Короткий длинный путь

Пролог. Сугроб

Наташа замёрзла. Она лежала в сугробе возле подъезда и смотрела, как снег падает на лицо. Красиво. В свете единственного фонаря снежинки казались золотыми. Или это уже белочка пришла? Кто её разберёт. Она не помнила, как вышла. Помнила только, что в квартире было не продохнуть. Воняло перегаром, дешёвыми сигаретами и ещё чем-то кислым — то ли носками Петровича, то ли его же едой. Петрович, кажется, вырубился на кухне, уронил голову в тарелку с недоеденной картошкой. Храпел так, что стёкла дрожали. Кто там ещё был? Колян? Серый? Лысый? Она уже не различала их — все на одно лицо, все с мутными глазами и липкими руками. Приходят, едят, пьют, иногда лезут с объятиями своими вонючими. Наташа гнала их, но если наливали — терпела. Своего-то самогона мало, а эти хоть — Прапрабабка твоя. Дуняшей меня звали. Давно, правда. Ты не застала. Наташа хотела засмеяться, но вместо этого заревела. Горько, громко, некрасиво. — Дура я, бабка, — всхлипывала она. — Дура последняя. Дети там, а я тут... А они там с этими... Господи... — Тише, тише, — прапрабабка присела рядом, и снег под ней не таял. — Дети твои в порядке. Я позаботилась. Дима, Катя и Лена — в хороших семьях. Сыты, одеты, обласканы. Не плачь. Наташа подняла голову. Шмыгнула носом, вытерла его рукавом халата. — В каких семьях? Как? — А вот так. Не твоего ума дело. Главное — они живы и счастливы. А ты... Она вздохнула, поправила платок. — Ты, Наталья, за ум пора браться. Отправлю-ка я тебя к одной женщине. Будешь учиться и отвечать за свои ошибки. Это не наказание — это шанс. Но легче не будет. Запомни: ты обещала. — Я? — Наташа икнула. — Я ничего не... — А сугроб? А крик души? «Заберите меня отсюда, я всё исправлю»? — прапрабабка усмехнулась, но не зло. — Там, где ты была, такие слова просто так не говорят. Здесь — слышат. Пошли. Она протянула руку, коснулась Наташиного лба — и мир перевернулся.

