволенным речам.

«Ничего, — утешала себя она. — Всем хватит места у источника и под солнцем. И людям, и волкам. Мои ладони забирают боль, которую щедро раздают ловушки войны. Мы нужны друг другу. Этот путь проще одолеть плечом к плечу».

Они добрались до цели в темноте — долго стояли на трассе из-за крупной аварии. Кенобий Жанны встретил их высокой оградой с колючей проволокой, наглухо запертыми воротами и ворчанием недовольного привратника:

— Приходите утром. Ночью нельзя.

— Какая ночь? — возмутился волк-водитель. — Восемь вечера. Принимай целительницу в школу.

— Утром. После шести входа нет.

Водитель отступил. Некоторое время смотрел то на ворота, то на Марию. Поежился от порыва осеннего ветра и проговорил:

— Я сниму вам номер в гостинице и поеду домой. Переночуете, завтра отдадите документы примасу, он определит вас в школу. Мое задание выполнено. Я должен был доставить вас к воротам кенобия, и я это сделал.

Глава 2

Мария, вслушивающаяся в уличный шум — а вдруг сюда донесется голос источника? — кивнула и поблагодарила водителя, который так и не назвал своего имени. Это был самый приемлемый выход из положения. Штурмовать калитку кенобия было бесполезно, к чужакам со своим уставом не ходят. Ночевка в гостинице опасности не представляла — Мария пару раз ездила на обучение в соседние города и убедилась, что холщевик надежно охраняет ее от нескромных взглядов и дурных помыслов окружающих. Она владела гэлльским языком — плохо говорила, но понимала чужую речь. Если собеседник не сильно торопился и не глотал слова.

Водитель быстро отыскал подходящую гостиницу, принес ей из машины суму, убедился, что она взяла у портье ключ от номера, и был таков — умчался во тьму под натужный рев мотора. Мария отправилась на второй этаж, надеясь выспаться. Голова кружилась от двух почти бессонных ночей, к горлу подступала изжога от выпитого вместо ужина кофе, но идти в ресторан она не осмелилась, а заказать ужин в номер не догадалась. На ступеньке ее качнуло так, что она была вынуждена ухватиться за перила. Зеркало, расширявшее лестничную площадку, повторило движение, а после двух шагов заставило встретиться взглядом с собственным отражением.

Бурый холщевик помялся от долгого сидения в машине, висел неопрятными складками, обметая грязные края брюк и запылившиеся туфли. Волосы растрепались, под глазами появились темные синяки. Мария машинально пригладила шевелюру, тронула белый пояс и отвела глаза в сторону. Ее лицо было миловидным, но отражение в пыльном зеркале выглядело как старая картина, срочно требующая реставрации. Унылое зрелище.

«Ничего. Высплюсь. Посижу возле источника и все пройдет».

Она приняла душ, кое-как почистила вещи и легла в холодную постель. Не прошло и пяти минут, как дверь соседнего номера грохнула, за тонкой перегородкой раздалось игривое рычание, комплимент, произнесенный низким мужским голосом, и женский смех.

Через час, после безуспешных попыток укрыть голову одеялом, спрятаться под подушку или прикрыть ухо локтем, Мария признала, что волчья неутомимость вызывает у нее сильное раздражение. Кровать скрипела ритмично и заунывно, визг и стоны взмывали до невиданных высот, сменялись смехом и звоном бокалов.

На крохотном балконе, куда Мария ненадолго высунула нос, звуки слышались еще лучше — любвеобильный оборотень приоткрыл окно, развеивая духоту. Очень относительной тишиной можно было наслаждаться только в ванной комнате, но размеры помещения и отсутствие кровати не позволяли расположиться с ночевкой.

В три часа ночи, после особо громкого вопля, подкрепленного утробным рыком, Мария накинула холщевик на ночную сорочку, перепоясалась, вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь. В номере немного притихли. Скрип кровати прекратился. Что-то грохнуло. Оборотень открыл дверь через пять минут — не удосужившись одеться. Взгляд на холщевик заставил его закрыть рот и проглотить ругательство. Мария отметила, что это далось волку с большим трудом.

— Пожалуйста, — отворачиваясь в сторону, попросила она. — Ведите себя потише. Невозможно заснуть.

Она ожидала, что волк огрызнется, но тот неопределенно кивнул, пробормотал что-то невнятное и закрыл дверь.

Мария даже успела улечься и закрыть глаза. За стеной дружно расхохотались, женский голос певуче проговорил:

— Позвал бы бедненькую девицу. Она там, наверное, от зависти изнывает.

— Мне тебя хватает, — хрипло и громко ответил волк. — Еще и целительницу я не потяну. Не натяну как следует, а Дха-Ахад на меня за это разгневается.

Девица залилась пьяным смехом, выкрикнула:

— Ну, пусть тогда завидует молча!.

