Копья рассвета

Глава 1. Падение.

Последнее, что я помню — это вкус пыли и металла во рту. Громкий треск, похожий на выстрел, но это была не пуля. Это ломалось дерево. Моё дерево. Леса, которые я сам проектировал. Я не упал, нет. Мир подо мной резко дернулся в сторону, как полотно, которое вырывают из-под ног. Небо — холодное, осеннее, стеклянно-серое — закружилось, превратившись в размытый водоворот. Мысли не было. Был только животный ужас, сконцентрированный в точке под диафрагмой, и этот бесконечный, беззвучный визг всех клеток тела, протестующих против невесомости.

А потом — удар. Не о бетон. Что-то более жесткое и в то же время податливое. Землю? И одновременно — удар изнутри. Мир взорвался белой болью, а затем мгновенно схлопнулся в абсолютную, бархатную тишину.

Тишина длилась вечность. Или мгновение. В ней не было меня. Не было Алексея Петрова, тридцатисемилетнего архитектора, у которого завтра было совещание по смете. Не было ничего.

Первым вернулось обоняние. Пахло дымом. Но не городским, едким. Это был запах сухих поленьев, горьковатой травы и чего-то животного, жирного и теплого. Пахло жизнью, примитивной и настоящей.

Потом пришла боль. Она жила у меня в виске, пульсируя горячим, тупым молотом. Я застонал. Звук был чужим, хриплым.

- Он возвращается. Дух начинает вспоминать дорогу к телу.

Голос был низким, будто шуршал сухими листьями. Я заставил себя открыть глаза. Мир плыл, медленно складываясь в картинку.

Надо мной склонилось лицо. Кожа цвета темной меди, испещренная морщинами, как карта высохшей реки. Но глаза… Глаза были молодыми, острыми и невероятно спокойными. В них отражалось пламя костра, но казалось, это горело что-то внутри самого этого человека.

- Не торопись, Серый Волк. Твоя голова побывала в схватке с камнем. Камень всегда сильнее.

Серый Волк? Мысль была вязкой, как смола. Я хотел сказать:

- Меня зовут Алексей, но из моих губ вырвался лишь хриплый звук, и на его месте возникло другое слово, знакомое и чужое одновременно.

- О-остролист… — прошептал мой собственный голос.

Старик — Остролист — кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики новых морщин.

- Видишь? Ты помнишь. Твое тело помнит. Теперь дай время вспомнить душе».

Ко мне подошла женщина, Поющая Птица. Ее руки, шершавые и сильные, поднесли к моим губам чашу из темной кожи. Вода была прохладной и имела странный, травяной привкус. Я пил жадно, и с каждым глотком в меня вливалась не только влага, но и волны чужой памяти.

Я узнавал шкуру бизона, на которой лежал. Помнил, как сам снял ее год назад. Я знал, что дымок от костра, струящийся в отверстие в вершине вигвама, уносит с собой молитвы. Это обрушилось на меня лавиной чувственных воспоминаний, в которых не было «я» Алексея. Там был другой «я». Застенчивый, молчаливый юноша, который лучше читал следы оленя, чем лица соплеменников.

И сквозь этот поток пробивался холодный, острый клин моего разума. Панельные дома. Метро. Ноутбук. Дизайн-проект. Падение. Я умер. Я умер, и меня не стало. Так не бывает. Это галлюцинация. Кома. Бред.

Паника, чистая и рациональная, сжала мне горло. Я попытался сесть. Мир накренился, боль в виске вспыхнула ярче костра, и я снова рухнул на шкуры.

- Тише, мальчик мой, — сказал голос Поющей Птицы, мягкий, как шелест кукурузных листьев. — Твое тело здесь. Теперь собери в него свою душу. Всякую тень, что бродит в мире духов. Собери и вернись к нам».

Она говорила со мной, как с ребенком, вернувшимся из страшного сна. А я был тем ребенком. И я был тридцатисемилетним призраком, запертым в его коже.

Я закрыл глаза, чтобы спрятаться от этого невозможного мира. Но под веками мне открылся другой: я видел, как мое падение с высоты обрывается не ударом, а плавным вхождением в быструю, холодную реку. Я был в теле Серого Волка. За мной гнались воины с лицами, раскрашенными в черное и охру. Я оступился. Камень у виска. Темнота.

Это было его воспоминание. Моя вторая смерть. Или второе рождение?

