Королева по договору.

Пролог.

Пролог

Лиссабон начинался для Екатерины с запахов.
Не с видов, не со звуков — именно с запахов, густых, тёплых, многослойных. Утром город пах морем и мокрым камнем, нагретым ещё вчерашним солнцем. Днём — кофе, свежим хлебом и апельсиновой кожурой. Вечером — пылью, вином и медленно остывающим асфальтом.
Она жила в старом районе, где дома стояли так близко друг к другу, что соседи могли переговариваться через окна. Узкие улочки, бельё на верёвках, крики чаек, звон трамваев — всё это давно стало для неё фоном, привычным и надёжным, как дыхание.
Екатерина работала в небольшом магазине чая и кофе, спрятанном от туристических маршрутов. Туда редко заходили случайные люди — чаще те, кто уже знал, зачем идёт. Деревянные полки, стеклянные банки, аккуратные коробки с подписями, латунные весы, старая кофемолка, которая гудела так, будто была живым существом.
Она приходила первой. Всегда.
Открывала ставни, впускала свет, проверяла влажность, аккуратно переставляла мешочки с чаем. Это был её маленький порядок в большом мире.
— Bom dia, Catarina — «Доброе утро, Катерина», — говорил хозяин лавки, заглядывая позже, уже с чашкой кофе в руке.
— Bom dia — «Доброе утро», — отвечала она, улыбаясь.
Её называли по-разному, но она отзывалась на все варианты. Екатерина не любила споров из-за мелочей. Она вообще не любила споры, предпочитая разговоры. Умела слушать — по-настоящему, не делая вид.
Она была хорошенькой — мягкой, спокойной красотой. Пепельно-светлые волосы чаще всего были собраны в простую причёску, чтобы не мешали работе. Глаза — ярко-синие, внимательные, чуть задумчивые. Люди иногда говорили, что рядом с ней становится тише внутри. Екатерина улыбалась и не спрашивала, что они имеют в виду.
Чай для неё был не просто товаром.
Она знала, какой сорт лучше подойдёт человеку, который устал. Какой — тому, кто переживает. Какой — тому, кто влюблён и сам этого ещё не понял. Она могла говорить о ферментации, об оттенках вкуса, о том, почему один и тот же чай в разную погоду раскрывается иначе.
В свободное время она занималась кружевами. Сидела у окна, перебирая нити, аккуратно выводя узоры. Это успокаивало. Ритм рук, тишина, редкие звуки улицы. Иногда рядом лежали тетради — она делала заметки, считала расходы, пыталась понять, как лучше вести маленькое дело, чтобы оно не погибло.
Экономика интересовала её всерьёз. Не абстрактные цифры, а живая — та, что про людей, про выбор, про последствия. Она подумывала пойти учиться, не ради карьеры, а ради понимания. Иногда по вечерам смотрела лекции, делала пометки, пила чай и думала, что жизнь, в общем, сложилась удачно.
У неё были подруги. Они приходили шумно, приносили еду, вино, смеялись, спорили. Екатерина редко была в центре внимания, но без неё разговоры быстро теряли глубину. Она умела задать вопрос, после которого люди задумывались.
Мужчина появился в её жизни спокойно, без громких жестов. Они познакомились на пристани. Он помог ей спуститься в катер, подал руку, улыбнулся. Потом были прогулки, разговоры, совместная жизнь. Она не была несчастна. Наоборот — чувствовала себя надёжно. Они говорили о будущем, не торопясь.
В тот день море было спокойным. Солнце отражалось от воды так ярко, что приходилось щуриться. Екатерина стояла у борта, держась за перила, чувствовала солёный ветер на лице и думала, что счастье иногда бывает именно таким — тихим.
Она не помнила самого момента падения.
Только холод. Резкий, обжигающий. Вода сомкнулась над головой, мир стал глухим. Мысли распались, дыхание оборвалось. Был страх — короткий, острый, а потом темнота.
Очнулась она от боли.
