Кошачий бог

София дрыгнула ногой под одеялом, но уголки губ чуть улыбнулись.

— Ладно, залезай... — прошептала она в темноту. — Только не шурши. Мама Жанна только уснула, опять до ночи рисовала картину на заказ.

Она потянулась к ночнику, крошечной керамической сове, подаренной мамой «для важных мыслей». В соседней комнате слышался ровный тихий храп. Значит, Жанна действительно устала: обычно она спала бесшумно, как кошка.

— У нас завтра контрольная... — продолжила София шёпотом, поворачиваясь к тени. — Эмма Валерьевна сказала, если решу на пятёрку, мама купит мне специальные краски... майки разрисовывать...

Тень у ног зашевелилась и кивнула. А за стеной Жанна во сне обняла подушку, свою единственную надёжную «вторую половинку», как она шутила.

София. Софа. Но чаще всего — просто Соня. Так звали её одноклассники, соседи, да и мама Жанна тоже. За пять дней до Нового года у неё был день рождения — целых одиннадцать лет! "Скоро стану взрослой, — мечтала она, — и заведу настоящего котёнка". Не такого, как этот плюшевый, подаренный Жанной, а живого — тёплого, мурчащего, с шершавым язычком.

Они с мамой и сами бы рады кошку завести. Но бабушка, хозяйка кухни и главный командир в доме, только хмурилась и стучала половником по столу:

— Никаких животных! Шерсть на моих блинах — ни за что!

И всё. Приговор обжалованию не подлежал.

Каждое утро начиналось одинаково: горячий завтрак, бабушкины охи ахи, мамин поцелуй в макушку. А потом в спальне возле окна: стол, раскрытые учебники, за стеклом тихая голубиная возня. Но теперь за уроками София думала не о дробях, а о ночной гостье. Уже неделю та приходила ровно в полночь: мягкая тень, похожая на старую кошку, ложилась у её ног, согревая одеяло тихим теплом.

— Сегодня расскажу тебе про сон… — прошептала София вчера вечером, уткнувшись лицом в подушку. — Приснился большой сад… и кошки. Целые горы кошек!

Тень чуть шевельнулась у её щиколотки и почти неслышно замурлыкала..

А сейчас, глядя на голубей, София улыбалась. Она больше не боялась темноты. У неё появился секретный друг, которому можно доверить всё: и как Эмма Валерьевна накричала за нерешённую задачу, и как обидно, что у Катьки с параллельного класса есть папа, который возит её на здоровенным джипе…

Дверь в комнату тихо приоткрылась.

— Сонь? Ты не замёрзла? – Жанна просунула голову. Она была в кружевной майке и модных брюках, обтягивающих её стройные ноги.

…Моя мама — самая красивая.

Волосы чёрные, как смоль, блестят на солнце, длинные-предлинные. А глаза… Глаза у неё голубые-голубые, будто два осколка зимнего неба. Когда смеётся — светятся изнутри. Когда сердится — становятся прозрачными, как лёд.

А бабушка ворчит:

— Всё в отца пошла, не в нашу породу.

Но мне всё равно. Моя мама лучше любой красотки с интернета. Даже когда усталая, даже когда в старом халате и руки в муке по локоть... А ведь она мне и не родная. Два года назад просто пришла в приют. Такая высокая, в синем платье, с распущенными волосами. Взяла за руку и сказала: "Пойдём, Сонь, у нас дома котлеты с макаронами".

И оказалось — самая что ни на есть настоящая.

Бабушка, правда, говорит иногда:

— Чужая кровь — свои слёзы.

Но это неправда. Когда Жанна обнимает меня перед сном, она пахнет ванилью и чем-то тёплым — так пахнут самые настоящее мамы.

Сегодня какао пахло маршмеллоу и большой-большой любовью.

— Спасибо, мамочка… – София сделала вид, что усердно пишет.

Жанна вошла, поставила на стол кружку с любимым напитком дочки, пар клубился сладким облачком.

— Вижу, голубки твои опять дежурят, – улыбнулась она, глядя в окно. – Как верные часовые.

София кивнула, ловя взгляд мамы. В её глазах не было усталости, только тепло. Такое же, как у тени ночью.

— Мам… – вдруг вырвалось у Софии. – А у тебя… в детстве был друг? Невидимый?

Жанна замерла на секунду. Потом мягко погладила дочку по голове.

— Был, солнышко. Пушистый такой… теплый. Самый верный. – Она взглянула в угол комнаты, где вечером ложилась спать тень. Глаза её стали чуть грустными, будто вспомнила что-то очень далёкое. – Иногда самые тихие друзья… самые нужные.

Опека — работа нелёгкая. Но Жанна не жалела. Никогда.

Каждое утро начиналось с тёплой манной каши, с комочками, которые Соня ненавидела. Жанна перетирала её через сито, пока крупинки не становились нежными, как шёлк.

Каждый вечер заканчивался сказкой, конечно не из книжки, а придуманной на ходу. Про рыжих котов, летающих над городом. Про девочку, нашедшую ключ от лунных ворот.

— Мам, ну это же неправда! — смеялась Соня.

— Самая настоящая, — шептала Жанна, поправляя одеяло. — Раз я так говорю.

Она отдавала дочке всё: время, силы, даже последнюю конфету из кармана. И когда бабушка бубнила по-старушечьи: «Избалуешь!», Жанна только качала головой.

Разве можно избаловать смыслом своей жизни? Ведь у ребёнка детство одно.

София любила кошек. Настоящей, щемящей любовью.

Ещё в старом доме, где воздух лип от сигаретного дыма, пыли и варёной картошки, они стали её спасением. Мура — мягкая, как пух, серая в молочные полоски — приходила ночью и устраивалась на подушке. Её зелёные глаза не мигали, они всегда читали девочке сказки прямо из темноты.

А Анфиса... Совершенно белая, с чёрными пятнышками на мордочке, как будто обмакнули нос в чернила, в чёрных "гольфах" и с угольным хвостом. Она умела разговаривать. Не по-человечьи, нет. Слова возникали прямо в голове, как тихое мурлыканье между ушами:

"Девочка, сегодня луна острая... Не выходи на улицу, коленки разобьёшь."

Слова всплывали в голове Софии, похожие пузырьки в газировке.

Пять лет этих ночных разговоров. Пять лет Кошачьего Бога. Так София называла этот дар. Она и правда думала: у всех детей есть такие невидимые защитники. Пока не попала в приют и не поняла — её мир волшебнее.

Оказывается, чудеса бывают только у тех, кто действительно одинок.