Котомыш - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Валя Шопорова (самиздат)

Глава 1

Годы идут,
Нет новостей,
Дома не ждут
Этих людей.

Downcast, Дом забвения©

Том сидел на неудобной кровати, обняв колени и упёршись в них подбородком. Смотрел в угол, где серовато-голубая краска стен выглядела темнее и старее, чем везде. Через голое, вечно запертое окно лился бесцветный свет: не солнце, не мрак за ним был, а грязновато-молочное, словно вываренное небо. И на улице было промозгло, несмотря на последние дни лета на календаре. Август в этом году сошёл с ума, устраивал дикие температурные скачки, бросаясь то в жар плюс сорока, то в дождливый холод. Лето в этом году прошло мимо него. Как и весна. Как и большая часть зимы.

Он снова толком не видел снега.

Уже восемь месяцев Том находился в больнице, один из которых провёл в реанимации – шутка ли, пробитое сердце и упорное нежелание жить. Он снова и снова кидался на стены и прочь из себя, срывался с нервов. Он не хотел жить, он не мог жить. Но заставляли: вязали к кровати, обкалывали убойными дозами транквилизаторов, от которых иной раз по несколько дней лежал ничего не мыслящим телом. В психиатрических больницах никто не будет шутить и играть в игры, тем более с неудавшимся самоубийцей. С теми, у кого что-то сломалось в голове, в мягких стенах разговор короткий.

Примерно через два месяца после того, как сорвался, Тома начало отпускать: психика не могла бушевать вечно в неправильном и парадоксальном с точки зрения самой природы режиме самоуничтожения. Он смирился.

Он начал привыкать к тому, что видит вокруг себя каждый новый день, мало чем отличающийся от предыдущих, и принимать это как неизбежность: унылый цвет стен, людей в белых халатах, горькие на вкус таблетки.

Пришлось привыкнуть. Потому что в его слабом теле таилось на редкость сильное желание жить. Жить вопреки. Жить просто ради того, чтобы жить: продолжать дышать и видеть солнце. Даже когда он сам этого не хотел.

Его сердце не смогли остановить ни нестерпимая боль, ни ужас, ни истощение, ни даже сталь. Ему всё было нипочём, оно не желало прекращать свой бег. Тело страдало, психика ломалась и переламывалась пополам, а оно всё бежало и бежало вперёд, в, возможно, светлое будущее. [Только Том в него уже не верил].

Он был неудачной пародией на Джульетту из всем известной трагедии. Смерть его не хотела, воротила нос, твердя под него: «Ещё не время». Но и нормальная жизнь не находила для него в себе места.

Его местом был искусственный мир внутри больничных стен, где нет опасности, правила чётко прописаны на бумаге и никто от тебя ничего не ждёт. Эти стены надёжно защищали от мира настоящего, огромного почти до безграничности, в котором Том не умел жить, к которому отчаянно стремился совсем недавно [по меркам собственной памяти], но тот с тем же отчаянием отшвыривал его от себя, как паршивого котёнка.

Ему не было места нигде, кроме больницы. Потому что этот мир стерильности и безнадёжности принимает всех, повинуясь клятве Гиппократа, будь ты хоть бедный, хоть богатый, хоть кривой, хоть до предела не такой. В этом мире можно ни о чём не беспокоиться, кроме того, что жизнь проходит мимо, пока ты подставляешь вены под капельницы.

Том взглянул на сгиб локтя, где едва сошли чёрные синяки, несмотря на то, что делать инъекции ему перестали полтора месяца назад, так его искололи. Что полтора месяца, что восемь – прошли, как один бесконечный день без заката и рассвета.

Том больше не рвался на волю, не спрашивал, когда его выпишут и выпишут ли, и никто другой эту тему тоже не поднимал. Ему было по большей части всё равно, потому что огромный манящий мир он попробовал, да не прижился в нём. И теперь, в отличие от прошлого раза, прекрасно понимал, что выходить отсюда ему некуда и не к кому. И не так уж уже хотелось, чтобы кто-то ждал.

Хотелось раньше, когда только смирился с жизнью и на время вновь воспылал. Хотелось до жара в груди и замирания сердца в каждой секунде от ожидания. Он ждал Оскара – беспринципно, мягкотело, наверное, глупо, но тот был единственным человеком в мире, которого Том знал, к которому успел привыкнуть.

