Корректор реальности

Фантом из прошлого

2008 год.

Архивный отдел Института технических разработок.

Подвал всегда дышал раньше людей. Я понял это не в первый день и даже не в первый месяц, а скорее, тогда, когда перестал обращать внимание на звук вентиляции и вдруг услышал под ним что-то ещё. Непонятный странный фон раздавался, как у моря за бетонной стеной: глухое, терпеливое присутствие, которое, как мне казалось тогда, никуда не спешит и никуда не исчезает.

Подвал государственной библиотеки строили в семидесятых, когда ещё советские обыватели верили, что бетон — это навсегда. Потолки были низкими, лампы длинными, холодными, светящими так, будто их задача была не освещать, а разоблачать что-то подозрительное. Пахло здесь всегда одинаково: пылью, старой бумагой и уксусом. Последний запах был самым частым — он означал, что плёнка умирает.

— Если пахнет салатом, — говорил Воронов, мой куратор, — значит, история уже пошла пузырями.

Воронов работал здесь с девяносто первого года и выглядел так, будто подвал медленно переписал его под себя: сутулый, серый, с вечной простудой в голосе. Он любил повторять, что архив, это как некое кладбище без крестов. Я не спорил. Мне платили не за споры. Моим местом был стол у дальней стены. Сканер, компьютер, коробки с кассетами и плёнками, аккуратно подписанные чужими почерками: «День рождения», «Море, 1987», «Папа и Лёша». Чужие жизни, сложенные в полиэтилен, как зимние вещи. Я занимался этим третий год и давно перестал думать о людях по ту сторону экрана. Это был единственный способ не сойти с ума. Плёнка требовала дистанции: смотри, но не участвуй. Переводи, но не вмешивайся.

В тот день я начал с обычного заказа. Так, собственно, всё и началось. Передо мной лежал семейный архив, шестнадцатимиллиметровая плёнка конца шестидесятых годов прошлого века. Коробка была тёплой, как если бы её недавно держали в руках. Я помню это, потому что машинально отметил: странно, подвал не прогревается никогда, а тут какое-то тепло от рук.

Плёнка шла туго, с характерным сопротивлением, словно не хотела просыпаться. На экране сначала появилась белёсая рябь, потом двор. Типовой, советский, с бельевыми верёвками и женщиной в платке. Кто-то смеялся за кадром. Камера дрожала, поскольку снимала живая рука, не штатив. Я привычно отметил экспозицию, контраст, дефекты. И только потом увидел… его.

Он стоял у забора, почти сливаясь с тенью. Мужская фигура, высокая, слишком ровная для случайного прохожего. Лицо полностью чёрное. Не тень. Не засвет. Именно чёрное, как выжженный участок кадра. Вот те на… Что за чёрт?

Я увеличил изображение, ожидая увидеть привычную грязь эмульсии. Ничего. Контуры были чёткими, даже слишком. Силуэт не двигался. Просто смотрел в сторону камеры, не участвуя в происходящем, как человек, случайно попавший в чужую жизнь.

— Дефект, — сказал я вслух, и звук собственного голоса показался здесь лишним.

На следующих кадрах его уже не было.

— С ума сойти…

Я отметил артефакт в журнале и продолжил. На следующей минуте плёнки его тоже не было. Выходит, галлюцинации? Мираж? Фантом?

Работа в моём случае была лучшим анестетиком. Через час я почти забыл о находке, погрузившись в механический ритм: перемотка, скан, сохранение, резервная копия. История становилась цифрой, теряя вес, запах и право на жалость. Следующая коробка — VHS, восьмидесятые. Другая семья, другая квартира, ковры на стенах. Я включил запись и замер почти сразу.

Он… был там.

Теперь уже ближе. В отражении серванта, между хрусталём и фотографиями светилось его чёрное до безобразия лицо, но я поймал себя на том, что автоматически пытаюсь различить черты, как если бы мозг отказывался принимать пустоту.

Я почувствовал неприятный холод в животе. Это был пока ещё не страх, зато уже наступало профессиональное раздражение. Два одинаковых дефекта на разных носителях, это тебе не случайность, братец мой, подумал я. Это повод писать отчёт.

Пришлось позвать Воронова.

Профессор подошёл медленно, тяжело опираясь на стол, и долго смотрел на экран, не моргая.

— Ну? — спросил я.

— А ты уверен, что его там не было? — задал он вопрос, вглядываясь в увеличение.

— Кого «его»?

Воронов пожал плечами.

— Человека. На моём веку я принял для себя известную максиму Декарта: «История любит добавлять лишнее. А иногда убирать».

— И что мне делать с вашей максимой, чёрт побери?

— Проверь ещё раз все катушки. Потом доложишь.

И ушёл, оставив меня с экраном, который вдруг отныне показался мне слишком ярким. К вечеру я был выжат, как старая кассета. Фигура появлялась ещё дважды на разных записях, разных лет. Всегда на заднем плане. Всегда ближе. С каждым новым появлением у меня вырывались ругательства.

— Чёрт!

— Чёрт, чёрт, чёрт!

— Да что ж такое, мать тебя в душу? Откуда ты берёшься, собака?

Оставив архивный отдел подвала, я, наконец-то вышел наружу. Прошёл пешком два квартала. Где-то игрались дети во дворах, мамаши катали коляски. Мимо прогрохотал трамвай. Дом встретил меня привычной тишиной. Я включил ноутбук, чтобы проверить резервные копии, и машинально открыл папку с сегодняшней датой. И…

Обомлел.

Там был файл, которого я не создавал.

Название безымянное. Длительность три минуты сорок секунд. Видео началось с моей кухни. Утро. Я, сонный, наливаю воду в чайник. Камера стоит в углу, под потолком. Я знаю этот ракурс, но, чёрт побери — камеры-то у меня никакой нет.

И только когда я потянулся закрыть файл, я увидел отражение в тёмном экране монитора.

Он стоял за моей спиной. Лицо абсолютно чёрное. На этот раз он был так близко, что, казалось, между нами осталось только стекло.

Подавленный, оторопевший, потерявший мужество, я не сразу закрыл ноутбук. Это, пожалуй, и было первой настоящей ошибкой, а не той, которую потом удобно будет назвать «неизбежной». В книгах люди захлопывают крышку, выдёргивают шнур, бегут. В жизни тело сначала пытается понять, что именно оно увидело, и только потом испугаться. А тут именно так и было. Я сидел, глядя на застывший кадр. Кухня. Моё плечо. И он — не в фокусе, чуть смазанный, а, несомненно реальный. Можно даже сказать какой-то… живой. Чёрное лицо не отражало свет. Оно его съедало. Экран рядом с ним казался серым, будто рядом лежал кусок угля.