Побагровевшая от стыда и злости Мария накрыла голову подушкой и в очередной раз попыталась уснуть. Нервное напряжение вперемешку со звуками из соседнего номера аукнулось коротким кошмаром. Марии приснилось, что хлипкая дверь падает, поддавшись удару волчьего кулака. Она не видела лица оборотня, переступившего порог, не могла крикнуть или пошевелить рукой. Лежала, распластавшись на кровати, позволяла себя ощупывать — оборотень сорвал с нее сначала тонкое одеяло, затем ночную сорочку. Неизбежность насилия накрыла волной ужаса. Мария прошептала: «Нет» и проснулась.

Она спустилась в ресторан в семь утра — еле передвигая ноги, изнывая от голода, плохих предчувствий и головной боли. Сделала заказ и вернулась в холл, к телевизору, чтобы прослушать выпуск новостей. Каждая фраза диктора добавляла гвоздь в раскалывающуюся черепную коробку. Убийство дипломатического представителя Гэллии в столице Альманнена. Загадочная смерть гэллийского примаса в кенобии возле первоисточника. Срыв переговоров между высшими государственными лицами. Усиление пограничного контроля. Депортация всех граждан Альманнена, прибывших в Гэллию с туристическими или неопределенными целями.

Ошеломленная Мария дождалась, пока ей принесут завтрак, съела вареные яйца и холодную баранину, не чувствуя вкуса, собрала вещи и отправилась в кенобий Жанны. То, что ей не позволили войти в калитку, не удивило, но расстроило. Привратник забрал бумаги, буркнул: «Ожидайте» и задраил крохотное окошко, не оставив расписки. На другой стороне улицы нашлась дряхлая скамейка, опирающаяся на ствол пирамидального анчара. Мария пристроила на нее суму, откинулась на жесткую спинку и задремала, вздрагивая от рева проезжающих автомобилей.

Ожидание затянулось до полудня. Неяркое сентябрьское солнце разогнало хмурую дымку, приласкало голые ветви пирамидальных анчаров, высаженных вдоль ограды. Мария почти решилась уйти пообедать, когда окошко с грохотом открылось.

— Подойдите, — позвал привратник и высунул руку с бумагами. — Набор в школу целителей прекращен. Велели сказать, что вы можете подать документы в следующем году.

— Но мне надо сейчас... — растерянно пробормотала Мария.

— Набор прекращен, — повторил привратник, разжал пальцы и закрыл окно.

Мария спрятала документы в суму и побрела вдоль ограды, мысленно подсчитывая наличность и обдумывая варианты дальнейших действий. Купить билет до какого-нибудь приграничного городка в Альманнене? Поселиться в гостинице, телеграфировать отцу, попросить выслать деньги, и каким-нибудь образом задержаться в Гэллии? Послужат ли ее холщевик и пояс дополнительным поводом для депортации или полиция будет смотреть на священников и целительниц с некоторой снисходительностью?

Глава 3

— Я не знаю, — призналась Мария. — Скажите, где здесь можно выпить чашку чая? Не хочу возвращаться в гостиничный ресторан.

— Пойдемте, — волк указал в проулок. — Заварим чай, перекусите, чем Дха-Ахад послал. Думать лучше в тепле, на ветру мысли ускользают.

Предложение было соблазнительным. В волке не чувствовалось ни затаенной злобы, ни ярко выраженной хищности, которую излучал Армель. Обычный пожилой вояка, отслуживший при полевой кухне, вежливый, охотно рассказывающий о вымышленных подвигах — таких отставников при храмах отиралось чуть больше, чем надобно. Не знали, куда нерастраченную энергию применить.

— Как мне к вам обращаться?

— Сестра Мария. А вы?..

— Меня зовут Жорж. Вы хорошо говорите по-гэллийски. Из Альманнена? Знакомый акцент.

— Да.

— Вы подходили к воротам Обители или я вас с кем-то путаю?

— Подходила. Я приехала в школу целителей, но получила отказ.

— Ох, вы прибыли в сложное время, — сочувственно покачал головой Жорж и тронул ошейник, облегчающий превращение. — Кенобий бурлит. Вы слышали о смерти нашего примаса? Он уехал в Альманнен на переговоры и скончался в храме возле первоисточника. Говорят, что его отравили. Очень жаль. Сильный был волк. Держал здешних оборотней в кулаке: и паства была как шелковая, и приютские не шалили. Человеку трудно с нами справиться, вы же знаете.

Мария неуверенно кивнула. Известие о смерти оборотня-примаса кольнуло болью — неужели действительно опустились до того, чтобы отравить? Зачем? Почему? Слова о том, что человеку трудно справиться с волками, она предпочла пропустить мимо ушей. Мария всегда действовала уговорами, не повышала голос на прихожан, сочувствовала пациентам. Карали другие — она обходилась без этого.

— Пойдемте, сестра Мария.

Жорж провел ее мимо серой двери с табличкой «Вербовочный пункт», предложил:

— Давайте сядем в комнате отдыха для персонала? Выпьем чаю, поболтаем. Я отвечу на все ваши вопросы.

Мария согласилась, хотя никаких вопросов у нее не было. Она знала о существовании Легиона, не раз слышала, что колонию в Жарком Свете Гэллия удерживает благодаря волчьей армии. Этих знаний хватало с лихвой: она не одобряла любые войны и карательные операции — ни в Старом Свете, ни за морем.