Но он не пришёл. Ни разу. Даже не поинтересовался, как он, жив ли, доктора бы наверняка сообщили Тому о его волнении и передали пару слов.

Том с какой-то абсурдной, мазохистической верностью ждал его до середины весны. Не говорил об этом никому, но всякий раз, когда открывалась дверь, вскидывал к ней полный надежды взгляд. Потом признал очевидное – Оскар не придёт, и не надо придумывать ему никаких оправданий.

Всё просто и прозаично, без сказочного продолжения и многоточий. Остро и резко, как падение лезвия гильотины – раз, и всё.

Несмотря на то, что они почти три месяца жили под одной крышей, и на то, что Том, вопреки всему, боялся за него больше, чем за самого себя, он так и остался для Шулеймана никем. Это просто был странный период благотворительной помощи нуждающемуся во всём, и после того, как его не стало рядом, жизнь Оскара не изменилась.

Удивительно, но принять эту правду оказалось несложно, даже не болело толком – просто разом всё перегорело внутри, не оставив после себя ни злости, ни обиды. Лишь воспоминания иногда мелькали о том, как пытался жить, но не сумел.

Глава 2

Открылась тяжёлая дверь с маленьким окошечком, закрывающимся заслонкой снаружи, и в палату зашёл лечащий врач Тома – месье Кросс – мужчина тридцати пяти лет с вечно задумчивым взглядом, который будто бы всегда был где-то не здесь и, казалось, не слушал, что Том ему говорит. На самом деле это было не так, хотя у него и была весомая причина для такого халатного поведения. Так сложилось, что на следующий день после того, как ему поручили лечение Тома, доктор узнал о том, что его жена ждёт ребёнка. Долгожданный и заведомо дико любимый первенец, которого они не могли зачать долгие семь лет, сын, от мыслей и заботы о котором отвлекал чужой-ничей сын. Но месье Кросс старался разделять работу и свою жизнь вне стен больницы, отдавая себя отчёт, что Том не виноват в том, что просто появился не в то время.

Том сел, как бы безмолвно приветствуя доктора, но закрылся коленями и обнял их, когда тот взял у стены сиротливый стул и сел в паре метров от кровати.

- Привет, Том, - первым поздоровался мужчина. У него был очень приятный голос, бархатный, ему бы колыбельные разучивать, а не это всё.

- Здравствуйте, - чуть кивнул Том.

- Как ты себя чувствуешь?

- Нормально.

- Как тебе спалось сегодня?

- Нормально.

- Нормально – очень растяжимое понятие, конкретизируй, пожалуйста. Что оно значит для тебя?

Нормально – это никак, так думал Том в настоящий момент, так ощущал. Но что-то ему подсказывало, что такой ответ не порадует доктора и повлечёт за собой тьму дополнительных расспросов, а то и укол какой-нибудь, чтобы «никак» ушло. В этих стенах он действительно многому научился, перестал всегда отвечать честно, как есть, с детской искренностью и непосредственностью. Он учился думать о последствиях.

- Нормально – это не плохо, - ответил он то, что казалось наиболее нейтральным вариантом, и что во многом на самом деле было правдой. Никак – это ведь не плохо, значит, и его «нормально» – не плохо.

- Но и не хорошо? – уточнил доктор, ненавязчиво попытавшись заглянуть в глаза.

Том с долей удивления посмотрел на него, подумал секунду и пожал плечами:

- Да, не хорошо.

- А что мешает тому, чтобы стало хорошо?

Том промолчал, потому что ответ на этот вопрос даже самому себе не мог дать, а придумывать что-то, нагло врать всё-таки не хотелось.

- Том, тебя что-то тревожит? – подождав достаточно, снова вопросил доктор.

На секунду захотелось вывалить всё то, что было в голове и на душе, вскрыть сосущий вакуум, засевший в груди; язык обожгло тысячей слов. Но Том этого не сделал. Это был ещё один урок, который он усвоил здесь – иногда лучше промолчать – когда от твоих слов всё равно не станет лучше. Ему обучили медсёстры, которые в ответ на честные порывы вгоняли под кожу иглы шприцов.

- Меня ничего не тревожит. – Том опустил взгляд, спрятав глаза под ресницами, и подпёр кулаком щёку. А в груди завилось, тоскливо заскулило.

