Королева и Тайна Престола

Пролог

Память сердца

Элиане снился сон.

Она узнала его сразу — не по картинке, не по звукам, а по ощущению, тому самому, давно забытому, которое не возвращалось годами. Она чувствовала тепло, безопасность и любовь, от которой не нужно было ничего взамен. Любовь, которая не требует доказательств, не ждёт благодарности, не оценивает и не сравнивает — просто есть, и этого достаточно.

Она была маленькой. Совсем маленькой — лет пяти, наверное, не больше. Её ноги не доставали до пола, когда она сидела на мягких коленях матери, уютно устроившись в складках её платья, и мир за пределами этой комнаты не существовал. Воздух в комнате пах сушёными травами и воском — тем особенным, домашним запахом, который невозможно воспроизвести по чьей-то просьбе, можно только помнить, закрыв глаза и глубоко вздохнув. Где-то потрескивали дрова в камине, и этот звук, мерный и успокаивающий, сливался с тихим шелестом страниц, которые переворачивали длинные, изящные пальцы королевы.

Королева Гиациния листала древнюю книгу.

Не ту, что стояла в библиотеке на почётном месте за стеклянными дверцами, и не ту, которую показывали гостям, чтобы поразить их богатством переплёта и древностью рода. Эта книга была другой — маленькой, потрёпанной, с обтёртыми краями страниц и тёмной, почти чёрной кожей обложки, на которой время оставило свои неизгладимые следы.

Когда-то она была перевязана ремешком, но тот давно истлел, рассыпавшись в прах, оставив лишь тёмные полосы на переплёте — память о том, что когда-то книгу берегли и носили с собой. Страницы пахли столетиями — не пылью, нет, чем-то более глубоким, древним, как сама земля, как те времена, когда боги ещё ходили среди людей, а магия не знала границ и запретов.

— Смотри, доченька, — голос матери был мягким, тягучим, как летний мёд, стекающий с ложки. Её пальцы, длинные и изящные, с идеальными ногтями, которые никогда не знали работы грубее, чем перелистывание страниц, водили по пергаменту, указывая на странные, непривычные глазу символы. — Это символы стихий.

Элиана прижалась щекой к тёплому боку матери и уставилась на картинку, вбирая в себя каждый штрих, каждую линию, каждую деталь.

Там было пять знаков.

Первый знак находился в левом верхнем углу. Он был похож на солнце — живое, пульсирующее внутренним светом, который, казалось, можно было потрогать рукой. Лучи расходились во все стороны, неровные, трепещущие, будто кто-то запечатлел на пергаменте само движение света, его дыхание, его вечную борьбу с темнотой.

В центре знака горела маленькая золотая точка, и, глядя на неё, Элиана чувствовала тепло — то самое, которое согревало её сейчас, на коленях у матери.

Но лучи этого солнца были странными. Они не были гладкими и ровными, как на детских рисунках. Они дрожали, изгибались, заострялись на концах, напоминая скорее языки пламени, чем свет.

— Свет, — произнесла королева, и в её голосе послышалось что-то похожее на грусть.

Она поцеловала Элиану в макушку, и девочка почувствовала, как тепло матери разливается по всему телу, согревая даже кончики пальцев.

Второй знак располагался справа от первого, на той же линии, но казался принадлежащим к другому миру. Он был совсем иным. Не круг, не месяц, не звезда — просто пятно. Тёмное, глубокое, бархатистое пятно, в котором не было ни лучей, ни граней, ни начала, ни конца. Оно напоминало ночное небо без звёзд или колодец, уходящий в самое сердце земли, или дверь, за которой нет ничего — или есть всё. Чем дольше Элиана смотрела на него, тем сильнее ей казалось, что оно смотрит в ответ — не угрожающе, не ласково, а просто… внимательно. Как будто знак знал о ней что-то, чего не знала она сама. Как будто он ждал.

— Тьма, — сказала мать.

Элиана вздрогнула. Слово прозвучало не страшно, как она ожидала, а… весомо. Как название древней стихии, у которой было своё имя, своя история, своя боль, своя гордость. Слово, которое произносили шёпотом в Аэтерии, но которое когда-то, возможно, звучало так же гордо, как «Свет».