- Боль — это подарок, Серый Волк, — снова зашелестел голос Остролиста где-то рядом. — Она говорит тебе: ты жив. Ты здесь. Прими этот дар. Начни с этого».

Я лежал, прислушиваясь к гулу в собственной голове, где сталкивались два мира. С одной стороны — тихий, мудрый голос шамана и тепло костра. С другой — пронзительный, безжалостный внутренний вопль: Этого не может быть!

Но боль в виске была реальной. Дым щипал глаза. И эта чужая память наливала мои мышцы знаниями, которых у Алексея Петрова никогда не было.

Глава 2. Осознание себя.

Неделя. Семь восходов и закатов, отмеренных не циферблатом, а болью, которая медленно отступала, как вода после паводка. Семь ночей, проведенных в борьбе с кошмарами, где падение с лесов сливалось с падением в горную реку, а лицо прораба — с размалеванной охрой мордой воина из племени Железного Медведя.

Остролист был всегда рядом. Он не лечил меня травами — он лечил пространство вокруг меня. Окуривал дымом полыни, шептал слова на языке, который мое новое тело понимало, а разум — нет, но от которого теплело в груди. Он заставлял меня молча смотреть на огонь, пока глаза не начинали слезиться, а мысли не утихали.

На четвертый день я смог сидеть, опершись спиной о шест вигвама. Силы хватало ненадолго. Остролист сидел напротив, скручивая что-то в своих коричневых, узловатых пальцах.

- Ты задаешь много вопросов внутри себя, — сказал он, не глядя на меня. — Они гудят, как потревоженный улей. Спроси один. Самый жгучий.

Я вздохнул. Воздух все еще казался непривычно чистым, обжигающим.

- Кто я?

Вопрос висел в дымном воздухе.

Остролист наконец поднял на меня взгляд.

- Тело твое — тело Серого Волка. Сын Седая Трава, погибшего на охоте. Мать твоя, Поющая Птица, стала тебе матерью по крови и по молоку. Дух твой… шаман сделал паузу, вглядываясь в меня, как в темную воду.

- Дух его ушел. Испугался. Заблудился в мире теней после того, как камень коснулся его виска.

Он протянул мне то, что держал в руках. Это была игла, тонко выделанная из кости птицы.

- Душа, оторвавшаяся от тела, — как эта игла. Острая, одинокая, ни к чему не пришитая. Она может колоть, может валяться в пыли. А может найти новую кожу, чтобы сшить ее во что-то целое.

Я взял иглу. Она была теплой от его рук.

- Ты… призвал меня? Мою… одинокую иглу?

- Я искал душу для сына моей жены. Искал сильную, запутавшуюся, но не сломанную. Твоя тень металась у края мира живых. В ней была тяжесть многих зим и пепел несгоревших костров. Ты не хотел уходить. Он сказал это просто, как констатацию факта.

- Я дал тебе нить. Ты за нее ухватился.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. «Пепел несгоревших костров». Разочарование, рутина, тоска по чему-то невыразимому — все, что я нес в себе в старой жизни. Он это увидел.

- Зачем? — голос мой сорвался на шепот. — Я не знаю ваших обычаев. Я другой. Я слабый.

- Слабый? — Остролист почти улыбнулся. — Река, встречая на пути камень, не ломает его силой. Она обтекает его. Годами. Веками. И камень становится гладким. Сила — не в твердости. Сила — в течении. В умении менять форму, не меняя сути. В тебе есть течение. И в тебе есть память камней, которых касалась твоя прежняя вода. Это может быть полезно.

Он встал, его старые кости мягко хрустнули.

- Тело помнит все, что нужно. Как ходить, как держать лук, как просить прощения у оленя, прежде чем выпустить стрелу. Дай телу вести себя. А душа… душа научится. Или научит нас чему-то новому.

На пятый день я впервые вышел из вигвама. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Поселение раскинулось в зеленой долине, окруженной зубцами синих гор. Вигвамы из шкур и коры, стойла для лошадей, дети, гоняющие обруч, женщины, выделывающие шкуры. Картина была настолько ясной и насыщенной, что казалась гиперреальной после туманных воспоминаний о бетонных коробках.

И на меня смотрели. Взгляды были разными: от жалости Поющей Птицы до сдержанного любопытства и… холодного оценивания. Вождь, Быстрая Соколиха, наблюдала за мной с другого конца лагеря, скрестив руки на груди. Ее взгляд был взвешивающим, как перед торговлей.