Голова гудела, тело было тяжёлым, чужим. В нос ударил запах трав и чего-то кислого. Она попыталась открыть глаза — получилось не сразу.
— Senhora… — «Госпожа…»
— Acorde, por favor — «Проснитесь, пожалуйста».
Голос был женский, взволнованный. Екатерина с трудом сфокусировала взгляд. Над ней склонилось лицо — незнакомое, в странной одежде, грубой, старомодной.
— Está muito pálida — «Вы очень бледны», — сказала женщина кому-то за спиной.
Португальский.
Это дало ощущение опоры.
Комната была странной. Низкий потолок, деревянные балки, тяжёлые ткани, сундук у стены. Это не было похоже ни на больницу, ни на дом.
Ей подали воду. Она сделала глоток и заметила на столе тетрадь. Потёртую, с пожелтевшими страницами. Рука сама потянулась к ней.
Она читала медленно.
Имя.
Возраст.
Путь.
Брак.
С каждой строкой сердце билось быстрее. Это была не её жизнь — и в то же время теперь уже её.
Екатерина закрыла дневник и глубоко вдохнула. Паника подступала, но она не позволила ей взять верх. Она знала английский. Немного. Достаточно, чтобы понимать больше, чем показывать. И сейчас это знание было её тайным оружием.
За дверью послышались шаги.
— É hora, senhora — «Пора, госпожа».
Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами.
А потом открыла — уже другим взглядом.
Жизнь, которую она знала, осталась где-то там, за водой.
А эта — только начиналась.

Екатерина не сразу поднялась. Тело будто было собрано из мокрой ткани и чужих костей: тяжёлое, ломкое, с тупой болью в висках. Морская болезнь — так сказала бы она вчера, если бы вчера существовало. Но это «вчера» осталось на другом берегу, в другой воде, в другой жизни.
Она села, опираясь на локоть, и огляделась внимательнее. В комнате было прохладно, и эта прохлада не походила на кондиционер или сквозняк из плохо закрытого окна. Она была настоящей — от камня, от сырости, от близости моря и старого дерева. Пахло влажной шерстью, травяным отваром и чем-то ещё… слабым, но неприятным: потом и уксусом, будто этим пытались заглушить запах болезни.
Служанка — да, именно служанка, это слово всплыло само собой — суетилась у стола, то хватаясь за миску, то поправляя покрывало на кровати. На женщине было простое платье, грубое, из плотной ткани, и чепец, затянутый так, что лицо казалось утомлённым, словно она привыкла жить без права на слабость.
— Respire devagar — «Дышите медленно», — сказала она и поставила у изголовья чашу с водой.
— Obrigada — «Спасибо», — выдохнула Екатерина автоматически.
Голос прозвучал иначе, чем она ожидала. Тише. Мягче. С непривычной интонацией — как будто в её португальском появились чужие тени, старинные оттенки. Она сглотнула и почувствовала лёгкую панику: даже собственное звучание ей не принадлежало полностью.
В дверь постучали — коротко, властно. Екатерина вздрогнула.
— Entre! — «Войдите!» — крикнула служанка, поспешно выпрямившись.
Дверь открылась, и внутрь вошла другая женщина — старше, сухая, с лицом, на котором было больше контроля, чем эмоций. Она держалась так, будто ей принадлежит не только коридор за дверью, но и право решать, сколько воздуха в комнате.
— A senhora deve estar pronta — «Госпожа должна быть готова», — сказала она резко, оценивая Екатерину взглядом от головы до ног.
Екатерина молча кивнула. Внутри всё сжималось — не от страха даже, а от холодного понимания: здесь никто не собирается спрашивать, как она себя чувствует. Здесь важно другое.
Она подняла взгляд на стол, где лежал дневник. Сердце стукнуло сильнее. Этот дневник — единственный мост между ней и тем, что происходило. Единственное, что могло объяснить, как она оказалась здесь, и почему мир вокруг выглядит так, будто его создали по учебнику истории, но без предупреждения выдернули туда живого человека.
Она потянулась к тетради, а служанка тут же сделала шаг, словно хотела остановить, но сдержалась.
