Контур Раны

ГЛАВА ПЕРВАЯ / Лейтенант Чон.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Лейтенант Чон.

Филадельфия, Пенсильвания
Воскресенье, 04:47

Она проснулась за три минуты до будильника.

Тело не знало выходных. Семь лет, прошедшие с той ночи в общежитии Дрекселя, превратили биологические часы в прибор военного образца. Без люфта. Без погрешности. Без права на отключение.

Мина Чон открыла глаза.

За окном на Хилтон-стрит горел один фонарь. Второй разбили две недели назад — она слышала драку в три часа ночи, но не встала. Не её дело. Не её пациенты. Ещё не её.

Квартира пахла чужим жильём. Дешевый линолеум на первом этаже таунхауса, покрытая веранда, где предыдущий жилец оставил ржавый гриль, и вешалка для пальто, которую она так и не использовала. Сто двадцать пять долларов в месяц за право жить в районе, где машины скорой помощи не выключают сирены даже на стоянке у Темпль Юниверсити Хоспитал.

Потолок на Хилтон-стрит, 1227, был в пятнах. Предыдущий жилец, судя по следам на штукатурке, либо курил в постели, либо однажды пытался застрелиться, но промахнулся. Мина не спрашивала. Здесь не принято задавать вопросы. Здесь принимают таблетки, запивают дешевым виски и выносят мусор по вторникам.

Двенадцать минут пешком до госпиталя. Сорок пять секунд — от койки до реанимации.

Она села. Спина прямая. Руки вдоль тела. Дыхание: вдох — четыре секунды, выдох — четыре. Техника боевого дыхания, которую она вызубрила на офицерской подготовке в Ньюпорте, когда ей казалось, что легкие вот-вот лопнут от бега по песку.

Тогда она думала, что это самое тяжелое, что с ней случится.

Это было за четыре года до того, как она узнала, что такое тяжесть.

2000–2018. Филадельфия.
Семья Чон.

Она родилась в год Дракона, весной, 30-ого марта 2000 года.

Филиппинские бабушки на семейных обедах в Южном Филадельфии качали головами: девочка-Дракон, да еще и с таким огненным знаком зодиака — это беда. Слишком сильная. Слишком упрямая. Горячая и опасная. Мужчины боятся таких, а без мужчины филиппинская женщина — как лодка без весла.

Рафаэль Сантос Чон – отец, работал медбратом в отделении неотложной помощи Пенсильванского госпиталя. Мать - Элизабет Арвилла Уолт вела учет пациентов в той же больнице и подрабатывала ночной санитаркой. Они встретились в коридоре кардиологии в 1998-м, поженились через полгода.

Мигель Чон — старший сын. Родился в июне 1999-м. Уехал в Калифорнию в 2017-м, стал ведущим программистом в крупной компании, которая занималась частной охраной населения, женился на белой девушке, говорит по-тагальски с акцентом и стыдится этого.

Анджела Чон — средняя дочь. Родилась в 2000-м, на два месяца раньше Мины. Идеальная филиппинская дочь: закончила бухгалтерские курсы, вышла замуж в двадцать три, родила двоих детей, каждое воскресенье возит их к бабушке на обед. Анджела была приемным ребенком. Ее взяли в семью, когда девочке только исполнилось 3. Ее мать умерла в больнице, где работали ее приемные родители. Очень долго местный полицейский участок искал ее ближайших родственников, но так никого найти не удалось, а в графе отец стоял прочерк. Все это время Анджела находилась под присмотром врачей и ее будущей приемной матери Элизабет. Когда прошло более 3-ех месяце поисков, девочку решили передать на попечения правительства, но родители Мины приняли решение, что Анджела останется с ними и сделали для этого все возможное, чтобы из больницы она сразу отправилась в новый дом.

Мина Чон — младшая. Родилась в марте 2000-го.

В семь лет она зашила порванного плюшевого мишку хирургическими стежками, подсмотрев, как отец штопает кожу после укуса собаки. Мишка был старый, с вытертым мехом и одним глазом, который держался на нитке. Она могла бы попросить нового. Мать купила бы. Отец не отказал бы. Но она села на пол в своей комнате, достала мамину швейную иголку и три часа выводила кривые, неровные стежки, пока палец не занемел, а белая нитка не кончилась. Швы получились уродливыми. Слишком глубокими, слишком частыми, неаккуратными. Но мишка больше не разваливался.

Отец увидел вечером. Долго молчал. Потом сказал:

— Надо было косым швом. Держит лучше.

Она запомнила.

В двенадцать она сказала матери, что не выйдет замуж.

Мать пекла бискочо — филиппинское печенье к воскресному обеду. Руки в муке, фартук в пятнах масла, на лбу блестит испарина. Она замерла, не донеся скалку до стола.

— Почему, Мими?

Мина сидела за кухонным столом, учебник химии открыт на титровании.

— Брак — это нерациональное распределение времени, — сказала она.

Она не знала этого слова. «Нерациональное». Прочитала вчера в словаре, готовясь к контрольной. Звучало взросло. Убедительно. Окончательно.

Мать не заплакала. Не закричала. Не позвала отца.

Она просто смотрела на свою младшую дочь —ту, что родилась с каким-то надломом внутри, — и молчала.

Через год Мина узнала, что ее старшая сестра Анджела встречается с парнем. Еще через год — что брат Мигель встречается с белой девушкой в Калифорнии.

Мать больше не спрашивала Мину о замужестве.

В пятнадцать она пришла домой с синяком на скуле.

Не пряталась. Не врала. Не ждала, пока стемнеет, чтобы проскользнуть в комнату. Просто открыла дверь ключом, повесила рюкзак на крючок и сказала матери, застывшей в прихожей с полотенцем в руках:

— Это последствия учебного спарринга.

Мать молчала.

Смотрела на фиолетовый отек, на рассеченную кожу, на ровное, спокойное лицо своей пятнадцатилетней дочери.

— Кто тебя ударил? — спросила мать.

— Парень, которого я отправила в нокаут.

Мина говорила правду.

Мать не поверила.

Отец поверил. Отец всегда верил ей, когда речь шла о медицине и боли. Он сам работал в неотложке. Он видел настоящие травмы. Этот синяк — профессиональный, поставленный рукой, знающей, куда бить, чтобы оглушить, но не убить.