Костяной ворон

Часть первая. Глава 1. В которой Шепчущий холм нашёптывает будущие неприятности

О Шепчущем холме за деревней говорили нечасто.

Кто-то считал, что под ним скрыт могильник. Другие говорили, что это всего лишь отвал, куда свозили камни и глину, когда копали колодцы и подполья. Оттого и не растет на нём ничего.

Но отчего-то ходить туда запрещалось.

Деревенским детям первая версия казалась более привлекательной. Добежать до холма и забрать из кучи камень считалось высшим проявлением храбрости среди мальчишек. Но будь готов, если кто-то из взрослых заметит, бранью не ограничится – схватит хворостину и пройдётся, так что пару дней на спине лежать не сможешь.

Но стоит ли бояться тумаков отца и причитаний матери, если у тебя их нет? Вот и Дарий так думал, когда устраивался неподалёку у пруда.

С рождения белый, словно лунь, он кутался в безразмерную, линялую и дырявую рубаху явно с чужого плеча и такие же видавшие виды штаны. Некому было подстричь или хотя бы вычесать белые лохмы на голове мальчишки, прикрытые соломенной шляпой. Ботинок он отродясь не имел и сидел, поджав ноги. Вместо того чтобы загорать и темнеть на солнце, как все остальные в деревне, Дарий обгорал до волдырей. Яркое летнее солнце жгло глаза, вынуждая прятаться под шляпами и держаться тени.

Самодельной удочкой Дарий удил пескарей, а если очень повезёт, то на крючок мог попасться карась. Рыба в мутном пруду за мельницей мелкая, но даже такая вмиг превращалась в пищу богов в руках его сестры. Рыбу она могла пожарить с мукой и солью, сварить ухи, добавить в кашу…

Живот невольно заурчал, но Дарий, поддавшись грёзам, его проигнорировал.

Мия готовила не так здорово, как деревенские женщины, у которых из раскрытых окон порой веяло такими запахами, что Дарий, позабыв обо всём, замирал посреди улицы. Печёные булочки. Наваристые густые супы. Кровяная колбаса.

Когда случались большие праздники и к ночи все упивались до беспамятства, Дарий прокрадывался в чей-нибудь двор и воровал, что первое попадётся на глаза. Так они с сестрой впервые попробовали эту самую кровяную колбасу и разделили на двоих небольшой кусочек сыра.

Мия растягивала сыр как могла и очень расстроилась, когда он стал покрываться плесенью. Осторожно счистив зелень, она откусывала маленький кусочек и долго смаковала… Даже плюшки ей нравились не так сильно, как сыр.

Глава 2. В которой Нарья сбегает из дома

Когда князь отослал Нарью к дальнему родственнику в деревню, она не обиделась, больше испугалась реакции бабушки. Та будет в ярости. Бабушка не терпела, когда ей перечат.

Из позволенного: шить приданое (словно кто-то возьмёт внучку ведьмы замуж), молиться – Спаситель должен поразить её за такое молнией, но, похоже, ему плевать.

Дома всегда под присмотром нянечки Агафьи, во двор без служанок нельзя, а о том, чтобы покинуть двор, не могло быть и речи. Когда Нарья выразила негодование, дядя пообещал, что в конце лета свозит её на ярмарку.

В конце лета.

На ярмарку.

«Поездки стоит ждать только для того, чтобы бежать отсюда!» – думала Нарья, метаясь по горнице, словно птица в клетке. Но бежать было некуда. Князю она не нужна, а вот у бабушки планы... Она так просто не отступится.

Рухнув на лавку, Нарья обессиленно выдохнула.

Бабушка не отпустит. Её вороны везде найдут её «поганую кровь».

Встряхнувшись, Нарья встала, отбрасывая тяжёлые мысли в сторону. Пусть сегодня, хотя бы на одну ночь, она побудет свободной.

Дождавшись прихода деревенских девок, что прислали ей в услужение, Нарья выждала момент и спросила:

– Сегодня ведь праздник летнего солнцеворота?

Спросила и едва не прикусила сама себе язык. Солнцеворотом этот день называют ведьмы. Оттого церковь Спасителя запретила этот праздник.

– Ярилин день? – уточнила Марфа, и глаза её озорно заблестели.

– Иван-травник, – поправила её Манька, припомнив новое церковное название. – Да, празднуем, а вы в городе – нет?