— É seu… — «Это ваше…» — пробормотала она, уже мягче, и отвела глаза.
Екатерина открыла дневник снова. Листы шуршали сухо, неприятно. Чернила местами поблёкли, но слова были понятны. И чем дальше она читала, тем сильнее у неё холодели пальцы.
Это была Екатерина. Другая Екатерина. Екатерина, которая писала о приданом так, словно это живое существо, которое должно защитить её в чужой стране. О письмах отца. О страхе перед морем. О том, как чужие люди решают её судьбу, пока она держит лицо, как положено.
Там было имя жениха. Король Англии. Карл.
Екатерина закрыла дневник на секунду и прижала его к груди, будто могла таким образом удержать себя от разрыва. Она не была историком — это правда. Она никогда не была той женщиной, которая помнит даты и имена, как молитвы. Но она жила в XXI веке. И кое-что, самое очевидное, она знала.
Англия. Карл II. Реставрация. Двор, где у короля любовницы были почти такой же частью политики, как министры. Фаворитки, дети на стороне, скандалы, интриги. И королева — чужая, католичка, привезённая по договору.
Екатерина почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя в комнате и без того было прохладно.
«Значит, это не кошмар. Не бред. Не галлюцинация.
Это… реальность».
Её затошнило снова — не от моря, а от мысли.
Она была продавцом чая и кофе. Женщиной, которая знала, как успокоить человека правильным ароматом, правильной температурой воды, правильной паузой. Она умела улыбаться и держать себя спокойно. Но всё её спокойствие было рассчитано на жизнь, где можно уйти, если стало невыносимо. Где можно хлопнуть дверью. Где можно поменять работу, город, мужчину, судьбу.
Здесь — нельзя.
Служанка подошла ближе и осторожно коснулась её плеча.
— Não se assuste — «Не бойтесь», — сказала она неожиданно мягко.
— Como se chama? — «Как тебя зовут?» — спросила Екатерина, цепляясь за человеческое.
Женщина замялась.
— Inês — «Инеш», — прошептала она, будто имя было чем-то опасным.
— Inês… — повторила Екатерина. — Ajude-me, por favor — «Помоги мне, пожалуйста».
Инеш кивнула — коротко, почти незаметно. Но в этом кивке было больше искренности, чем во всех сухих приказах второй женщины.
Екатерина встала. Ноги дрожали, будто она впервые училась ходить. Она подошла к небольшому зеркалу — мутному, с неровным стеклом. И увидела себя.
Лицо было её. И не её. Молодое, тонкое, с мягкими чертами. Те же глаза — удивительно синие, как у неё в прежней жизни, только взгляд другой: в нём было больше растерянности, больше испуга. Пепельные волосы были спрятаны под простым головным убором, который делал её более… бедной, чем она ожидала увидеть принцессу.
«Не богато одета, — вспомнилось ей. — Да, в учебниках иногда пишут: скромность ради впечатления. Или ради того, чтобы не раздражать английских».
Она тронула ткань на груди. Грубая, тяжёлая. На коже оставалась неприятная шероховатость. Руки выглядели нежнее, чем её руки в XXI веке — без следов постоянной работы, без мелких порезов от коробок и ножниц, без следов кофе и чая, которые впитываются в кожу даже после сотни мытьев.
В коридоре раздалась английская речь. Чёткая, резкая, словно слова рубили воздух.
— “She looks ill.” — «Она выглядит больной».
— “We must hurry.” — «Надо спешить».
Екатерина замерла. Она понимала. Не всё, но достаточно. И это было одновременно облегчением и опасностью.
«Я знаю язык, — подумала она. — Немного. Но я знаю. И главное — они не знают, что я знаю».
Эта мысль была как маленький нож в рукаве. Тонкий, но настоящий.
Она вспомнила свою лавку. Банки с чаем. Тепло от кофемолки. Подруг, смеющихся над её кружевами: «Кто сейчас вообще это делает?» Вечера с ноутбуком и таблицами расходов. Мужчину, который обнимал её так, будто она дом.
