Кощеевы Пряслицы

Княжеская доля

Последний осенний луч медленно сползал по расписной стене светлицы, как усталая змея. Сумерки, густые и влажные, наползали из углов, забирались под лавки, липли к потолочным матицам. Весняна Всеславна сидела у красного оконца, но не глядела на потухающий мир. На коленях ее лежала стопка сшитых между собой тонких церов1, испещрённых острыми чернильными письменами из «Летописца Заповедных Случаев» – толстой кожаной книги в деревянных застёжках, что хранилась в железном сундуке под её кроватью. Она водила подушечкой указательного пальца по строчкам, беззвучно шевеля губами.

«…и придоша Навьи тени къ Смородине-реке, и гласъ издаша тонокъ и жалостенъ, аки комариный пискъ в ночи…»

Она читала не для утехи - «Летописец» был её учебником, долгом и проклятием с тех пор, как волхв2 Квасимир признал в ней дар колдовской. Княжнам её рода полагалось знать три вещи: прясть лицевую и закладную ткань, вести счёт казне по цифирным доскам и читать знамения в старых текстах. Третье было самым важным.

Она дочитала абзац и отложила цер. В светлице стало совсем темно, только в красном углу теплилась лампадка перед медным складнем с ликом Богородицы, а под ним – резным чуром3 домового. Иконы привезла после замужества ее мать, княгиня Мария Чудородная, умершая в родах. Старая служанка Марии Адаса пока была жива учила юную княжну грамоте по Ветхому Завету, однако чужая вера в девочке так и не прижилась, да и отец был против. На их земле не верить в Навь прямая дрога в лапы смерти.

За дверью в сенях заскрипели половицы, Весняна сразу узнала эту тяжелую размеренную поступь, которую не спутать с лёгкой девичьей или торопливым топотом служивых. Весняна не шелохнулась, лишь прикрыла глаза.

В светлицу вошёл князь Всеслав Миронович, её батюшка. На тёмно-синий богато расшитый кафтан, подпоясанный широким ремнем с золотыми бляхами, был накинут подбитый соболиным мехом охабень4 с золотой же обережной вышивкой. Весняна поняла – прибыли гости, хотя и не было назначено, но князь в обычный день в мехах и золоте щеголять привычки не имел. Это отличало отца и от иных бояр к месту и не к месту красующихся богатством. Борода, седая и густая, как старый мох, лежала на груди двумя плетенями. Лицо, когда-то, говорят, видное, теперь напоминало дубовый чурбан, изъеденный временем и заботами. Глаза – светлые, холодные, как зимний лёд на озере – обвели светлицу и остановились на дочери.

— Вставай, дщерь, – сказал он, и голос его был глух, словно доносился из-под пола.

— Батюшка, – тихо отозвалась Весняна. Порядок приветствия требовал встать и поклониться, но в её жилах застыла упрямая тяжесть – она еще злилась на отца за вчерашний несправедливый выговор и наказ три дня безвылазно читать “Летопись”. Сглотнув горечь, Весняна медленно поднялась с лавки, но не поклонилась. – Чего изволишь князь?

Князь не ответил сразу. Его взгляд скользнул по церам на лавке, по простому девичьему станку с недотканным полотном, лавкам, сундуку с приданым в углу. Всё было как всегда. И всё было не так.

— Следуй, Ягиня ждет – бросил он коротко и развернулся, выходя в сени.

Сердце Весняны сжалось от предчувствия – Ягини не приходят в гости, Яга посылает свой дух образ только по делу, но она сдержала вопросы только крикнула служке принести роскошный корзень5 из тонкой шерсти, да золотую фибулу в тон богатой вышивке и поясу кафтана. На долю позже они уже шли по длинным, тёмным переходам княжьего терема. Под ногами мягко поскрипывали сосновые половицы, пахнущие смолой и сыростью, из-за дверей доносились обрывки разговоров, запахи ужина, плач младенца из челядной6. Обычная жизнь и она шла сквозь неё, как призрак, неясный страх сжимал сердце будто стальными тисками. «Быть беде», – только и билась в голове мысль.

Они не пошли ни в горницу для приема гостей, ни в гостевой терем, а почему то спустились по крутой лестнице в подклет7. Но князь не повёл её к кладовым. Они прошли дальше в самую глубь подклета пока батюшка не остановился перед массивной старой дубовой дверью, окованной полосами железа. На двери был выжжен знак – переплетение трёх треугольников, «Навье око». Знак, который её род использовал только для самого страшного.

Князь отворил дверь, та поддавалась с трудом скребя по земляному полу, а внутри уже ждала гостья. В комнате пахло сухими травами, воском и чем-то ещё – сладковатым, приторным запахом тлена, который не перебивали даже дымящиеся в углу курильницы с полынью и зверобоем и вся эта удушливая смесь смешивалась с затхлым запахом сырости. Весняна чувствовала наступающую от запахов головную боль и все сильнее тревожилась. В центре стоял простой деревянный стол, а на нём – открытая коробья, окованная потемневшим серебром.

Рядом со столом, на табурете, сидела старуха в тёмном платье, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем борозды на пашне. Это была Бабка Костяница, старая проводница и знахарка, а так же одна из Ягинь постоянно живущая в Яви. Она что-то шипела над глиняной чашкой с тлеющими углями, но замолкла, когда они вошли. Её глаза, мутные, будто затянутые плёнкой, уставились на Весняну.

Князь подошёл к коробье.

— Смотри, дщерь, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на усталую жалость. – Смотри и понимай.

Он достал из коробьи предмет, завёрнутый в кусок тонкой, пожелтевшей от времени холстины, развернул и положил что то на стол. Весняна приблизилась вглядываясь, и почти отшатнулась с ужасом – на столе лежала кукла, да непростая.

Она была сшита из потемневшего льна, набита, судя по запаху, сухой полынью и крапивой. Но лицо… Лицо было вышито с такой чудовищной, болезненной тщательностью, что Весняна узнала его сразу – видела на портретах предков. Тонкие, строгие брови, высокие скулы, знакомый изгиб губ и маленькая родинка над левой бровью. Это было лицо второй княгини рода и последней ткачихи с колдовским даром, умершей в этом же тереме ровно век назад и жившей более ста лет. Так гласила родовая книга.

На кукле были надеты роскошные княжеские одежды – женский кафтан с широкими рукавами, как тот что был на самой весняне, из под кафтана виднелась нижняя рубаха с узорным подолом, а тряпичные ножки украшали кожаные красные сапожки, поверх одежи искусно сшитая неизвестной мастерицей соболиная шубка, а голову украшали убрус8 и жемчужное очелье9. Наряд – точная копия того, в котором Варвару похоронили, судя по описи в том же «Летописце». Весняна особо тщательно помнила его от того как тогда удивлялась – почему вдову хоронили в одеждах замужней, богатых и ярких. Теперь эта кукла словно живая будто смотрела на нее своми глазами нитками. Но самое страшное было другое. В грудь тряпичной фигурки, в самое сердце, было воткнуто пять длинных, тонких игл. Иглы почернели от старости, но острия их блестели в свете лампады зловещим, живым блеском.