Королевство

1. Девушка из Гленбахата.

ПОГРЕБЕНИЕ.

Со двора до нас доносились обрывки песни и плач женщин, которые сегодня овдовели, но мы с матерью ни на минуту не прерывали нашей работы. Намочить мягкую, побуревшую ткань в тазу с водой, отжать, обтереть сперва лицо: лоб, щеки, глаза и губы, смыть запекшуюся кровь и грязь, потом то же проделать с руками, ногами, грудью… Мы не скорбели, как те женщины во дворе, мы словно застыли, закаменели, как стены Кробх Дара. Я не отваживалась глядеть на мать, но когда все же украдкой посмотрела, лицо ее было бесстрастно, напряжено, губы так плотно сжаты, словно мама боялась, что если ослабить усилия, рыдания вырвутся наружу и уже никогда не успокоятся. На ее лбу блестели капельки пота. В комнате было жарко от очага, несмотря на распахнутые настежь окна. Странно, но на маму мне было смотреть страшнее, чем на отца и Грира. Даже мертвые, они были спокойные, умиротворенные, как воины, вернувшиеся наконец с войны. Я поправила мокрую челку надо лбом Грира. Он младше меня, и если бы я родилась мальчиком, то тоже лежала бы на поминальном столе и мамины руки омывали бы меня. В первые минуты, как мы узнали, что воинов Кробх Дарга теснит на юге Сорст, испугались, меня пронзил страх возможной смерти, которая до того казалась мне чем-то неясным и далеким. Мама принялась молиться духам Эйман-Маха. Мы переглянулись с одной и той же мыслью: «Мы не можем потерять их обоих!» И вот они лежат мертвые, равнодушные к нашему горю и грядущей судьбе. Пока мы занимались делом, пусть и таким скорбным, могли еще не думать о том, что ждет теперь Кробх Дарг, но вой со двора, этот вопль отчаяния и боли разом лишил меня сил и я прислонилась к каменной стене, выронив тряпку. Руки у меня тряслись мелкой дрожью. Я боялась задать вопрос, мучивший меня: «Что с нами теперь будет? Что со МНОЙ будет?”

- Мама, что теперь? Что нам теперь делать?

Ее лицо мрачнеет, как на небо набегает тень. Мы проиграли, а участь проигравших всегда не завидна. Кробх Дар — приграничные земли, и уже три десятилетия мой отец, мар нашего дома, отражал нападения наших соседей. Люди здесь суровые и прямые. Не изнеженные, за Перевалом нас называют дикарями, я сама слышала, как заезжий торговец рассказывал отцу об увиденном за горами.

- Лорды там служат королю и поклоняются одному богу, - сказал торговец, когда ему подали горячего вина. Мой отец только покачал головой. Для него, как и для любого мара Приграничья перед кем-то склонить голову было немыслимо! Пламя от камина отбрасывало на его суровое обветренное лицо отблеск тепла, в глазах отца застыло недоверие и насмешка.

Почему-то это воспоминание пронзило меня сейчас подобно удару клинка в сердце. Он мертв, мертв! И весь Кробх Дар тоже! Губы у меня задрожали, и мамина рука стиснула мои пальцы.

- Нет, Гвен, не смей! Твой отец тридцать лет хранил мир на этой земле, и мы тоже его сохраним!

- Как…

- Мир удерживается мечами и кровью, - тихо отозвалась она, потом взглянула на меня, и в этом взгляде не было материнского снисхождения, она словно поставила меня в один ряд со всеми взрослыми женщинами Кробх Дара, как равную себе.

- И иногда брачными союзами, - закончила она. Я и так все поняла. Мне уже пятнадцать, два года, как у меня идет кровь, и по меркам Приграничья я уже вступила в возраст, подходящий для замужества. У моего отца было шестеро детей: первенец его умер в младенчестве, мы никогда не упоминали его имени, старшие дочери были замужем и жили в своих землях, потом Эданн и Грир. Эданн умер год назад, а теперь и Грир… Осталась только я.

- Я напишу мару Гленбахата, - деловито сказала мама. - Его войско не так пострадало от последних набегов…

Я сглатываю, но все равно ощущаю во рту противную едкую горечь. Мерилом нынче служит толщина и безопасность стен, сила армии мара, его мощь… Впрочем я и маму понимаю, я — единственное ее дитя в Кробх Даре, ее долг — позаботиться обо мне, о моей безопасности и жизни. Любым способом. Я опускаю голову, не смея возразить. Мара Гленбахата я совсем не знаю, знаю лишь, что он старше меня или Грира, ровестник Эданна. Но его клинки защитят нас. Это самое важное. Если, конечно, этот далекий мар захочет меня в жены. Мамина рука мимолетно гладит меня по щеке. Я поднимаю взгляд и вижу, как скорбь сморщила ее лицо, ссутулила плечи. Дело сделано, и мы обе присоединяем свои голоса к великому плачу по Кробх Дару.