— Многие думают, что Легион — это сборище беглых преступников. Убийц и насильников, прячущихся от руки закона, выбравших службу в Берберии взамен тюрьмы. Но это совсем не так! — Жорж звякнул чайником, подал Марии чашку. — Это тень первых десятилетий, пятнающая сегодняшние парадные мундиры. Очень сложно с ней бороться. Вы же помните, как все начиналось?

Мария неопределенно пожала плечами.

— Вот! — Жорж полыхнул энтузиазмом. — Я вам расскажу правду! Садитесь поудобнее, сестра. Берите печенье, сейчас я сделаю бутерброды. Если хотите — вам принесут суп или второе с гарниром. Мы столуемся при кухне кенобия, там всегда найдется лишняя тарелка еды. Будете луковый суп?

— Если можно.

— Сейчас скажу, чтобы принесли два обеда. У нас там рекрут в камере, его тоже надо покормить.

— В камере? — Мария вспомнила хищный прищур волка Армеля. — Почему в камере? Он что-то натворил?

— Это мы сейчас и выясняем, — ответил Жорж. — У нас закрывают глаза на мелкие прегрешения, но если он окажется наркоторговцем, убийцей или насильником, его препроводят в ближайший полицейский участок. Мелкое мошенничество или драка — не препятствие. Этот парень, скорее всего, уличный бандит. Проверим, не висят ли на нем трупы. Окажется чист — отправится в отборочный центр на медосмотр и собеседование. А уже оттуда — на все четыре стороны или в учебку. Прошли те времена, когда в Легион брали всех подряд, это то, о чем я вам сразу говорил.

Отогревающаяся Мария слушала волка, пытаясь уложить в голове местные порядки.

— Вам, целительницам, лучше всех, — хохотнул Жорж. — Никакой учебки. Вот где ад, непонятно, каким богом созданный. Некоторые бегут, некоторые ломаются. Кто выдержал испытание, в части отправляются уже шелковыми. Как вспомню — так вздрогну. До сих пор, хотя двадцать лет уже прошло.

— В Легионе так хорошо платят? — поинтересовалась она.

— Не из-за денег мы туда идем, сестра Мария, — вздохнул Жорж. — Из-за гражданства. У вас, в Альманнене, и люди, и волки — подданные короля. Без сортировки. А у нас, в Гэллии, до сих пор действуют старые королевские законы, самую малость измененные парламентом. Чтобы стать полноправным гражданином, надо предъявить справку из кенобия о том, что тебе предоставляется постоянная пайка цветков анчара, и доказать свою полезность обществу: служить в армии, полиции или быть квалифицированным телохранителем в замещающем разум ошейнике. Еще можно вступить в брак с человеком, который возьмет на себя ответственность за возможные нарушения и прегрешения своей половины, и выступит соответчиком перед судом. Для заключения брака надо иметь все ту же справку из кенобия, привести свидетелей, которые подтвердят, что союз не фиктивный... в общем, этот путь мало кому по плечу, есть негласный запрет на заключение смешанных браков. А в армию и полицию не берут без гражданства. А кенобий не дает паек тем, кто не приносит пользы обществу. Забавно, да? Получается, что проще всего вступить в Легион. Пять лет отслужил — и ты полноправный гражданин Гэллии. Если успел нагрешить по мелочи, тебе даже пару букв в фамилии изменят и выдадут чистые документы. Я же говорю: вам — священникам и целительницам — хорошо. Какая разница, где лечить и молиться? Дха-Ахад везде услышит. А в Легионе у вас и плата повыше, чем у волков, и уважение — никому не хочется, чтобы священнослужитель криво ошейник завязал, и крыша отъехала. Пять лет в теплых краях на всем готовом — и чистые документы. Зря вы раздумываете, сестра Мария. Отличный выход.

В дверь постучали. Седой бородатый волк принес Марии обед, поклонился, поставив поднос на стол. Мария, наконец-таки догадавшаяся, что Жорж причислил ее к колеблющимся рекрутам, машинально подозвала к себе бородача, перевязала ослабленные шнурки браслета, согревая чужое запястью теплом силы. Бородач просиял, поблагодарил, облобызал ей руку. За мелочь, не стоящую внимания — боль шрамов, в которых остались щепы от свежих анчаровых кольев, забирала чья-то плетенка, Мария только поправила узел.

Глава 4

Слова Жоржа о службе в Легионе упали на благодатную почву сомнений — Мария не верила что сможет долго прожить на нелегальном положении в любой из стран. Она осторожно заговорила с гэллийским священником, отцом Огюстом. Тот охотно рассказал о своей военной карьере — «десять лет в Берберии, как у Дха-Ахада за пазухой, сейчас при кенобии, подумываю вернуться в Жаркий Свет» — и выразил надежду, что Гэллии удастся сохранить нейтралитет.