Рядом с ней стояла девушка — Летящая Стрела. Ее темные глаза скользнули по мне, от моей неуверенной позы до бинта на голове, и в них мелькнуло что-то вроде презрения. Она что-то резко сказала матери, развернулась и ушла, движения ее были грациозными и стремительными, как у ее тотема.

Мое тело сжалось от знакомого чувства — чувства несоответствия, чужака. Но вместе с ним пришел и новый импульс, глубокая, почти мышечная обида Серого Волка на это пренебрежение. Два чувства слились в один комок в горле.

На шестой день Остролист принес мне лук. Простой, из гибкого дерева, тетива из сухожилий.

- Покажи, что помнишь.

Мои руки сами взяли его. Пальцы нашли правильный хват. Но когда я попытался натянуть тетиву, мышцы спины и плеча, ослабленные болезнью и непривычные для Алексея, взбунтовались. Лук задржал в моих руках, стрела свалилась на землю. Из ближайшего вигвама раздался короткий, насмешливый смешок. Я не видел, кто это, но жар стыда залил мне щеки.

Глава 3. Уроки земли и камня.

Меня определили в ученики к Каменной Ладони. Имя говорило само за себя. Это был мужчина лет сорока, плечи его напоминали валуны, а рукопожатие когда он в знак принятия сжал мое предплечье, могло переломить кость. Он был молчалив и неумолим, как мороз в лунную ночь. Наставник Быстрой Соколихи и, по слухам, ее бывший муж. Мое обучение было не прихотью шамана, а приказом вождя: сделать из «блудного духа» полезную единицу племени или окончательно доказать его никчемность.

Тренировки были не просто тяжелыми. Они были тотальными.

На рассвете — бег. Не по дорожке, а вверх по крутому склону, поросшему колючим кустарником. Легкие Серого Волка горели огнем, но выносливости, закаленной городским жителем Алексеем, не хватало катастрофически. Каменная Ладонь бежал впереди, не оборачиваясь, его дыхание было ровным, как шум далекого водопада. Я отставал, спотыкался, рвал одежду и кожу о камни. Он не ругал. Он просто ждал на вершине, глядя куда-то в даль, а когда я, кашляя, подползал к его ногам, беззвучно разворачивался и бежал вниз. Следующий круг.

Потом — лук. Тысячи выстрелов в день. Пальцы стирались в кровь, плечо ныло так, что я не мог поднять руку к ужину. Каменная Ладонь поправлял мою стойку одним грубым толчком, заставляя меня потерять равновесие.

- Дерево гнется, но стоит крепко. Ты качаешься, как тростник на ветру. Укоренись. Ногами чувствуй землю. Она не бетон, — бросил он как-то сквозь зубы. Слово «бетон» прозвучало странно и чужеродно из его уст. Остролист, видимо, поделился с ним моей «легендой».

Но самыми мучительными были не физические испытания, а уроки тишины. Он мог заставить меня просидеть неподвижно полдня на опушке, «слушая лес». Для Алексея это было адом. Мозг, привыкший к постоянному инфошуму, метался, как пойманная птица: мысли о прошлом, расчеты, воспоминания, страх. Я слышал лишь свое сердцебиение и назойливый писк комаров.

- Ты слышишь тревогу сойки? — внезапно звучал голос Каменной Ладони позади, заставляя меня вздрогнуть. — Она уже кричала три раза. На западе. Там кто-то идет. Не наш. Ты упустил предупреждение. В бою ты бы уже был мертв.

- Какая сойка, что это за зверь? Думал я. А вторая часть меня понимала что это птица и звук я слышал но не обратил на него внимание.

Он не учил меня быть воином. Он пытался стереть Алексея, чтобы дать прорасти Серому Волку. И это было невыносимо.

И на фоне этой ежедневной, выматывающей борьбы была она. Летящая Стрела.

Я видел ее повсюду. Она была воплощением всего, чего я не мог достичь. Ее движения при стрельбе из лука были единым, плавным жестом — выдох, поворот, звон тетивы. Ее смех, когда она тренировалась с другими молодыми воинами, звучал чистым и дерзким. Она была частью этого мира, его плотью и кровью, а я — кривым зеркалом, в котором все отражалось неправильно.