МОРХЕД.

Как и говорила, мать написала мару Гленбахата, правда писем было три, но об адресатах двух других посланий она ничего мне не сказала. Щеки мои пылали от стыда и унижения — меня, словно вещь, предлагали тому, кто согласится взять! Но спрашивать я не посмела. После тризны по отцу, Гриру и другим погибшим воинам власть в Кробх Даре сосредоточилась в руках матери. Впервые, кажется, я увидела, какая в этой хрупкой стареющей женщине заключена сила: она принимала жалобы и улаживала споры, писала нескончаемые письма, ища союзников и стравливая между собой наших врагов, руководила укреплением стен Кробх Дара, верхом на своей чалой смирной кобылке, подаренной давно отцом, она встречала обозы крестьян, что тянулись теперь в стены крепости, опасаясь новых нападений. Женщины, что рыдала со мной перед тризной, словно никогда и не существовало. Перед нами был правитель, пусть не мар Кробх Дара, но тот, кто взял на себя это бремя, пока… Пока я не выйду замуж за мара Гленбахата.

Для нас всех потянулись дни томительного ожидания. Приедет ли он, согласится ли взять меня, дочь погибшего мара, а значит, взвалить на себя заботу о наших жизнях, безопасности наших людей и целостности земель Кробх Дара… Я, стараясь подражать матери, хотела бы думать о политических выгодах этого союза, но думала совсем о другом: хорош ли он собой, молод, добр? Теперь я понимала, мой отец обожал маму, она была средоточием нашей семьи, ее он готов был защищать до последнего вздоха, что и случилось. У меня же не было уверенности, что мар Гленбахата полюбит меня или что я полюблю его. Естественно, я не смела говорить об этих непозволительных мыслях матери. Единственный, с кем я делилась своими тревогами последний год, был Грир, и освободившись от дел, я бежала на холм, полого спускавшийся к полноводной Мойне — здесь развеяли их прав и быстрые волны унесли его в другую страну, куда нам, живым, хода нет. Я очень тосковала по Гриру, но плакать не могла. Просто сидела на берегу, бездумно глядя на темную мутную воду, и в ней мне виделось лицо моего брата, а если прислушаться, то можно услышать и его голос.

2. Рутверн.

Король.

Верьена тихонько завозилась на моих руках, и я про себя взмолилась «Только не плачь». Нас окружали мужчины, облаченные в дорожные плащи и доспехи, на поясе — мечи, так что сомнений, что они нам враги не оставалось. Тщетная моя надежда, что меня — незначительную пешку в политических играх — не заметят в начавшемся хаосе, растаяла, как дым еще там, на переправе. Все произошло так быстро и страшно, что я до сих пор нахожусь в милосердном онемении. Мою стражу зарубили прямо у меня на глазах. Я же не могла закричать, боясь испугать Верьену. Теперь можно было и не гадать, какая участь меня ждет, я разделю судьбу Морхеда, нашу общую судьбу. Мне не было страшно, я боялась только за Верьену, если надо будет, я скажу, что она не моя, что я украла ребенка или вообще, просто подобрала по пути… Все эти мысли я успела обдумать, пока на лодке нас с дочерью везли в Нэрн. Я не знала, кто именно теперь у власти, кому из лордов достанется корона и кто представляет самую большую для нас опасность. Один из наших молчаливых стражей пристально глядит на меня из-под капюшона. И я с холодком страха понимаю, что ему ничего не стоит просто толкнуть меня, и нас с дочерью поглотит черная вода, будто никогда и не было. Мы миновали широкий ров с мутной глинистой водой, кто-то из моего конвоя помог мне с дочкой выбраться из качающейся лодки.

От промозглой сырости этой ночи я вся озябла, крепче обнимая Верьену, свой плащ я потеряла на переправе. Нас привели в большую мрачную каминную залу, кто-то даже принес мне скамейку и поставил у огня. Я уложила Верьену на колени и протянула к огню озябшие покрасневшие руки. Мужчины чего-то ждали, со мной никто не разговаривал, они даже не смотрели на меня, и я поняла — мою участь уже решили, я больше ни для кого из них не представляю ни итереса, ни угрозы.