— Нам хватает колониальных забот и земель в своих границах. Киджизцы держат слово, не лезут в спорные кенобии, получают умеренную ежегодную дань. Думаю, что предстоятель убедит парламент и президента разорвать отношения с Альманненом. Не в обиду вам будь сказано, сестра Мария, каждая страна сама выбирает, как ей строить отношения с оборотнями. Вы уравняли людей и волков в правах по завету вождя Гвюдфредюра. Это ваше дело. У нас живут не только волки. Под боком Тай-Валлей, где уже много лет властвуют тигры, сейчас идет приток львов-эмигрантов из Берберии. Встречаются и прочие коты — помельче. Мы не может себе позволить принимать всех с распростертыми объятьями. Гражданство Гэллии надо заслужить. Многих ваших священников это возмущает. Мы считаем свои законы разумными. И поэтому не лезем в киджизские дела. Если волк не хочет там оставаться, ему не сложно перейти границу. Пять лет в Легионе — и он будет с полным правом жить в Гэллии. Не надо никому указывать. Нужно принимать чужой выбор, сестра моя.

Мария не решилась ввязываться в спор. По правде говоря, она думала, что закон об ограничении прав оборотней уже отменен, и в Гэллии ни волкам, ни тиграм не требуется легализация через военную службу. Ошиблась. Вероятно, перепутала утопический роман с газетной статьей. Или невнимательно слушала чьи-то рассказы.

Отец Огюст допил чай и откланялся. Жорж помыл посуду, предложил:

— Пойдемте? Я вас проведу служебным коридором, мы не будем выходить на землю кенобия. Если с кем-то столкнемся, я скажу, что показываю вам вербовочный пункт. Экскурсия.

— Хорошо, — согласилась Мария и взяла свою суму. — Веди.

После путешествия по бетонному коридору с неоштукатуренными стенами они подошли к массивной железной двери. Жорж заглянул в зарешеченное окошко, вынул из кармана связку ключей, отпер дверь и приказал Армелю, стоявшему по стойке «смирно»:

— Снимай рубашку. Сестра Мария тебя посмотрит.

Волк полыхнул знакомой злостью и тут же подавил вспышку — как при взгляде на холщевик в гостинице. Снял замызганную клетчатую рубашку, бросил на койку. Повернулся спиной, закладывая руки за голову. Тусклая лампочка давала мало света, но Мария сразу увидела мокрое багровое пятно под лопаткой.

«Как он ухитрился с девицей всю ночь барахтаться? Ему же при каждом движении как нож в спину втыкают. И плечом шевельнуть невозможно. Ох, и силен, волчара...»

При ближайшем рассмотрении в центре красноты обнаружилась дыра, из которой торчала размочаленная щепа анчара. Мария внимательно осмотрела волокна — судя по всему, Армелю кто-то всадил в спину арбалетную стрелу, которую неудачно вынули — и попросила Жоржа:

— Принесите что-нибудь продезинфицировать руки и пинцет. И чайную ложку мёда для компресса, если можно.

— Зачем дезинфицировать? Просто руки помойте, этого хватит, — отмахнулся Жорж, указав на раковину и обмылок в углу. — Мёд сейчас принесу. Эй ты! Не балуй, сестра Мария тебе большое одолжение делает. Попробуешь огрызнуться — зубы выбью.

Мария не стала одергивать Жоржа, в очередной раз напомнив себе о чужом уставе. Она тронула Армеля за плечо, попросила:

— Присядьте на кровать. Нам будет удобнее.

Волк молча повиновался. Мария тщательно вымыла руки и извлеченный из сумы пинцет. Присмотрелась, уперлась ладонью в волчий загривок, осторожно подцепила древесные лохмотья, потянула, шепча молитву. По спине Армеля пробежали мурашки. Руки запекло. Мария пообещала: «Сейчас». Дернула, ловя возмущение чужого тела и приглушенный стон, напомнивший о ночном марафоне за стеной гостиничного номера. В голову полезли шальные и дурные мысли: захотелось успокоить волка поцелуем, прикоснуться губами к выступающему позвонку, размять напряженные плечи.

«Искушение, — подумала Мария. — Это ниспосланное Дха-Ахадом искушение».

Она отодвинулась, выровняла дыхание. Как можно спокойнее сообщила:

— Ложитесь на кровать. У меня есть подготовленные усы анчара. Я прикрою рану крест-накрест, закрепив их мёдом и кровью. Постарайтесь проспать ночь на животе, не переворачиваясь на спину. Утром почувствуете себя лучше, а через пару дней все пройдет.

Жорж, явившийся в камеру с баночкой мёда и ложкой, сначала воспротивился:

— Лежать можно только после отбоя! Сейчас еще рано, пусть посидит.

Мария прикрикнула, усмиряя обоих волков — и покорно улегшегося Армеля, и вздумавшего ее поучать Жоржа. Вынула из сумы усы и рабочий нож, соорудила нашлепку, жалея, что не может одарить волка браслетом, который наверняка пригодится во время службы. Увы, ни один кенобий не раздает направо и налево подготовленный материал.