Однажды, когда я в очередной раз промахнулся мимо соломенной мишени, а моя стрела с жалким звуком воткнулась в землю, позади раздался ее голос:

- Стрела твоя тоскует по небу, Серый Волк. Ты держишь ее, как будто боишься, что она улетит. Отпусти. Или ты и правда думаешь, что можешь призвать железную птицу, чтобы она поразила цель за тебя?

Я обернулся. Она стояла, опираясь на свой лук, и смотрела на меня с холодной, насмешливой улыбкой. Ее слова обожгли сильнее, чем любое поучение Каменной Ладони. В них была не просто насмешка над неумехой. В них было презрение к самой моей сути, к тем «дарам», которые, по словам Остролиста, я принес. Для нее я был не загадкой, а слабостью, которую терпят по воле шамана.

Кровь ударила в лицо. Голос Алексея в голове зашептал:

- Объясни ей! Скажи о баллистике, о физике полета, о том, что ты проектировал здания выше этих деревьев!

Но что я мог сказать? На языке племени не было слов для «баллистики». Только для «силы духа», «прямого взгляда» и «милости ветра».

- Возможно, железная птица хоть бы попала в солому, — хрипло выпалил я, ненавидя и ее, и свою беспомощность.

Ее улыбка не дрогнула, лишь в глазах вспыхнул азарт.

- А, так ты еще и с зубами? Хорошо. Докажи, что твои слова стоят больше, чем шелест сухих листьев. Попади. Хотя бы в край мишени.

Я стиснул зубы, вложил новую стрелу, отчаянно пытаясь слиться с телом Серого Волка, вспомнить то состояние потока, о котором говорил Остролист. Я отпустил. Стрела просвистела и вонзилась… в землю, в двух шагах от мишени.

Летящая Стрела засмеялась. Коротко, беззлобно, но от этого еще обиднее.

- Птица твоя, я смотрю, тоже не летает. Может, твой дух слишком тяжел от чужих снов?

Она развернулась и ушла, легкая и невредимая, оставив меня одного с трясущимися руками и жгучим стыдом.

После этого я видел ее чаще. Казалось, она находила особое удовольствие в том, чтобы быть рядом, когда я терпел неудачу. Она не дразнила меня постоянно — только метким, точным словом, как выпускала стрелу. Она могла прокомментировать мою неуклюжую стойку в схватке на тренировочных палках:

Глава 4. Пещера и зверь.

Это случилось не в один день. Это был как рассвет — медленное, неотвратимое прояснение. После того разговора с Остролистом о «двух глазах» я перестал бороться с тишиной. Я начал впускать ее. Не ждать, что лес заговорит со мной человеческим голосом, а наблюдать, как он дышит.

Я заметил, как перед дождем муравьи спешно несут свои яйца вглубь муравейника. Как ветер меняет направление за час до заката. Как внезапное умолкание птиц в одном секторе леса — не пауза, а кричащая тишина, полная значения. Каменная Ладонь больше не упрекал меня за «глухоту». Он лишь кивал, когда я, задыхаясь после бега, сообщал:

- С востока идет лиса. Сытая. Это было знание не ума, а кожи, доносимое каким-то древним, невербальным чутьем.

На четырнадцатый день после моего возвращения к жизни меня включили в охотничью партию. Не в почетный авангард, конечно. Мне велели идти сзади, нести запасные стрелы и шкуры для добычи. Вожаком был сам Каменная Ладонь. С нами были еще двое молодых охотников, в том числе насмешливый парень по имени Смеющийся Пень, и… Летящая Стрела. Она шла рядом с вожаком, ее взгляд скользил по лесу, выискивая больше, чем следы — намеки, тени возможности.

Мы шли на север, к Отступающим Холмам, где видели стадо оленей. Я шел, погруженный в новый для себя навык — считывание леса. Мое внимание было так сосредоточено на папоротниках, узорах мха на деревьях и пении невидимых птиц, что я почти отключился от группы. Это была моя ошибка.

Атака случилась мгновенно. Они выросли из-за деревьев, как злые духи. Воины племени Железных Медведей. Их было не больше нашей группы, но у них был элемент внезапности и свирепая, не знающая пощады ярость. Все смешалось в хаосе криков, свиста стрел и звона томагавков.

Мне в голову ударила одна мысль, четкая и ледяная: «Ты не умеешь драться. Ты умрешь». И мое тело, тело Серого Волка, отреагировало на нее бездумно. Оно побежало. Не от страха даже, а по инстинкту молодого зверя, загнанного в угол.