Наконец долгое мое ожидание закончилось. В залу вошел еще один человек. Если я и видела его прежде при дворе, то не запомнила. Он был одет так же просто, как и остальные, но все поклонились ему, я замерла на своей скамейке, вцепившись в одеяльце Верьены.

- Оставьте нас, - коротко велел он, и все вышли. Минуту он смотрел на меня, и в свете огня камина лицо его, обветренное и потемневшее, было страшным. Потом он подошел, наклонился и отвернул край одеяльца, взглянув на сонную малышку. Все мышцы мои сжались, я сидела, не шевелясь, готовая защищать свое дитя до последнего вздоха, но ничего не произошло. По его лицу скользнула недобрая гримаса и он отошел от Верьены.

- Еще одно дикарское отродье, - презрительно бросил он.

- Нет, она не имеет к ним никакого отношения! Она только моя! - страх сдавил мне горло так, что я с трудом могла протиснуть в него слова, в которых было так мало убедительности, что я умолкла. Он криво усмехнулся.

- Она похожа на вас, - сказал он. - Думаешь, я не знаю, ЧЬЯ она дочь?

Я немо покачала головой.

- Умоляю Вас, не трогайте ее! Пусть умру я, но ее не троньте!..

- Умрешь? - теперь он поглядел на меня со злой ухмылкой.

- Ты мне нужна живой.

- Зачем? - тихо спросила я.

- Видишь ли, хоть ты приграничная девка одного из ваших царьков, но сейчас это имеет значение. Я не хочу воевать с твоими сородичами, и поэтому, - он глядел на меня с холодной злостью, от которой по спине у меня поползли мурашки, - мне придется жениться на тебе. Если ты, конечно, способна родить кого-то, кроме бесполезной девчонки. Сегодня тебя отвезут в Рутверн-на-реке, там ты будешь находиться, пока я не увижу, что мои усилия не напрасны. Тогда мы поженимся.

Я молчала. Кровь гулко стучала в висках, я с трудом поборола наползающую слабость и тошноту. Нельзя сейчас быть слабой! И о своей участи я буду плакать потом, главное — Верена и ее жизнь!

- А моя дочь?

Он все это время наблюдал за мной, хмыкнул, неопределенно пожал плечами.

- Пока девчонка будет с тобой. Если ты не хочешь, чтобы с ней что-то случилось, будешь делать так, как я скажу.

И снова этот испытующий тяжелый взгляд, который я с трудом вынесла и не отвела глаза.

- Хорошо, не люблю эти ваши женские истерики. Собирайся, лодка ждет на пристани.

Я поднялась, опираясь рукой о сену, ноги едва держали меня. Вошли те люди, что доставили меня в Нэрн, один из них принес новый меховой плащ.

- Оденься, не хочу, чтоб ты умерла прежде, чем доберемся до Рутверна. - Он странно поглядел на меня и вышел.

Я никогда не бывала в Рутверне-на-реке, только читала о нем прежде. Впрочем мы прибыли поздним вечером и я почти ничего не разглядела, кроме массивной громады, нависающей над нами. Стены в несколько локтей толщиной в темноте сперва показались мне серыми, но нет, они были такие светлые, почти белые. А над стеной реял стяг Рутверна — синий с белым, оскаленная волчья пасть… Мое сердце не застыло от ужаса, не забилось быстрее. К чему, если все ужасное уже произошло! Ни одному человеку не дано избежать судьбы, уготованной ему богами, мне оставалось только с мужеством принять свою.

Мои молчаливые стражи проводили нас с Верьеной внутрь. Две пожилые служанки, кланяясь, объяснили, где будут мои покои. Крепко прижимая к себе дочь, я пошла за ними, не переча и не прекословя. Я боялась сделать только хуже. Моя жизнь может быть отныне какой угодно, но не жизнь Верьены, ради нее я сделаю что угодно. Я крепче обняла малышку.

Комната была большая и холодная, камин только затопили и огонь не смог изгнать промозглый холод из стен опочивальни. Мои сундуки внесли внутрь, потом одна из служанок жестами показала, что хочет забрать Верьену. Я попятилась, замотала головой.

- Ребенку нужно поспать, миледи, - объяснила вторая, глядя на меня без сострадания или жалости. - Ей приготовили колыбельку, я за ней присмотрю. Отдайте же ее!

Я нутром чуяла, что женщина эта бессердечная и может быть жестокая, никакие силы в мире не заставили бы меня отдать ей мою дочь! Но тут обе служанки застыли, прислушиваясь к шагам в коридоре, на их лицах отразился испуг, и я задрожала тоже.