Ей стало больно — не трагически, а тихо. Болью утраты, которая приходит позже, когда перестаёшь надеяться проснуться.
Инеш подала ей плащ. Он пах сыростью и чем-то старым. Екатерина накинула его на плечи и почувствовала, как ткань тянет вниз, будто напоминая: здесь всё тяжелее — даже одежда.
— Vai ficar bem — «Всё будет хорошо», — сказала Инеш почти беззвучно.
Екатерина посмотрела на неё — и вдруг поняла: здесь, в этом новом мире, она будет держаться не за корону и не за приданое. Она будет держаться за людей. За редкие человеческие взгляды. За мелкие знаки доверия.
— Eu vou tentar — «Я постараюсь», — сказала она.
Вторая женщина, та, что была старше и суха, снова появилась в дверях.
— Senhora, não podemos esperar — «Госпожа, мы не можем ждать».
Екатерина кивнула. Внутри у неё всё дрожало, но лицо она удержала. Она много раз видела клиентов, которые приходили в лавку и пытались не расплакаться. Она знала это выражение — спокойное лицо поверх бури.
«Я — Екатерина. Я принцесса. Я королева по договору», — сказала она себе без пафоса, как факт.
«И я не позволю им увидеть, как мне страшно».
Она сделала шаг в коридор. Воздух там был холоднее и пах морем сильнее. Где-то дальше, за стенами, слышался гул порта, крики, топот, скрип дерева. И этот звук вдруг совпал с образом из дневника — как будто мир подтвердил написанное.
Екатерина остановилась у окна. Сквозь мутное стекло виднелись мачты и серое небо. Флаги. Чужие цвета.
Ей снова стало дурно — но она удержалась.
— Vamos — «Идём», — сказала она сама себе.
И пошла.
Потому что теперь у неё не было выбора, кроме одного: жить так, чтобы однажды договор перестал быть её клеткой.

Глава 1.

Глава 1.

Чужой берег
Екатерина шла по коридору так, будто училась ходить заново. Ноги слушались, но каждый шаг отдавался слабостью — не болью, а липким ощущением, что силы оставили её ещё там, на воде, и теперь догоняют медленно, с запозданием. Воздух был сырой, солёный. Порт чувствовался даже сквозь стены: в ноздри лезла морская соль, запах мокрых канатов, смолы, рыбы и чего-то металлического — как от ржавчины и старого железа.
Инеш держалась рядом, чуть позади — не касаясь, но готовая подхватить, если Екатерина пошатнётся.
— Coragem, senhora — «Смелее, госпожа», — шепнула она, почти не шевеля губами.
Екатерина кивнула, не глядя. Она боялась встретиться взглядом с собственным отражением в чужих глазах — вдруг в них промелькнёт слишком много правды. Её лучшее оружие сейчас было простым: молчание и лицо, которое не выдаёт внутреннего грохота.
В комнате за дверью уже ждали. Она почувствовала это раньше, чем услышала — напряжение в воздухе, сухой порядок движений, запахи, отличные от трав и болезни. Здесь пахло свечным воском, крахмалом, кожей, мокрой шерстью плащей, и тонко — каким-то тяжёлым, сладковатым ароматом, который напоминал духи, но грубее и гуще, чем современная парфюмерия.
Дверь открыли без церемоний.
Екатерина вошла — и сразу увидела, что её рассматривают. Не как человека. Как предмет сделки, который нужно принять, оценить, поставить на своё место.
Несколько мужчин в тёмных плащах и камзолах стояли у окна. У одного на поясе висел меч. Другой держал в руках шляпу так, будто только что снял её, но не знал, куда деть. Женщины — если их можно было назвать женщинами в привычном смысле — стояли чуть дальше: в юбках, с белыми воротниками, с аккуратными чепцами. Лица у них были не злые, но настороженные — как у людей, которые заранее решили, что им будет неудобно, и теперь просто выбирают, насколько именно.