Я услышал крик Каменной Ладони:

- В ущелье!» — но я уже не видел ущелья. Я видел только стволы деревьев, мелькавшие перед лицом, и слышал за спиной тяжелый топот двоих, кто оторвался от общей схватки и погнался за самой легкой добычей — за мной.

Адреналин придавал моим ногам скорость, которой у меня никогда не было. Я петлял между сосен, прыгал через ручьи, но они не отставали. Их крики были похожи на лай голодных псов. Один из них бросил томагавк. Он просвистел в сантиметре от моего уха и с глухим стуком вонзился в дерево впереди.

Я рванул в сторону, под гору. Земля под ногами внезапно исчезла.

Не было ни падения, ни удара. Был обвал. Слой дерна, корни, камни — и я проваливаюсь в темноту. Падение было коротким, но болезненным. Я рухнул на что-то мягкое и сырое, воздух вырвался из легких со стоном. Сверху, сквозь новое отверстие, лился слепящий столб света с кружащейся в нем пылью. Крики преследователей стали приглушенными, потом умолкли. Они либо не нашли это место, либо решили не лезть.

Я лежал, пытаясь отдышаться. Все болело. Но я был жив. Тишина пещеры, глухая и полная, обволакивала меня. Я поднял голову. Пещера была небольшой, гротом. И я был в ней не один.

В дальнем углу, куда не доставал свет с поверхности, шевельнулась масса темнее самой тьмы. Раздалось низкое, грудное ворчание, от которого задрожала земля подо мной. И тогда я увидел. Сначала два тусклых уголька, вспыхнувших в темноте. Потом огромный, грузный силуэт, поднимающийся на все четыре лапы.

Медведь. Старый, могучий гризли. Его сон был нарушен обвалом и моим падением прямо в его спальню. Теперь он стоял между мной и единственным выходом — тем отверстием далеко вверху, куда я не мог добраться.

Время остановилось.

Внутри меня вспыхнула паника Алексея. Чистая, животная, парализующая. Медведь! В замкнутом пространстве! Оружия нет! Я умру! Этот голос визжал, требуя сжаться в комок, закрыть глаза и молиться.

Но из глубин, из самых пяток, из ноющих мышц спины, поднялось что-то иное. Тихий, холодный голос Серого Волка. Он не говорил словами. Он знал. Зна́л запах зверя — запах старой шерсти, земли и дикой мощи. Зна́л, что бежать некуда. Зна́л, что страх — это запах, который спугивает оленя, но сводит медведя с ума. Этот голос не боролся с паникой. Он просто взял ее под контроль, как рука берет дрожащую тетиву.

И в этот миг – щелчок.

Два голоса, два сознания, две правды, бившиеся во мне все эти недели, вдруг не слились, а сошлись в фокус. Как два глаза, долго смотревшие врозь, наконец находят одну точку и видят глубину. Алексей, с его пониманием стратегии, слабых мест, пространства. Серый Волк, с его звериным чутьем, знанием тела, принятием смерти как части круга.

Я не стал «кем-то одним». Я стал целым. Наполненным до краев и абсолютно пустым одновременно. Мыслей не было. Было только видение.

Глава 5. Кровь шкура и дорога.

Боль от ран была жгучей, но чистой. Ее заглушал не столько отвар ромашки, который Поющая Птица заставляла меня пить, сколько оглушительная тишина в лагере. Тишина, полная взглядов.

Меня уложили на шкуры в вигваме Остролиста. Шаман не торопился. Он очистил рваные полосы на моей спине водой с полынью, что заставило меня впиться пальцами в шкуру, чтобы не закричать. Потом он наложил пасту из толченых корней и листьев, прохладную и успокаивающую. Его пальцы, шершавые и точные, были похожи на корни старого дерева.

- Раны зверя заживают быстро, — сказал он, завязывая повязку из мягкой кожи. — Особенно если зверь внутри сильнее того, снаружи. Ты нашел свое зрение, Видящий Далеко.

Я вздрогнул от нового имени. Оно прозвучало не как вопрос, а как факт.

- Кто так назвал?

- Лес. Пещера. Медведь. Они шепчут. А я слушаю. Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде была усталая мудрость и что-то вроде гордости.