Глава1. Лес

Натаха очнулась в лесу. Она лежала лицом в снегу и сначала подумала, что всё ещё в том сугробе, возле подъезда. Что прапрабабка ей приснилась. Что сейчас она откроет глаза и увидит родную пятиэтажку, облезлую скамейку и вечно пьяного Петровича, который курит на балконе. Но запах был другой. Сосны. Мокрая кора. Зверьё. И тишина — такая, что уши закладывало. Натаха приподнялась на локтях, сплюнула снег. Голова гудела, как после хорошей пьянки, но внутри было пусто и чисто. Никакого похмелья. Никакой ломки. Только холод — лютый, до костей. Она села, огляделась. Лес стоял стеной. Высоченные сосны, черные стволы, снег по колено. Небо серое, тяжелое, низкое. Ни звука. Ни птиц, ни ветра, ни хруста веток — ничего. Как в гробу. Натаха встала, пошатываясь. Халат превратился в ледяную корку, ночнушка прилипла к телу, ноги в тапках (один тапок где-то потерялся) уже не чувствовали ничего. — Ну и дела, — сказала она вслух, просто чтобы услышать свой голос. Голос прозвучал глухо, как в подушку. — Ладно, — она хлопнула себя по бедрам, пытаясь согреться. — Значит так, Натаха. Ты либо сдохнешь тут, либо найдёшь какую-то хату. Третьего не дано. Погнали. Она пошла. Сначала просто наугад, потом стала примечать: мох на деревьях с одной стороны, значит, там север. А куда идти — неизвестно. Главное — не стоять на месте. Через час она перестала чувствовать ноги. Через два — перестала чувствовать руки. Через три — перестала чувствовать страх. Она просто шла. Переставляла ноги, дышала, ругалась сквозь зубы. Иногда останавливалась, растирала лицо снегом, чтобы не уснуть. Иногда падала — и вставала. Падала — вставала. — Давай, — шептала она. — Давай, родная, не раскисай. Ты же русская баба, ты всё выдержишь. Мать троих детей. Тебя даже Петрович не добил, и эти лесные не добьют. Лес не отвечал. А потом она услышала вой. Сначала далеко, потом ближе. Холодный, голодный, злой вой. Натаха замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. — Волки, — выдохнула она. — Господи, волки. Она рванула. Бежала, проваливаясь в снег, падала, вставала, снова бежала. Ветки хлестали по лицу, халат порвался, ночнушка превратилась в лохмотья. Она не чувствовала ни холода, ни боли — только страх, липкий, вышибающий дух. Волки не отставали. Она слышала их дыхание за спиной, слышала, как снег хрустит под их лапами. Оглянулась — трое. Серые, худые, глаза горят голодным огнем. — Отстаньте! — заорала она. — Отстаньте, проклятые! Но волки не отставали. Натаха добежала до огромной сосны, вцепилась в ствол. Кора ободрала ладони в кровь, но она лезла. Лезла, как кошка, как бешеная. Она залезла высоко. Метров пять, наверное. Ветки хрустели под ней, но держали. Волки собрались внизу. Сели кругом, подняли морды, смотрели. Ждали. Натаха сидела на ветке, тряслась и ругалась. Всеми словами, какие знала. — Ироды проклятые! — кричала она вниз. — Что уставились? Не дождётесь! Волки молчали. Только слюна капала на снег. — Ну и что мне теперь тут сидеть до скончания века? — орала она в небо. — Эй, прабабка! Ты где? Ау! Ты меня сюда засунула, ты и вытаскивай! Лес молчал. Прошёл час. Два. Солнце не двигалось — или она просто не замечала. Волки сидели внизу, терпеливые, как смерть. Натаха перестала трястись. Перестала кричать. Просто сидела, обхватив ствол ногами, и смотрела вниз. — Ну что, — сказала она волкам. — Будем ждать? Ждите. Я баба упрямая. Я тут хоть неделю просижу. Но она знала: неделю не просидит. Руки уже онемели, ноги затекали, сил почти не осталось. Она засыпала сидя, просыпалась от того, что чуть не падала, и снова вцепилась в кору. А потом волки встали. Все трое разом повернули морды в одну сторону, прижали уши и — ушли. Молча, быстро, как будто их позвали.

Глава 2. Лада

Натаха не поверила. Смотрела им вслед, ждала подвоха. Но лес затих. — Что за чудеса? — прошептала она. И тут из-за деревьев вышла женщина. Длинное зелёное платье, распущенные седые волосы до пояса. Идёт по снегу босиком, но, кажется, не мёрзнет. Лицо спокойное, строгое, глаза светлые. Она подошла к сосне, подняла голову, посмотрела на Наташу. — Слезай, — сказала она. — Заждалась я тебя. Натаха смотрела на неё, разинув рот. Потом выдохнула, сплюнула вниз. — А ты ещё кто такая? Женщина усмехнулась. — Язык острый — хорошо. Пригодится. Слезай давай, не то замерзнешь насовсем. Натаха хотела возразить, но сил не было. Она просто разжала руки — и полетела вниз. Женщина поймала её. Легко, как пушинку. Поставила на ноги, отряхнула от снега. — Ну, здравствуй, Наталья, — сказала она. — Пойдём. До темноты надо успеть. И пошла в лес. Натаха поплелась за ней. — Тётя, — прохрипела она. — А ты кто вообще? — Лада, — не оборачиваясь, ответила женщина. — Я здесь живу. Давно. Тебя ждала. — А волки? — Натаха оглянулась. — Они тебя... — Мои, — коротко бросила Лада. — Не тронут. Натаха шла и молчала. Потому что молчать было легче, чем спрашивать. Она замёрзла, выбилась из сил, идти почти не могла. Ноги подкашивались, перед глазами плыло. — Долго ещё? — прошептала она. — Терпи, — ответила Лада. И Натаха терпела. Потому что деваться было некуда