Один из мужчин шагнул вперёд и поклонился. Поклон был правильный, выверенный, без тепла.
— “Your Majesty.” — «Ваше Величество».
Екатерина на долю секунды замерла. Она знала эту формулу. Слышала в фильмах, читала в книгах. Но когда её произнесли вживую, в комнате, где пахло мокрой шерстью и воском, слова ударили иначе — почти физически. Её не спрашивали, согласна ли она быть величеством. Ей его надели, как плащ.
Она сделала то, что сделала бы предшественница: слегка наклонила голову, позволив себе только минимальное достоинство.
— Obrigada — «Благодарю», — сказала она по-португальски, и тут же добавила так, как могла, осторожно: — “Thank you.” — «Спасибо».
Мужчина моргнул — удивление было коротким, но заметным. Женщина слева — кажется, старшая из дам — чуть приподняла подбородок. Екатерина увидела это и мысленно улыбнулась: её английский был не идеален, но он был. И никто не должен был знать, насколько именно.
— “We shall proceed to the shore.” — «Мы направимся к берегу», — продолжил мужчина, словно её “thank you” было случайностью.
Екатерина не ответила. Она позволила себе быть слабой внешне — чуть медленнее, чуть тише. Это не было притворством. Её действительно мутило. Но слабость могла стать прикрытием, пока она собирает информацию.
Её переодели быстро. Не в роскошь — в то, что называли «скромным» и «приличным». Ткань платья была плотной, тяжёлой, на ощупь грубее, чем современные ткани. Лиф стягивал грудь так, что дыхание становилось коротким. Руки затянули в рукава. На шею лег воротник, и Екатерина почувствовала лёгкое раздражение кожи — крахмал был жёстким.
Инеш помогала молча, но очень бережно. Когда затягивали шнуровку, она едва заметно ослабила узел — так, чтобы никто не понял, но чтобы Екатерина могла дышать.
— Devagar — «Потише», — прошептала она, словно это относилось не к шнуровке, а к жизни в целом.
Екатерина удержалась от улыбки.
Когда она вышла наружу, в неё ударил воздух. Морской ветер был прохладным, влажным. Он пах водорослями и дымом, потому что в порту жгли смолу и что-то ещё — возможно, мусор или влажные доски. Крики чаек резали слух. Где-то стучали молотки — сухие удары по дереву. Скрипели мачты. Паруса, свёрнутые и мокрые, висели тяжёлыми складками. Доски под ногами были влажными, и Екатерина instinctively — почти смешно, почти по-современному — посмотрела вниз, чтобы не поскользнуться.
Толпа стояла плотной стеной. Люди, простые и одетые грубо, смотрели на неё так, будто она — редкое животное. С любопытством. С ожиданием. С тем невидимым удовольствием, которое появляется у толпы, когда она может осудить или восхититься, не неся за это ответственности.
Кто-то крикнул что-то по-английски. Екатерина уловила слово “Portuguese” — «португальская» — и ещё что-то про “poor dress” — «бедное платье». Она сделала вид, что не понимает. Пусть думают, что можно говорить при ней всё.
Её провели по настилу к берегу. Она видела флаги — английские, чужие. Видела стражу — люди с оружием, уверенные в себе, с прямыми спинами. Видела, как на неё указывают пальцем. Видела, как какая-то женщина в толпе перекрестилась — быстро, словно отгоняя дурное.
Екатерина шла, и внутри у неё всё дрожало. Но лицо оставалось спокойным. Она держала подбородок чуть выше, чем хотелось бы, потому что так держат те, кого воспитывали не для счастья, а для представления.
Её усадили в карету. Внутри пахло кожей, мокрой тканью и чем-то сладким — возможно, табаком или духами. Сиденья были жёсткими. Окна маленькие, стекло мутное. Екатерина заметила, что её руки дрожат, и спрятала пальцы в складки ткани, сжав их. Снаружи слышались голоса. Карета тронулась.
Инеш осталась снаружи.