- Ты не просто выжил. Ты принял бой в логове силы и взял ее. Это меняет человека. Теперь ты должен решить, как носить эту силу: как шкуру, чтобы греться, или как когти, чтобы рвать.

Шум снаружи нарастал. Голоса, возгласы, тяжелые шаги. Я попытался приподняться, но Остролист мягко, но твердо прижал мое плечо.

- Подожди. Пусть они закончат.

Через открытый полог вигвама я видел ноги, тени, движение. Потом услышал знакомый голос Каменной Ладони, отдающий короткие, рубленые команды. И наконец — глухой, влажный стук огромной туши, которую волокут по земле. Запах крови и дичи стал резче, заполнив собой воздух лагеря.

Они вытащили. Медведя. Моего медведя.

Тушу, темную и грузную, протащили мимо моего вигвама к центру лагеря. Я видел, как на шкуру, покрытую запекшейся грязью и кровью, ложился первый золотистый свет вечернего костра. Видел, как воины и охотники, молча, с непростыми лицами, окружали добычу. Никто не смотрел на нее с триумфом. Смотрели с уважением, даже с благоговением. Убить медведя-гризли, да еще одного, в его логове — это была не просто удача. Это был знак.

Смеющийся Пень, тот самый насмешник, стоял ближе всех. Он смотрел на когтистые лапы, на массивную голову, и на его лице не было ни капли прежнего веселья. Было смятение.

И тут я увидел ее. Летящая Стрела стояла чуть в стороне, опираясь на свое копье. Ее глаза переходили с медвежьей туши на вход моего вигвама. Наши взгляды встретились. Я ждал изменения. Признания. Может быть, даже уважения, которое я видел в глазах других.

Но ее губы, чуть тронутые холодной усмешкой, изогнулись. Она медленно покачала головой и сказала достаточно громко, чтобы я услышал:

- Повезло духу из другого мира. Даже спящий медведь не выдержал его чужеродного запаха.

Слова ударили, как плетью. После тишины пещеры, после слившихся воедино душ, после этой победы — ее насмешка прозвучала особенно ядовито. Это была не проверка больше. Это была… зависть? Неприятие факта, что «слабак» совершил то, на что не всякий опытный воин отважился бы?

Кровь бросилась мне в лицо. Я хотел вскочить, закричать что-то в ответ. Но рука Остролиста снова легла мне на плечо, тяжелая и неумолимая.

- Ее путь — путь прямого, как стрела, солнца. Твой путь — путь луны, которая светит отраженным светом и видит другую сторону гор. Вы говорите на разных языках. Ее слова сейчас — последняя попытка говорить на старом. Игнорируй.

Я заставил себя откинуться на шкуры, стиснув зубы. Раны на спине горели.

На следующее утро меня позвали к костру вождя. Быстрая Соколиха и Остролист сидели рядом. Шкура медведя, уже снятая и натянутая на раму для просушки, возвышалась позади них, как темное знамя.

- Ты принес племени большую силу, Видящий Далеко, — начала вождь. Ее голос был ровным. — Шкура согреет пойдет на оплату твоего обучения. Мясо накормит детей. Когти и клыки станут оберегами. Это дар. Но дар, добытый в одиночку, в темноте.

Она сделала паузу, ее острый взгляд буравил меня.

- Каменная Ладонь говорит, что ты научился слушать лес. Но ты не научился стоять в строю. Ты победил зверя хитростью и отчаянием, но это не искусство воина. Искусство воина — защищать племя, а не просто выживать самому. Твое зрение… оно направлено внутрь или вдаль. Но не на брата слева и справа.

Остролист кивнул, как будто они уже все обсудили.

- Орел учит орленка летать, сбрасывая его с утеса. Но есть и другой путь. Путь копья. Длинного, прямого, требующего не только силы броска, но и связи с тем, кто бросает рядом. Чувства единого ритма.

Я понимал, куда они клонят. Сердце упало.

- Вы… изгоняете меня?

Глава 6. Прямое дерево и кривое полено.

Дорога к племени Стоящих Скал заняла пять дней. Я шел с тяжелой шкурой на плечах, и каждый шаг напоминал о медведе, о пещере, о той силе, что теперь жила под моими ребрами. Имя «Серый Волк» осталось там, в долине моего первого племени, вместе с неуверенностью и раздвоенностью. Я был Видящий Далеко. И я нес с собой доказательство — шкуру, пахнущую кровью и победой.