— А как её ещё называют? — спросила девочка, и её детский голос прозвучал в тишине сна удивительно отчётливо, будто этот вопрос был важен не только сейчас, но и для той взрослой женщины, которой ей предстояло стать.

Королева Гиациния улыбнулась и погладила дочь по волосам, перебирая тонкие светлые пряди.

— У неё много имён, доченька. В разных землях её называют по-разному, и каждое имя открывает новую грань её сути. В Аэтерии — Тень. В Глациуме — Бездна. В старых книгах, тех, что хранятся в самых тёмных углах библиотек, куда не ступает нога простого читателя, её называли Первозданной Пустотой или Матерью Ночи. А на Островах Изменений, у мерреев, её зовут Глубиной. Потому что она — не просто отсутствие света, как думают многие. Она — то, что было до. То, что будет после. И то, что всегда рядом, даже когда тебе кажется, что ты совсем одна.

— Она злая? — спросила Элиана, и в её голосе послышалось детское любопытство, смешанное с той особенной опаской, которую взрослые внушают детям, когда говорят о запретном.

Мать покачала головой, и её лицо стало серьёзным.

— Ни одна стихия не бывает злой, доченька. Злыми бывают сердца, которые ими пользуются, и цели, которые они преследуют. Тьма может укрывать и защищать так же, как свет может ослеплять и жечь. Вода может поить и растить урожай, а может смывать города в море. Лёд может сохранять и останавливать мгновение, а может убивать холодом. Всё зависит от того, кто и зачем зовёт стихию. Не бойся Тьмы, доченька. Бойся тех, кто не понимает границ своей собственной силы.

Она перевернула страницу.

Третий знак располагался внизу слева и был ледяным кристаллом — острым, холодным, идеально правильным, выверенным до последней грани. Каждая его линия сверкала, будто её только что отполировали рукой мастера, и даже на древнем, пожелтевшем пергаменте он казался живым — морозным, колючим, прекрасным в своей безжалостной симметрии. Он не согревал, как Свет, и не притягивал, как Тьма. Он просто был. Незыблемый. Вечный.

1.

Элиана потеряла счёт времени — дни сливались в один бесконечный поток серого неба, колючего снега и усталости, которая въелась в кости так глубоко, что, казалось, стала частью её существа. Они двигались в земли, где свет солнца становился всё бледнее, а тени — длиннее и гуще.

Роуэн вёл их с уверенностью человека, который знал эти тропы лучше, чем собственные ладони. Только иногда останавливался, вглядывался в горизонт, прищурившись, будто читал что-то, невидимое остальным, и кивал сам себе.

Этой ночью ей снова приснилась мать.

Сон пришёл без предупреждения — неяркий, обрывочный, как старая память, которую пытаешься удержать, но она утекает сквозь пальцы. Элиана снова сидела на коленях у королевы Гиацинии, снова чувствовала тепло её рук, снова слышала её голос, мягкий и тягучий, как летний мёд. Но на этот раз мать не показывала ей книгу. Она просто смотрела на дочь с щемящей грустью.

Элиана проснулась с мокрыми щеками и долго лежала в темноте, глядя в потолок палатки, чувствуя, как влажная ткань провисает над головой, а сырой холод поднимается от земли. Она так и лежала, сжав руки в кулаки, и ждала, когда это чувство отпустит.

Она давно не вспоминала семью. Давно не вспоминала дом.

Аэтерия осталась где-то там, за горами, за снегами, за границами, которые она пересекла. Воспоминания о тёплых рассветах, о золотистых полях, о шелесте страниц в старой библиотеке — всё это казалось теперь чужим, будто случилось не с ней, а с кем-то другим. С той Элианой, которая больше не существовала.

Но сон вернул всё — запах воска и сушёных трав, звук потрескивающих дров в камине, ощущение материнской ладони на своих волосах. И теперь это ощущение застряло под рёбрами, мешая дышать.

Она заставила себя сесть, откинуть полог палатки и вдохнуть холодный утренний воздух.