– Проводят службу в церкви, – равнодушно пожала плечами Нарья, садясь на лавку, делая вид, что рассматривает шитьё в руках Марфы. – Но я слышала, за городом жгут костры и купаются…

– Нет-нет-нет, – забывшись, резко перебила её Манька. – В воду лезть нельзя. У меня так старшую сестру утащили. Танцевала на берегу, миловалась с барским конюхом, а едва к камышам подошла, её – хвать! И умыкнули.

– Да не умыкал её никто! Сбежала она с тем заезжим торговцем. Всё ходила ему глазки строила.

– А я тебе говорю…

Начался жаркий спор, но Нарья его не слышала. Подойдя к окну, открыла створки, выглядывая наружу. Внизу козырёк крыльца. Собак на ночь выпускают, но что ей собаки? Дальше двор и ворота. Последние на ночь закрывают. Проследив взглядом за дворовыми девками, что вышли за территорию двора через калитку со стороны бараков для слуг, Нарья улыбнулась.

– Где будут праздновать?

Девки стушевались и, переглянулись, замямлили:

– Нам не велено…

– Вам не стоит…

– Я не спросила, что мне стоит делать и можно ли. Я спросила: где будут проходить гуляния?

Сложнее всего было дождаться ночи. Марфа и Манька, едва дотерпев до вечера, убежали готовиться к праздничной ночи. Нянечка Агафья, хорошо знавшая характер княжны, заявила, что будет ночевать сегодня в её комнате. Нехорошо оставлять воспитанницу в такую чёрную ночь одну.

– Не переживай, никому нет до меня никакого дела, – обнимая её, поделилась Нарья. – Простым людям противна дочь ведьмы, а нечисти – неинтересно.

– Не говори так.

Нянечка Агафья бывала раздражительна и ворчлива, но злой не была. Полная женщина лет сорока, она рано схоронила своего мужа и детей. Когда-то она прислуживала княгине, но, видимо, попала в немилость, раз на неё повесили Нарью.

Во всяком случае, такого мнения придерживалась сама княжна.

Ей если и доставалось что-то, то по остаточному принципу. Сначала родным сёстрам и братьям, и только после Нарье. Несмотря на то, что князь признал в ней дочь, все знали, что она незаконнорождённая, знали, что владычица ведьмовского ковена навязала князю девочку и тот этому ребёнку не рад.

– Что-то глаза у тебя сегодня больно хитрые, – покачала головой нянечка.

Нарья пожала плечами.

– Душно мне, нянечка. Стены давят, чувствую себя, словно птица в клетке.

– Такова твоя доля, – погладила её по волосам женщина. – Знаешь, как говорят? Если не можешь изменить ситуацию…

– …смирись, – упавшим голосом закончила княжна. – Ладно, давай спать.

– Спать? – удивилась та, заподозрив неладное.

– На праздник меня всё равно не пустят, не хочу душу травить, – собирая волосы в косы, грустно отозвалась Нарья. – Лягу спать, и ночь быстрее пройдёт.

Так и поступили. Затушили лучину. Нарья устроилась в кровати, короткой и жёсткой, нянечка – в кресле напротив. Пожелали друг другу спокойной ночи и затихли.

Нянечка в темноте видела плохо, а вот для Нарьи темнота никогда не была препятствием. Виной тому ведьмина кровь или молодые зоркие глаза, она не знала. Спросить, как видят ночью другие, было не у кого. Братья и сёстры Нарью не жаловали.

С улицы послышался шум. Это барские дети ускользнули на праздник. Нянечка встала, подошла к окну и с осуждением покачала головой.

Глава 3. В которой Нарья наживает неприятности для себя и окружающих

Едва Нарья шагнула прочь со двора, как озорной ветерок толкнул её в спину, потрепал собранные в косы волосы, дыхнув свежей прохладой в лицо. Ступив на тропинку, Нарья побежала. Из груди рвался отчаянный крик выпущенной на волю птицы.

Дорога сама стелилась под ногами, тропы вились, уводя её всё дальше от барского дома. Дальше от огней и запахов деревни. Ветер подталкивал в спину, остужая разгорячённое бегом лицо. Пахло лесом, травами, ночью!

Опьянённая, она пробежала через лес, выскочив в поле. Траву уже покосили, но ещё не собрали в стога. Срубленные пеньки трав кололи ноги, а в скошенной полосе шуршали ночные обитатели.