— Отдыхайте, — сказала она Армелю. Не выдержала искушения, мимолетно, без всякой надобности, коснулась ямочки на пояснице, и прикрыла грех обещанием: — Все будет хорошо.

Тот, по-прежнему молча, поймал ее за запястье, тронул влажными губами, шепнул: «Спасибо».

— Громче! — приказал Жорж.

— Не надо, — покачала головой Мария. — Прошу вас, проводите меня в гостиницу. Я хочу выспаться. А потом еще немного подумать.

— Как скажете, сестра, — согласился отставной легионер. — Только мёд в комнату отдыха верну, и сразу к вашим услугам.

Они расстались возле скамейки, на которой Мария уснула днем. Светящаяся вывеска манила, Армель был надежно заперт в камере. Вероятность встречи с другим рекрутом, решившим попрощаться со свободой, Мария оценила как низкую, и решила не тратить время на поиски новой гостиницы. Она вошла в знакомый холл, поприветствовала портье, заплатила за сутки проживания, выяснила, что заказать ужин в номер невозможно, и, прежде чем посетить ресторан, решила принять душ.

Глава 5

Смешанный полицейский патруль — два человека и волк — действовал слаженно. Один из людей встал в дверях, перекрывая выход. Волк и человек подошли к Марии с разных сторон, не позволяя сбежать или отпрянуть от стойки. Портье уткнулся в книгу записи посетителей. Мария вспомнила короткое движение — выставленную на стойку чернильницу-непроливайку — и поняла, что ее сдали с потрохами. Вчера она зарегистрировалась под собственным именем, не помышляя о вранье. И, вот, сегодня, ей аукнулась правда.

Паспорт взял человек. Первым делом проверил въездную визу, вторым — задал вопрос:

— Цель визита в Гэллию?

Мария от усталости и волнения растеряла все гэллийские слова. Пробормотала: «Кенобий Жанны» и смолкла, лихорадочно вспоминая словосочетание «школа целителей».

— Отойди от нее. Положи паспорт на стойку и сделай два шага в сторону.

Мария повернулась, услышав знакомый голос. Человека-полицейского, охранявшего дверь, скрутил бородач, которому она перевязала браслет. Полицейский согнулся в три погибели, оберегая плечевые суставы — бородач заломил ему руки, надежно удерживая за запястья.

— Да кто ты такой?

— Жан, оставь, — негромко посоветовал волк. — Это легионер. Он нас размажет тонким слоем, а потом остальные сбегутся и попинают, чтобы мы вообще не встали. Они за своих целительниц горло перегрызают и не извиняются. А нам из кенобия потом по церковной линии вломят. Ну ее. Поищем кого-нибудь другого, приезжих навалом.

Человек заколебался.

— Послушайте своего напарника, — посоветовал возникший в дверях Жорж. — Это наша целительница. Мы не позволим ее забрать.

Полицейский принял решение. Вернул паспорт Марии и сорвал злость на портье:

— Глаза залил? Велели сообщать о тех альманненах, которые без документов заселяются. А эта — со своим паспортом. И вообще... нам нет дела до холщевиков. Пусть сами разбираются.

Бородач вывел скрюченного полицейского на улицу. Человек и волк вышли следом, тихо переругиваясь. Мария постояла возле стойки и подошла к Жоржу — нужно было поблагодарить и его, и бородача. Спросить совета, где можно переночевать. Обстановка в Гэллии накалялась с каждым часом. Один раз повезло — волки вступились. А что будет утром? Не выдернут ли ее из постели прямиком в участок — по наводке очередного портье?

— Трудное время, — напомнил Жорж, выслушав ее благодарность и вопрос. — Мы можем гарантировать безопасность в наших стенах — вербовочный пункт не проверяется ни полицией, ни священниками кенобия. Кто может заглянуть? Отец Огюст или отец Гийом? У них никаких претензий не возникнет. Даже если вы не подпишете договор. Все понимают, что рекруту нужно время на размышление. Вы же не волк.

— А этот договор... его можно почитать?

Мария складывала осколки: рассказы брата Огюста, слова Жоржа о чистых документах с новым именем, возможность получить гэллийское гражданство — дома-то ее ждет дело о государственной измене — и, конечно же, доброту и предупредительность волков. Собиралась привлекательная мозаичная картина. Жорж прав — какая разница, где молиться Дха-Ахаду? Какая разницы, чью боль снимут ее ладони, чей ошейник или браслет закрепит капля крови? Помощь нужна страждущим. А киджизцы это, гэллийцы или альманнены — неважно. И так же неважно, волки это или коты.

— Конечно! — с жаром пообещал Жорж. — Я принесу вам образец. Предупрежу сразу: там много устаревших пунктов. Договора меняют редко. Главный итог для рекрута — гражданство и документы — прописывается в обязательном порядке. Остальное решается и выясняется на местах. Поэтому в договоре до сих пор указана доставка рекрутов почтовым пароходом при отсутствии военного транспорта. Почтовым пароходом! В Жаркий Свет! Вы можете себе такое представить?

— А как это сейчас происходит?

— Неужели вы не знаете? Транспортным самолетом доставляют, чем же еще!