- Уверен? Пожалуйста, будь со мной честен.

Том сложил обе руки на коленях и взглянул на доктора. Помедлив немного, он ответил:

- У меня всё хорошо, честно.

- Уже хорошо? – не пропустил расхождение в его словах месье Кросс.

Том замялся и почесал левый висок противоположной рукой, на несколько мгновений пряча лицо за ладонью, неосознанно пытаясь прикрыть свою растерянность, становясь тем, кем и являлся на самом деле – обычным потерянным ребёнком, который только учится выживать в суровом мире, пусть даже искусственном, больничном.

- Хорошо, в смысле, что ничего не тревожит, - не очень уверенно и убедительно ответил он, так и смотря в сторону.

Доктор тихо вздохнул и покачал головой. Ему хотелось помочь этому взрослому, по сути, парню с глазами невинного мальчика, полными бесконечной грусти, не зря же он тратил время. Но трудно помочь тому, кто в твоём присутствии сворачивается ёжиком.

- Хорошо, Том, пусть будет по-твоему, - решил пойти другим путём эскулап. – Расскажи, пожалуйста, что тебе сегодня снилось.

Том неопределённо пожал плечами, он правда не помнил, что видел во сне, после пробуждения в голове остались лишь обрывчатые размытые картинки.

- Ты не хочешь сейчас разговаривать? – предположил мужчина.

- Я не против. Но мне нечего рассказать.

Доктор покивал и, встав, плавным движением указал в сторону окна:

- Подойди, пожалуйста, к окну.

Немного сомневаясь, потому что не понимал, зачем это, Том поднялся и исполнил просьбу, выглянул на улицу; толстое стекло немного искажало картинку за окном.

- Что ты видишь? – продолжил доктор. – Опиши, пожалуйста.

- Я вижу… - Том замялся, сфокусировав взгляд на стекле, а не виде за ним, отчего глаза сошлись к переносице, - стекло. Окно. - Он снова взял паузу, рассматривая достаточно скудную картину по ту сторону окна. – Я вижу дерево, траву, забор. И кто-то ходит во дворе.

Глава 3

Быть сумасшедшим весело. Попробуй.

Валя Шопорова©

Решив не спорить с настаивающей медсестрой, Том покинул палату и пришёл в общую комнату. Забрался с ногами, обняв колени, в свободное кресло и стал наблюдать за остальными. Здесь можно было увидеть все оттенки человеческой психики: от безумия до объективной нормальности.

Кто-то играл в настольные игры, кто-то читал, кто-то разговаривал с товарищами, кто-то просто смотрел телевизор. Один мужчина разговаривал сам с собой, но явно этого не понимал, смотрел немного вверх и счастливо улыбался.

Медсестра в углу читала, иногда поднимала взгляд, оценивая обстановку, и снова возвращалась к своему незатейливому детективу.

Эту атмосферу можно было назвать душевной, даже домашней. Но Том толком никогда и не общался ни с кем – на него по большей части никто не обращал внимания, и вообще старался не приходить сюда. Здесь можно было попытаться развеять своё одиночество и обрести друзей, но для Тома эта комната больше была показательным образцом мира сумасшедших, инкубатором для тех, кого не понять нормальным людям. Какой-то частью себя он по-прежнему отчаянно не желал верить в то, что такой же, как они.

Том вздрогнул от неожиданности, когда его кто-то похлопал по плечу и сверху раздался высокий, как звон колокольчика, голос:

- Привет!

Повернув голову, он увидел девушку с выбеленными волосами, пушащимися одуванчиком, и сильно отросшими тёмными корнями. Возраст её был непонятен на вид: можно было дать и пятнадцать, и двадцать лет.

Она улыбнулась, помахала ладонью и повторила:

- Привет!

Том механически огляделся – никак не желала уходить привычка думать, что обращаются не к нему, и, снова посмотрев на неё, немного неуверенно ответил:

- Привет.

- Ты здесь новенький? – девушка бесцеремонно села на подлокотник, вынудив Тома отодвинуться к противоположному подлокотнику и развернуться к ней. – Я тебя раньше не видела.

- Нет, я здесь… - Том задумался, пытаясь сосчитать, как долго он в этих стенах, но это было сложно сделать, потому что он даже не знал, какой сейчас месяц, не спрашивал. – Я здесь с февраля.