Где-то, совсем рядом, шумела невидимая за лесом река. Костры бросали яркие отсветы на деревья. Ночную тишину прогнали песни и весёлый свист дудочки.

Ветер холодил голую кожу, а там, у костра, среди людей было тепло.

Пересекая поле, Нарья впервые за много лет чувствовала себя счастливой. То было шальное, дикое чувство, от которого хотелось пуститься в пляс и кричать песни во всё горло. Что-то необузданное, пробудившись в ней, пело свою песню. О вольном ветре, о колючих иглах ёлок, о звериных тропах и запахе прелой листвы.

Приблизившись, Нарья остановилась на границе света. Странное чувство охватило сознание и неожиданно отвратило от людей. Тянуло во тьму. В лес. Бежать. Бежать, пока не сотрёт ноги. Как можно дальше от людей. От князя. От бабушки.

По спине побежал холодок.

Хрустнула ветка. Вздрогнув, Нарья обернулась. Из темноты вышел белый, как лунь, призрак девочки. Шарахнувшись в сторону, вспоминая разом всё, что слышала о духах, княжна попыталась убежать, но зацепилась за корень и рухнула. Призрачная девочка повернулась, глаза её удивлённо расширились, и едва Нарья пошевелилась, та отскочила, наступила на собственную юбку и упала в кусты.

Так они и сидели в темноте, пялясь друг на друга, пока у реки всё ярче разгорался костёр, а девушки не завели новую песню.

– Ты призрак? – первой нарушила тишину Нарья.

– А ты лесной дух? – дрожа спросило белое создание.

Поднявшись, княжна помогла девочке выбраться из куста. Позабыв о манерах, она пялилась на необычную кожу, белые ресницы и брови, белоснежные волосы. Та, почувствовав нездоровый интерес, втянула голову в плечи, смутившись, попятилась.

– Я Нарья!

– Мия, – продолжая пятиться, тихо обронила та.

– Ты на праздник?

Затравленно глянув в сторону реки, она отрицательно завертела головой и, отойдя ещё на несколько шагов, вдруг развернулась и убежала. Нарья так и осталась стоять одна среди деревьев, не вполне понимая, что произошло.

Деревенские встретили настороженно, но праздничная ночь и ягодная наливка сделали их куда более благодушными к чужачке. Её даже не стали звать злым духом, хотя порой она и ловила на себе долгие удивлённые взгляды.

Народу собралось со всех окрестных деревень. Все друг друга знали с самого детства, но чужачку приняли, как родную. Девушки надели на её голову венок, парни принесли угощения. Не успела Нарья заскучать, как её увлекли в хоровод.

Молодые парни и девушки, в цветочных венках на головах и лёгких одеждах. Никто не увешивал себя жемчугами и не украшал дорогой вышивкой. Все беззаботные и веселые, улыбчивые и добрые к чужачке. Нарья быстра разомлела и позволила себе позабыть о тревогах.

Глава 4. В которой Дарий вновь встречает ночную певунью

Бессонная ночь не отменяла списка обязательных дел. Едва Дарий уронил голову на лежак, как под окном закричали петухи, в хлеву замычала корова, проснулись псы и принялись брехать на проходящих мимо коров.

Со стоном Дарий стащил себя с лежака и поплёлся в хлев. Толком не проснувшись, он действовал по привычке. Покормил кур, просыпав зерно мимо корыта. Вынес свиньям кастрюлю со сваренными очистками. Корова с кошачьим именем Мурка нетерпеливо замычала, едва он появился в коровнике. Подставив ведро и не удосужившись помыть руки, за что ему неминуемо прилетало прутом от хозяйки дома, матушки Анны, принялся доить корову.

Матушкой она была только от того, что вышла замуж за священника. Ничего нежного и материнского в этой сухой, строгой женщине не было. Детей она считала дурными и беспутными, просто потому что они дети. Единственное, что могло спасти их от грехопадения в лень, – это хорошенькая порка. В дни, когда настроение её портилось сильнее обычного, она начинала искать что-то пострашнее прута и брала мужнин ремень. Тяжёлый, кожаный, хлёсткий с большой пряжкой.

– Давай я, – потеснила его в сторону Мия. – Матушка если увидит, по рукам будет бить. Иди лучше свинарник почисть.