Они забрали вещи из номера и вернулись в вербовочный пункт. Бородач и Жорж освободили Марии уголок в складском помещении, притащили туда раскладушку и долго извинялись за неудобства. Мария устала им повторять, что ее все устраивает. Тепло. Тишина. Горячий чай под рукой, пара круассанов из запасов брата Огюста.

«Главное — не тюремная камера».

Перед тем как лечь спать, Мария просмотрела образец договора для священников и целителей. Большинство пунктов не вызывали вопросов: проведение служб для паствы раз в три дня, обязательная отработка на плетении ошейников в мастерской по выбору примаса, закрепление ошейников согласно приказу военного командования, проживание в непосредственной близости от храма или воинской части, выполнение офицерских приказов наравне с заповедями Дха-Ахада и распоряжениями старших пастырей. На следующем листе шел длинный список «не», от которого у Марии зарябило в глазах. Командование Легиона не гарантировало священникам и целителям отдельного питания, бесплатного вина, свежих фруктов, не давало обязательств использовать их способности только в мирной обстановке — любого могли отправить в патрулирование вместе со взводом легионеров — и не рассматривало заявлений о нарушении кодекса морали. В частности, не обещало неприкосновенности.

Этот пункт Марию, мягко говоря, удивил, и она потребовала разъяснений у заглянувшего на склад Жоржа. Тот глянул в контракт и отмахнулся:

— Я же вам говорил — все решается на месте. И все зависит от способностей. Вы — целительница. Какое патрулирование? Какое нарушение кодекса морали? Это в столичном-то госпитале, под крылом у кенобиарха? И квартиру подыщут в двух шагах от госпиталя в хорошем районе, и вина с фруктами у вас будет завались. Начнете капризничать — туда-сюда на руках носить будут. Это нам прямая дорога в казарму и паек жрать, у вас другая судьба.

— Почему это оговаривается? — спросила Мария.

— Это отголоски Первой Берберийской кампании. Тогда ошейники вязали из подручных средств, целительницы на патрулирование ездили. Ну, и... после боя, в горячке, всякое бывало. Но сейчас другие времена!

Глава 6

Следующие три дня она провела в дороге: сначала двое бородачей, знакомый и незнакомый, отвезли ее в отборочный центр, там передали равнодушному офицеру, бегло просмотревшему бумаги и задавшему пару вопросов. Из центра, после ночевки в безликой комнате с походной кроватью, она отправилась в гостиницу при учебке, а уже оттуда в аэропорт — автобусом, вместе с десятком наголо обритых волков в форме, скользивших по ней безразличными взглядами. Никто не рычал, не хамил и не пытался утверждать свое главенство. Волки беспрекословно слушались сержанта-сопровождающего, а тот вел себя сдержанно-вежливо.

Огромный транспортный самолет, нагруженный опечатанными тюками и контейнерами, доставил их в Берберию, в столичный аэропорт. Волков встретил очередной сержант, поприветствовавший Марию с такой же сдержанной вежливостью, как и его брат-близнец из учебного центра. Очередной автобус — куда более тряский, чем в Гэллии — повез их по улицам Порт-Бербера, щедро одаряя водоворотом красок и городским шумом. Мария приникла к окну, жадно впитывая новые впечатления. Необычные дома с плоскими крышами, резные балконы, своды арок вперемешку с традиционными витринами магазинов, шумными гэллийскими кафе и газетными киосками. Пальмы с жесткими перьями листьев, маслины, апельсиновые деревья. Люди и оборотни всех мастей: смуглокожие берберийцы в набедренных повязках, офицеры в новенькой военной форме, школьницы с портфелями, женщины, закутанные в плотную черную ткань, полицейские в белых фуражках, переругивающиеся волки и царственно шествующие по тротуарам златокожие львы.

Львы вызвали у Марии детский восторг. Она почти не сталкивалась с кошачьими, несколько раз видела тигров из Тай-Валлей, приезжавших поклониться первоисточнику. За их силой тянулся кровавый след распрей с людьми и волками, прошлое выстраивало непреодолимую стену, истончившуюся в кенобии Жанны, но надежно разделяющую в прочих землях. Львы Берберии чувствовали себя хозяевами пустынь и городов — это было видно с первого взгляда. Уверенность в себе не таила зла — или же Мария обманулась мимолетным впечатлением. Неизвестность и новизна встряхнули, пробудили интерес к жизни, отдались покалыванием в ладонях. Мария не услышала голоса источника в Гэллии, и еще не слышала тут, но уже предвкушала встречу и знакомство с берберийской лозой.

Автобус привез их к столичным казармам и полковому зданию. Решетчатые ворота, помещения караула и гауптвахты были согреты щедрым берберийским солнцем. В воздухе витала смесь пряностей, дыма, тяжелых восточных благовоний и подкисшего вина. Голова закружилась, Мария чуть не выпала на мостовую, но была подхвачена под локоть сержантом. Волков увели через плац, к казармам, а Марии велели остаться в караульной. Вышедший к ней офицер сообщил, что кенобий находится в пригороде Порт-Бербера, в оазисе Эль-Саграда.