- С февраля? – тонкие брови девушки взметнулись вверх. – Семь месяцев, получается? Я тоже!

- Сейчас август?

Девушка посмеялась и странным жестом похлопала его по голове; Том втянул голову в плечи.

- Смешной ты! Август уже прошёл, сегодня первое сентября.

Не хотел ничего узнавать о реальности, да она всё равно заявила о себе устами новой знакомой. Оказывается, лето уже прошло, настала осень, скоро день рождения, и листья полетят вниз.

Конечно, он понимал по погоде, что сейчас, должно быть, лето, а за ним рано или поздно придёт осень, но конкретика – это совершенно другое. Очень странно было вдруг понять, что прошло уже так много времени, а ты ни единого месяца не различил и не запомнил чем-то особенным.

Первое сентября – черта – белая линия, за которой начинается что-то новое. Но что изменится?

Прошло больше года с того момента, как он пришёл в себя на столе в кабинете электрошоковой терапии – испуганный непониманием незнакомой обстановки, но именно благодаря этому непониманию счастливый, не помнящий. С того дня началась психоделическая свистопляска, жизнь его изламывалась вкривь и вкось, пока не остановилась вовсе – здесь, в стенах, где не существует времени.

- Как тебя зовут? – поинтересовалась девушка.

- Том.

- Том? – со смешком повторила за ним она. - А где Джерри?

У Тома вытянулось лицо, и глаза округлились от шока.

- Что? – на выдохе переспросил он.

- Если есть Том, то должен быть и Джерри, как в мультике, - задорно пояснила девушка. – Вот и спрашиваю, где он. Или вы не друзья?

Скрипнув зубами, Том резко встал, намереваясь просто уйти, чтобы не позволить ещё и здесь над собой издеваться, но девушка остановила его, схватив за руку.

- Куда ты? Тебе что, не нравится это имя?

- Я его ненавижу, - Том хотел бы ответить нормально, но процедил эти слова.

Потому что Джерри – это больная мозоль, Джерри – это приговор и его исполнение в одном лице, Джерри – это удар по сердцу всякий раз, когда слышит это имя [которое когда-то так любил].

Медсестра метнула в их сторону взгляд и вернулась к перипетиям сюжетных линий своего чтива.

- Извини, - девушка виновато улыбнулась, - я просто пошутила. Просто мультик же… Я очень любила его в детстве.

- А я нет, - сухо, без намёка на былую любовь, убитую реальностью, в которой она самым извращенным образом обрела жизнь, ответил Том.

Джерри бы ухмыльнулся в ответ на его слова, потому что когда-то сам рассказывал Паскалю, что данное творение мультипликаторов прошло мимо него.

Глава 4

Кто-то преграды ломает,

Кто-то – свои миражи.

Кто-то в мирах заблудился,

Ищет родное плечо,

Кто-то впервые влюбился,

Так горячо… горячо…

Светлана Елагина©

Прогулки являлись ещё одним отличием самой обычной больницы для душевно больных от центра для «избранных», в котором Тому довелось побывать. Здесь была значительно меньшая, какая-то блеклая территория. По периметру не дежурила охрана, наводящая страх на тех, кто был способен его испытывать, оружием в руках. А свободы, напротив, было меньше, чем там, где собраны самые опасные.

Процесс прогулки контролировался медсёстрами и санитарами. Некоторых даже водили под ручку.

Том провёл взглядом одну такую пару: молоденькую медсестру и кривого мужчину, в свои пятьдесят выглядящего на семьдесят лет. Мужчина без конца что-то говорил, она слушала, вынужденно склоняясь к нему, и всё равно ничего не разбирала. Он был одним из тех несчастных, для кого больница стала домом.

Таких пациентов медперсонал между собой называл НП – аббревиатура от «ногами вперёд», означающая, что только так они выйдут отсюда. Потому что никому не нужны там, за забором, живыми. Да и мёртвыми тоже. Если только успели нажить что-то до того, как болезнь взяла верх, чтобы наследники хоть раз помянули добрым словом.

Том занял лавку под умирающей ивой и обнял себя за плечи, бессмысленно переводя взгляд с одного объекта вокруг на другой. Ничего интересного. Ничего нового. Ничего. Лишь иссохшая изнутри ива шелестела, наверное, последними за свою жизнь листьями, когда вздыхал ветер.