Екатерина почувствовала резкий укол одиночества. Странно: она знала Инеш всего ничего, но это был первый человек, который смотрел на неё не как на королеву и не как на сделку. Как на живую женщину, которой плохо.
В карете сидела та самая сухая старшая дама. Она держалась прямо и смотрела на Екатерину как на обязанности.
— “You will be presented.” — «Вас представят», — сказала она холодно.
Екатерина наклонила голову, будто не поняла.
— “Presented to the King.” — «Представят королю», — добавила дама медленнее.
Екатерина сделала вдох и выдох. Сердце стукнуло сильнее.
Король. Карл. Муж по договору.
Она знала, что не должна ждать от него ничего. Но знание и реальность — разные вещи. Реальность всегда тяжелее.
Карета ехала недолго. Вскоре её остановили. Дверцу открыли, и холодный воздух ворвался внутрь.
Екатерина вышла и оказалась перед зданием, которое выглядело как крепость и дворец одновременно. Камень, влажный от моря. Высокие окна. Стража у входа. Люди в движении — слуги, офицеры, дамы. Всё было чужим, но в этом чужом был порядок, который держал страну, а не людей.
Её провели внутрь. В коридорах пахло воском, мокрыми плащами, жареным мясом и дымом. Где-то вдалеке слышалась музыка — не веселая, а церемониальная, как фон для чьих-то решений.
Екатерина почувствовала, как подступает тошнота. Она остановилась на секунду, сжала пальцы.
— Senhora? — «Госпожа?» — спросила кто-то по-португальски, и Екатерина удивилась: не Инеш. Другая служанка, молодая, с испуганным лицом.
— Estou bem — «Я в порядке», — ответила Екатерина автоматически, хотя это было ложью.
Её привели в комнату ожидания. Там был стол, на нём — серебряный поднос, чаши, кувшин с водой. Стул с высокой спинкой. И самое главное — пространство, где можно было на секунду остаться одной.
Дверь закрылась. Екатерина осталась в комнате. Тишина была неполной — через стены доносились шаги, голоса, скрип — но это была тишина без взглядов.
Она тут же достала дневник.
Дневник был тяжёлым не весом, а значением. Она открыла его на страницах ближе к концу — там, где записи становились более тревожными. Почерк предшественницы был ровным, но в некоторых местах чернила словно темнели — как будто рука нажимала сильнее.
Екатерина читала жадно, быстро, пытаясь вытащить из строк то, что поможет выжить.
«…они говорят, что я должна улыбаться.
…мне сказали не спорить, не плакать, не показывать слабости.
…говорят, что король веселый, но я не знаю, что значит весёлый король.
…мне велели быть послушной.
…мне велели быть королевой».
Екатерина остановилась. Горло сжалось.
Она вспомнила себя в Лиссабоне. Лавка. Подруги. Балкон. Мужчина, который говорил: «Мы никуда не спешим». И вот теперь — «не спорить, не плакать, быть послушной».
Она закрыла дневник на секунду, приложила пальцы к вискам. В голове гудело.
«Нет. Я не буду ломаться. Я буду жить».
Она снова открыла дневник.
Там были упоминания о приданом. О кораблях. О сделке.
И Екатерина вдруг ощутила, как в ней поднимается не страх, а холодная ясность.
Деньги. Флот. Политика.
Если она в этом мире — часть сделки, значит, у сделки есть условия. А условия можно читать, использовать, выкручивать так, чтобы не умереть внутри.
Она подняла голову, услышала шаги за дверью. Сердце снова ускорилось.
Дверь открылась.
Вошёл мужчина — высокий, в дорогом камзоле, с тем лицом, которое привыкло видеть поклон. Глаза — серые или светло-карие, Екатерина не успела понять. Волосы — темные, уложенные. На губах — улыбка, лёгкая, не искренняя, но уверенная.
Это был он.
Карл.
Екатерина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Это не было романтическим волнением. Это было ощущение, что в комнату вошёл центр силы — не человек, а власть, которая умеет быть приятной, когда ей удобно.