— Я известил кенобиарха, — сухо сообщил он. — За вами пришлют машину.

Мария по-прежнему не чувствовала желания носить ее на руках, предсказанного Жоржем, как не наблюдала ни враждебности, ни волчьей потребности утвердиться. Все происходящее напоминало арест — она двигалась от точки к точке, выполняя чужие команды. Любопытство утихло. От непривычного букета запахов начало тошнить, холщевик и свитер промокли от пота, брюки давили, ноги в ботинках горели, как будто их опустили в кипяток. В кенобий она добралась в полуобморочном состоянии, неприятно удивившись голосу источника: вода клокотала устало и гневно, изгоняя чужаков с родной земли, обещая им неотвратимое возмездие.

Принявший Марию примас — суровый седовласый старик — подтвердил слова «все решается на местах».

— Поживете при кенобии, — распорядился он. — Здесь главный госпиталь. У нас нехватка целителей. Бунтуют марози, снюхавшиеся с кочевниками. Легионеров расстреливают из арбалетов, заманивают в ловушки. Очень много ожогов и отравлений. Вас ждет работа.

Иллюзии развеялись через неделю — бояться надо было не того, что Мария себе придумала. И львов, и волков, и леопардов она видела только на больничной койке — стонущих, изуродованных свежим анчаром, молящих об исцелении или ударе милосердия. Те, кто выживал, отрабатывали выздоровление двухнедельной работой на делянках, и снова возвращались в части. О плетении исцеляющих браслетов и оберегов можно было даже не заикаться — кенобиарх считал это излишеством, подготавливая усы и лозу только для рабочих ошейников.

На Марию спихнули не только раненых, но и душевнобольных. Волки сходили с ума от жары и замещающих разум ошейников — кошачье племя переносило это гораздо легче, чем псовое. Помутнение разума лечили удвоенной пайкой цветков и водой из источника. Волки не кидались на целителей, не сопротивлялись — впадали в оцепенение, вяло жевали всунутые в пасти цветки, неохотно пили.

Смерть первого пациента заставила Марию расплакаться. Примас, поставивший подпись в больничном свидетельстве, некоторое время слушал всхлипывания, а потом отвесил ей пощечину и отправил в приемный покой — выдергивать стрелу у очередного раненого.

Месяц спустя Мария испросила разрешения снять себе жилье вне кенобия — вдоль шоссе, от оазиса к столице, тянулась цепочка вилл.

— Нет, — ответил примас. — Кенобий охраняют Плети. Здесь вы в безопасности. Не нужно рисковать.

Вопреки договору, у Марии было вдоволь бесплатного вина и фруктов. Если бы к этому не прилагалась вереница смертей, можно было бы стиснуть зубы и протянуть пять лет. Она сломалась на пятой неделе — погладила шерсть обмякшего волка, ушла под сень кряжистых ядовитых деревьев, дающих тень, но не расщедривающихся на цветы, свернулась клубком и затихла. Из забытья, похожего на оцепенение умалишенных волков, ее вырвал громкий хруст сухих ветвей. Мария открыла глаза и увидела широкий нос, буро-золотистую шерсть, шевелящиеся черные усы-вибриссы. Львица понюхала ее лицо, выпрямилась и басовито заурчала — без угрозы, чередуя переливчатые звуки.

— Что там такое, Грета? — спросил мужской голос. — Что-то нашла?

Глава 7

Мария села, посмотрела на тонкий холщевик без рукавов, необычно широкий пояс и поприветствовала незнакомца вялым кивком. Подошедший лев описал полукруг, обнюхал Марию и уселся неподалеку, аккуратно подобрав хвост. Лев и львица были огромными, лучились довольством и здоровьем, не сводили взглядов со своего пастыря и гордо потряхивали ошейниками для облегчения превращения. От троицы веяло силой: горячим ветром пустыни, горечью анчара, бензином, железом и кровью.

— Меня зовут Симон, — сообщил священник и опустился на сухие ветви подлеска. Львица, обнаружившая Марию, неслышно перетекла с места на место, возникла за спиной Симона и подставила бок в качестве подголовника, позволяя человеку удобно откинуться и облокотиться.

— Мария.

— Я тебя раньше не видел. Новенькая?

— Да.

— А почему кислая такая? — бесцеремонно спросил Симон. — Кенобиарх зажимает винишко? Примас не докладывает фруктов? Или тебя не выпускают пожрать в ресторане? О, сразу предупрежу, не ходи в кабак «Три камбалы», там обязательно подольют какой-нибудь дряни в вино, обчистят, очнешься утром на пляже без кошеля и холщевика.

Речь разбила стену, которой Мария пыталась отгородиться от болезней и смертей. Рыдания подступили к горлу, глаза запекло, и она замахала руками, упрашивая троицу уйти, оставить ее наедине с поражением. Жест отчаяния проигнорировали, и уже через минуту Мария вытирала слезы о шкуру льва, обнимал сильную шею зверя, жаловалась — на родном языке — и цеплялась за руку Симона, оставляя синяки. Ей перепали крохи силы — что-то ото льва, что-то от человека. Это помогло подобрать нужные слова и ответить на новые вопросы.