Издав горестный вздох, Дарий взял лопату, что была выше, почти в половину его роста, и поплёлся к свиньям. Упитанные, довольные и игривые, ночью и зимой они ютились в маленький стайке, разделённой невысокими стенами. Летом выходили в огороженный двор, где давно перекопали всю землю и теперь отдыхали в луже, спасаясь от назойливой мухоты, вымазавшись в глине.

Пока Дарий скрёб доски, проснулись в большом доме. Матушка Анна, выйдя на крыльцо, громко позвала воспитанницу:

– Мия! Бесполезное ты создание! Где тебя носит?

– Иду, матушка, иду, – с трудом удерживая полное ведро молока перед собой, отозвалась сестра, спеша к дому.

– Почему корову ещё не вывели в стадо? Где этот стервец?

– Дарий чистит…

– Быстро пусть выведет корову. А то останется без еды на утро!

Бросив лопату, Дарий выбрался из стайки и, накинув петлю на рога Мурке, повёл в поле. Благо, пастухи ещё не успели увести стадо. Хотя Дарий был не против такого расклада. Можно было бы под благовидным предлогом ускользнуть из дома на час или два. Голодно, но пастухи поделились бы с ним лепёшкой и молоком.

Отдав Мурку в стадо, Дарий всё так же неспешно поплёлся домой. Там его ждали лишь новая работа, упрёки в лености и, если не повезёт, хворостина поперёк спины. Потому домой он не спешил.

Отец Ждан говорил, что будь Дарий чуть прилежнее, послушнее и старательнее, то отправил бы его в семинарию. Получив образование, он мог бы обеспечивать себя и сестру. Но сколько бы Дарий ни пытался стать «прилежнее, послушнее и старательнее», дотянуться до высоких стандартов отца Ждана не мог.

– Ну где тебя носило, непутёвый? – без упрёка, с улыбкой спросила баба Кава, что сидела за прялкой у крыльца. – Завтрак давно кончился.

Первые несколько лет сознательной жизни Дарий был уверен, что непутёвый, бестолковый и дурень – всё вариации его имени. Если бы не Мия, подсмотревшая в церковной книге их настоящие имена, так бы и ходили они Непутёвый и Неряха.

– Ух и смердит от тебя, – помахала рукой перед лицом старуха. – Иди в баню, обмойся да приходи. Я тебе булку дам, – светлые глаза блеснули хитринкой. – Специально припрятала, как только заметила, что тебя за столом нет.

Баба Кава приходилась тёткой матушке Анне. Та звала родственницу бесполезной приживалкой и часто осуждала, что старуха много ест и мало работает. Но больные ноги и неразгибающаяся спина не позволяли ей ухаживать за скотиной или работать в поле. Потому она как могла помогала в доме и была первой, кто по-доброму отнёсся к близнецам. Может, дело в подслеповатых глазах или отсутствии собственных детей, но бабе Каве белые волосы, серые глаза и бледная кожа детей не мешали.

Пока Дарий полоскался в ледяной воде, смывая с себя вонь стайки, мимо, словно мышка, прошмыгнула Мия. Она принесла кружку молока и краюху хлеба, свежую рубаху с длинными рукавами и шляпу.

– Отец Ждан сказал, что нужно проборонить грядки. Но сначала он ждёт нас на молитву, – шепнула она и унеслась прочь.

Как раз вовремя, через пару минут мимо прошла матушка Анна.

– Чего копаешься? Почему мы тебя ждать должны?

От хворостины его спасли природная гибкость и приобретённая ловкость. Выскочив из бани, мальчишка побежал к дому, на ходу натягивая рубаху. Помог подняться на крыльцо бабе Каве, та, подмигнув, сунула ему за пазуху булку.

В большой комнате их уже ждал отец Ждан, местный священник. Перед тем как приступить к делам, он читал молитву с домашними, а после, порой на весь день уходил в церковь, оставляя дом на матушку Анну.

Все сели, склонились, сложив руки в молитве, и забормотали вслед за священником:

– Спаситель, Отец наш и заступник, да сияет имя Твоё…

С улицы послышалось громыхание подъезжающей телеги, заскрипели ворота. Раздался свист, и чей-то повелительный голос потребовал позвать хозяина. Отец Ждан всё слышал, но молитвы не прервал. Лишь произнеся последние слова, жестом отпустил домашних, оставшись с матушкой Анной встречать незваных гостей.