Он посмотрел на неё — и Екатерина уловила то, чего боялась: быстрый, почти невидимый оттенок разочарования. Словно он заранее ожидал другого.
— “Madam.” — «Мадам», — произнёс он.
Она сделала реверанс так, как могла. Тело дрожало, но движения были правильными — её учили, и дневник подсказывал, что предшественница знала эти правила.
— “Welcome to England.” — «Добро пожаловать в Англию», — сказал он мягко, почти ласково.
Екатерина подняла голову и встретилась с его взглядом.
Она могла бы ответить по-английски свободнее. Могла бы показать, что не беспомощна. Но она вспомнила своё «оружие». И сделала другое.
— Muito obrigada, Senhor — «Большое спасибо, сир», — сказала она по-португальски, и после паузы добавила простое: — “Thank you.” — «Спасибо».
Карл чуть прищурился. Ему нравилось, когда женщина выглядит красиво, но не умнее, чем он ожидает. Екатерина это почувствовала почти физически — как тонкую сетку ожиданий, которую он набрасывал на неё.
— “You are… tired.” — «Вы… устали», — сказал он, будто проявляя заботу.
— Sim — «Да», — ответила Екатерина и позволила себе слабость: слегка побледнеть, чуть опустить ресницы.
Это было правдой и маской одновременно.
Карл сделал шаг ближе. Екатерина уловила запах — смесь табака, чего-то сладкого и чистого, как от мыла, но другого, грубого, не современного. Запах человека, который живёт в роскоши и привык, что всё вокруг обслуживает его тело.
— “We shall marry soon.” — «Мы скоро поженимся», — сказал он так, будто говорил о погоде.
Екатерина кивнула.
Она увидела, как он смотрит на её платье. На воротник. На скромность. И поняла: он ожидал блеска, а получил — серую скромность. Но это было даже хорошо. Блеск раздражает. Скромность вызывает презрение. Презрение даёт свободу, если ты умеешь ею пользоваться.
— “My court will assist you.” — «Мой двор поможет вам», — сказал Карл, и в этой фразе прозвучало «мой» громче, чем «поможет».
Екатерина снова кивнула и мысленно отметила: «Двор — не мой. Двор — его. Значит, мне там нельзя доверять никому сразу».
Карл задержал взгляд на её лице, и она увидела в нём неожиданную усталость. Мгновение — и он снова стал королём, лёгким, улыбчивым, уверенным.
— “Rest, Madam.” — «Отдохните, мадам», — сказал он и развернулся к двери.
Екатерина сделала ещё один реверанс.
Когда дверь за ним закрылась, она осталась в комнате и почувствовала, как ноги становятся ватными. Она медленно села на стул, чтобы не упасть.
В голове звучало одно: «Это началось».
Она взяла дневник снова и открыла на чистой странице. Рука дрожала. Но она знала: если она хочет сохранить себя, ей нужно писать. Писать — значит фиксировать реальность, удерживать границы.
Она вывела первые слова.
Eu estou aqui. — «Я здесь».
И добавила ниже, уже по-английски, аккуратно, как заметку на будущее:
“I understand more than they think.” — «Я понимаю больше, чем они думают».
Екатерина остановилась, прислушалась. В коридоре снова раздались шаги, голоса. Женские голоса — тихие, но с тем особым оттенком, который Екатерина хорошо знала ещё по XXI веку: шепот любопытства.
— “She is plain.” — «Она простая».
— “She does not speak.” — «Она не говорит».
— “It will be easy.” — «Это будет легко».
Екатерина закрыла дневник, прижала ладонь к обложке и впервые за этот день почувствовала не страх, а спокойную решимость.
Пусть думают, что будет легко.
Она встала, подошла к окну. За мутным стеклом виднелся порт, мачты, серое небо. Где-то там, за водой, осталась её прежняя жизнь. Но здесь — была её новая, и она не собиралась прожить её на коленях.
За дверью снова постучали.
— Senhora, por favor — «Госпожа, пожалуйста».
Екатерина сделала вдох.
— Estou pronta — «Я готова».
И открыла дверь.