Вокруг уже суетились — Гавейн проверял сбрую у лошадей, его лицо было сосредоточенным и хмурым. Лансел сидел у потухшего костра, точил меч, и каждое движение его было резким, почти злым. А Роуэн стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу кривого дерева, и смотрел на горизонт. Он заметил, что она проснулась, раньше, чем она успела поздороваться.

— Доброе утро, ваше величество, — сказал он с лёгкой усмешкой.

Элиана кивнула, не найдя слов.

В ней сидела тревога за своих людей, оставшихся в Аэтерии без неё. Она так и не отважилась побольше распросить Гавейна. Элиана не позволяла себе думать об этом, потому что если бы позволила — она бы развернула отряд и двинулась на юг, а не на запад. Но она дала клятву. Она должна была найти Аррена.

И об этом она тоже старалась не думать.

_____

День выдался тяжёлым.

Они шли по каменистой тропе, петляющей между невысоких холмов, поросших чахлым кустарником. Земля здесь была чёрной, почти пепельной, и даже снег, который иногда выпадал, быстро таял, оставляя после себя грязные лужи. Воздух пах сыростью и гнилью. Воздух заставляло чихать.

Лансел шёл впереди, почти не оглядываясь. Он был открыто враждебен — к Роуэну, к этому походу, к самой необходимости доверять чужакому магу, который появился из ниоткуда и вёл их неизвестно куда. Элиана видела, как он сжимает рукоять меча, когда Роуэн оказывался слишком близко, как его плечи напрягаются, когда тот начинал говорить.

Роуэн не провоцировал, не спорил, не пытался доказать свою правоту. Он просто делал своё дело — вёл их, находил безопасные тропы, указывал, где можно разбить лагерь. А на колкие замечания Лансела отвечал короткими, остроумными фразами, которые почему-то бесили младшего принца ещё больше.

— Не устал точить свой меч, принц? — спросил Роуэн в какой-то момент, когда Лансел в очередной раз проверил остроту лезвия. — Мы не в цитадели. Здесь враги не ждут, пока ты наточишь оружие.

— Я предпочитаю быть готовым, — отрезал Лансел, даже не поворачивая головы.

— Похвально, — Роуэн усмехнулся. — Но иногда меч не главное.

Лансел ничего не ответил, но его пальцы сжались на рукояти чуть сильнее.

Элиана не вмешивалась. У неё не было сил быть миротворцем.

К вечеру им повезло — Роуэн нашёл отличное место для лагеря. Небольшое плато, защищённое с трёх сторон скалами, с ручьём, который, вопреки ожиданиям, не замёрз, и ровной площадкой для палаток. Гавейн принялся разводить костёр, Лансел молча пошёл проверять периметр, а Элиана осталась стоять у края плато, глядя, как солнце медленно уходит за горизонт, окрашивая небо в багровые тона.

Роуэн стоял чуть позади, прислонившись к скале, и смотрел на неё. Не на закат, не на лагерь, не на Лансела, который что-то крикнул Гавейну. На неё. Его взгляд был спокойным, внимательным, почти изучающим. Будто он пытался прочесть что-то на её лице, в её позе, в том, как она сжимала край плаща.

Элиана заметила это не в первый раз. Он постоянно был рядом — не навязчиво, не назойливо, но всегда в поле зрения. Когда она шла, когда останавливалась, когда садилась у костра. Он оказывался неподалёку, будто невидимая тень. И сегодня, когда они пересекали узкий проход между скалами, он вдруг оказался прямо за её спиной, и только потом она увидела, что сверху осыпался камень, который мог бы задеть её плечо.

Он явно преследовал свои цели. Но какие?

Элиана хотела поговорить с ним. Узнать, почему он пропал тогда, когда на горизонте появился отряд Аррена. Как он исчез без следа — на снегу не осталось ни отпечатка, ни тени, будто его никогда не было. И что произошло потом? Где он был все эти дни? Как нашёл их снова? И зачем вообще вернулся?

Но пока не получалось — поблизости всегда кто-то был.

Элиана отвела взгляд и сделала вид, что закат требует всего её внимания. Но краем глаза она всё равно видела — Роуэн не двигался. Он всё так же стоял, прислонившись к скале, и смотрел на неё.