Племя Стоящих Скал жило не в долине, а на уступах серых горных склонов. Их вигвамы казались продолжением скал, такими же суровыми и неприступными. Люди здесь двигались скупой, экономичной походкой, а разговоры были короткими, как щелчки камня о камень.

Мастер Прямое Древо нашелся у обрыва, под навесом из шкур. Он был стар. Не так стар, как Остролист, но старше Каменной Ладони. Его кожа напоминала потрескавшуюся кору, а в широком, почти плоском лице светились два острых, как наконечники, глаза. Перед ним на грубой колоде лежало незаконченное копье, а в руках он держал обсидиановый отщеп, счищая тончайшую стружку с древка. Он не поднял головы, когда я остановился в почтительном отдалении.

Я положил свернутую шкуру на землю между нами.

- Меня прислали. Меня зовут Видящий Далеко. Мне сказали учиться у Прямого Древа.

Он наконец оторвал взгляд от копья, медленно перевел его на меня, потом на шкуру. Взгляд был оценивающим и абсолютно лишенным тепла.

- Шкура большая. Медведь был старым и глухим, раз подпустил к себе такого? его голос был низким, скрипучим, как скрип ветра в сухих ветвях.

Это была не просьба рассказать. Это было первое испытание.

- Он не подпустил. Я упал к нему в берлогу. Ему это не понравилось.

Мастер хмыкнул, поставил копье.

- Падальщик. Удачливый падальщик. Так и знал. Остролист всегда присылает ко мне дураков с удачей, а не с умением. Разворачивай.

Я развернул шкуру. Вечерний свет лег на темный мех, на страшные шрамы от когтей, на огромные прорехи от ударов камнем и костью. Мастер встал, подошел, наклонился. Он потрогал места ударов, где мех был сбит и заскорузлый от крови.

- Камнем, — констатировал он. — И чем-то острым. Не сталью. Кость?

- Ребро. Старое.

- Глупо. Можно было проще. Он выпрямился, снова посмотрел на меня.

- Но для падальщика — сойдет. Шкура хорошая. Зимой спать буду. Ладно. Остаешься. Будешь поленом.

Я моргнул.

- Поленом?

- Да. Кривым, мокрым поленом, которое мне предстоит выстругать в хоть что-то похожее на стрелу. А пока — таскай поленья. Настоящие. Для костра и для работы.

Так началось мое обучение. Если у Каменной Ладони было молчаливое насилие земли и бега, то у Прямого Древа был насильственный, едкий поток слов, смешанный с нечеловечески точной работой.

День первый. Заготовка древков.

Я таскал срубленные молодые ясени и кизил. Он заставлял меня не рубить их, а сгибать и ломать особым образом, «чтобы волокна остались живыми».

- Сильнее, Кривое Полено! Ты что, из теста слеплен? Твой медведь, наверное, сам на кость наткнулся, чтобы избавиться от позора!

Когда я, наконец, с треском сломал нужную ветку, он тут же бросил:

- Наконец-то. А то я думал, ты его уговорить собрался.

День пятый. Обработка древка.

Я учился снимать кору обсидиановым скребком, не задевая сердцевину. Получалось криво.

- Ох, — вздыхал Прямое Древо, наблюдая.

- Смотрю я на твою работу и понимаю, почему твое первое племя решило от тебя избавиться. Такую палку только слепому врагу в темноте можно всучить. И то, он обидится.

- Меня не изгнали. Меня послали учиться, — огрызался я, стиснув зубы.

- Разницы не вижу. Иди, наточи скребок. Он после твоих рук тупее моего деда.

День десятый. Выравнивание.

Нужно было, зажав древко между двумя деревьями, выправить его над огнем, придавая идеальную прямую форму. Дым ел глаза, я обжигал пальцы.

- Не бойся огня, он тебя не съест! — кричал мастер с другого конца лагеря, даже не глядя.

- Хотя, кто его знает. С твоей-то удачей, он, наверное, попробует. Держи ровнее! У тебя древко кривее, чем твоя судьба!

Диалоги с ним были односторонними. Его реплики — это были либо насмешки, либо короткие, как удар топора, указания.

Вечер, после двух недель.

Я сидел, натирая готовое древко жиром. Руки болели, на ладонях не было живого места. Прямое Древо курил трубку, глядя, как я работаю.

- Расскажи, как ты медведя убил. По порядку. Без прикрас. Как для отчета о плохой охоте.