— Целительница, — почесал нос Симон, выслушавший ее рассказ. — Дело нужное. Тебя отсюда не выпустят, пока досуха не выжмут. Могут перестараться. Тогда прямиком на кладбище. Да... ситуация. Надо что-то придумать.

Мария пожала плечами: «Что тут придумаешь? Сама подписала контракт. Знала, что бесплатных обедов не бывает».

— Мы можем тебя увезти, — Симон ухватил львиный хвост и распушил кисточку. — Кенобиарх, конечно, взбесится, но назад тебя вернуть будет очень и очень сложно. Месяц-другой поломается и оформит перевод. Главное, чтобы дезертирство не впаял. Если я попрошу коменданта и взводных дать официальные показания — что ты работала с первого дня — то до суда дело не дойдет. Наверное.

Мысль о том, чтобы сбежать из кенобия, Марию уже посещала. Уйти, куда глаза глядят, оставляя за спиной клекот разъяренного источника и привязчивый запах больничного анчара, храм-коготь с грубой деревянной статуей, вспыльчивого примаса и вечно недовольного кенобиарха. И больных, которых она не может спасти, не попрощавшись с собственной жизнью. Сила ушла из рук на прошлой неделе. А сегодня она не смогла закрепить повязку кровью.

— Мне некуда идти, — объяснила она Симону. — И за ворота не выпускают — там волк-привратник, он меня сразу прогоняет, когда видит.

— Волку покажем небо с овчинку, — пообещал Симон. — Ни одна шавка не должна командовать священником или целительницей, я такое не терплю. Это мы решили. Переходим к «некуда идти». Я же сказал — к нам. Подальше от госпиталя, поближе к алмазам. У нас такой себе кенобий — анчара навалом, а из служителей только я и примас, который пьет без просыху. Мне-то удобно, я и без примаса отлично справляюсь. Но целительница не помешает. Попрошу коменданта, он тебя в коттедже возле почты поселит — чтобы не рядом с казармами — и будешь браслеты плести и ожоги сводить. Разве плохо?

— Кенобиарх сказал, что из местного анчара исцеляющие браслеты не получаются.

— Что он в этом понимает? — отмахнулся Симон. — Колдуны-то плетут. Марози с ног до головы оберегами увешаны. Вымачивать по-другому надо, это факт. Нужно верблюжье молоко с финиковым соком попробовать. Говорят, у них работает.

— А у тебя?

— Что бы я ни плел, в итоге получается Плеть Дха-Ахада, — усмехнулся Симон. — А ты ошейники умеешь? Ошейники я тоже не очень, только подтягивать. А примас наш...

Троица переглянулась, одарив друг друга тяжелыми вздохами. Мария поневоле улыбнулась — львы так выразительно гримасничали, а Симон так показательно страдал, что невозможно было удержаться.

— Но думать надо быстро. Мы заглянули, чтобы вытрясти из кенобиарха дотацию на прополку делянок. Сейчас едем назад.

— Куда?

— Я же сказал — поближе к алмазам. Два взвода Легиона — волки и львы — охраняют алмазные прииски. Наш конвой привез месячную добычу. Иногда майор разрешает нам погулять в столице денек-другой, но сейчас слишком тревожная обстановка. Марози как взбесились, кочевники не отстают. Нельзя оставлять прииск без охраны.

— Я ни разу не видела марози, — призналась Мария. — Только слышала о них.

— Увидишь. У Греты в отделении два сегальца и два марози. Смотреть особо не на что. Мелкие львы, в пятнышко... все кошаки одинаковые. Бестолковые и пакостливые.

Грета заурчала — низко, протяжно. Лев отозвался таким же довольным звуком. Мария поняла: легионеры радуются тому, что священник обратил на них внимание.

— Коврики для песчаных блох, — добавил Симон. — Обжоры и ленивцы.

Грета широко зевнула, демонстрируя угрожающие зубы.

«Красавица, — подумала Мария. — Кокетничает. Ценит своего пастыря, но не пресмыкается. Неужели такое возможно — здесь, в Легионе, где нет духовной близости, только приказы?»

— Ну, что, ты решила?

— Мне страшно, — призналась Мария. — Я знаю тебя десять минут. Хочу довериться и понимаю, что ты уже изменил мою жизнь. Ты и твои львы.

— Да, это мои львы, — без тени сомнения и оглядки на Легион, подтвердил Симон. — Не бойся, они тебя не тронут. Я им прикажу. Идем?

Мария поднялась с земли и пошла следом за троицей — как завороженная. Спохватилась, когда впереди замаячили ворота и будка привратника:

— Мой нож! Я оставила суму и нож!

— В госпитале? В коттедже?

— В коттедже.

— Грета, сгоняй, — негромко сказал Симон. — А ты сейчас соберись, иди к калитке с невозмутимым лицом, отвечай на мои вопросы.