Непонятно откуда взявшись, подошёл тот самый вечно смеющийся мужчина, сел рядом: глаза горят, бегают, губы растянуты в клоунской улыбке, но не обнажают зубы.

Нервно покосившись на него, Том отсел на самый краешек лавки и отвернулся. Мужчина снова подсел, всё не переставая улыбаться, что выглядело жутковато. Том встал и пересел на противоположный край лавки, подальше от него. Но тот вновь оказался рядом.

- Чего вы от меня хотите?

Мужчина, вновь растянув на лице погасшую на миг улыбку, задрал руку над головой и жестом показал: «Обернись». Том обернулся, и мужчина, резво развернувшись на сиденье, ударил его спиной и зашёлся захлёбывающимся смехом.

Том тотчас вскочил с лавки.

- Опять к людям пристаёшь?! – раздался грозный голос приближающейся к ним медсестры. – Что ж с тобой делать?!

Подойдя, она смерила Тома быстрым взглядом, и добавила для «клоуна»:

- Ещё и к кому пристаёшь. Аккуратнее…

- Я всё понимаю! – вмиг ощетинившись, подскочившим голосом рявкнул Том и, развернувшись, пошёл прочь от них. Шутки он не оценил.

Подобные шутки и тем более серьёзные высказывания, которые Том слышал в свой адрес редко, но всё же слышал, вполне обоснованно могли считаться вопиющим признаком непрофессионализма и простой душевной скупости. Они запутывали его и ещё больше погружали в чувство вины и страх за свои поступки, которые ему по праву не принадлежали, и от которых он и так не мог до конца избавиться.

Том ушёл в другую часть двора, безысходно огляделся. Каждый, кто был в поле зрения, был чем-то занят, большинство – ничем: кто-то смотрел в небо, кто-то в никуда, оглушённый препаратами. А Тому было некуда себя деть. И не с кем поговорить, потому что большая часть товарищей по несчастью его просто не понимали, у них были свои личные миры.

Ирония. Он был слишком ненормальным для обычного мира и слишком нормальным для мира безумцев. Нигде он не мог стать своим. Он был где-то между, на зыбкой границе, с которой так просто упасть в бездну.

Том будто бы ощутил под ногами эту тончайшую нить, на которой не по собственной воле балансировал. А ведь он совсем не акробат, ни в каком смысле.

Но, как живая искра в мёртвой пустыне, на глаза попалась знакомая фигура. На удаленной лавочке сидела Аина.

Том шагнул к ней и остановился, неосознанно прикусил ноготь на большом пальце от раздробленности чувств. Он считал, что нужно подойти к ней, они ведь так хорошо общались, но за своё поведение было дико неловко.

Борясь с неуверенностью, он всё же подошёл, махнул рукой и выдавил неказистую улыбку:

- Привет.

На этом силы иссякли. Опустив взгляд и начав волнительно заламывать пальцы, он продолжил:

- Извини меня, пожалуйста. Я не должен был тебя толкать и бросать… Просто я действительно жутко боюсь темноты.

- Приятно, конечно. Но ты кто?

Том, в шоке округлив глаза, посмотрел на неё.

- Я Том. Мы с тобой вчера познакомились.

- Извини, но ты что-то путаешь. Я тебя не знаю.

- Аина, ты так сильно обиделась на меня? – с горечью предположил Том, не видя иных причин её внезапного отрешения.

Глава 5

- Привет! – Чера едва ли не с разбега запрыгнула на диван в общей комнате рядом с Томом. После второго знакомства она его не забыла.

- Аккуратнее! - недовольно проговорила медсестра из угла.

- Привет, - тихо, чтобы не привлекать более внимание смотрящей, смущённо улыбнувшись, ответил на приветствие Том.

- Что интересного? – вопросила девушка, оглядевшись и непонятно что имея в виду.

Том чуть пожал плечами и тоже машинально огляделся по сторонам, ища то самое – интересное, возможно, незамеченное им.

Один из пациентов, молодой мужчина в голубой пижаме из грубой ткани, заменяющей ему парадный наряд, отвлёкся от игры и разговоров за нею с товарищами и помахал Чере. Она махнула в ответ и вернула внимание к Тому. Он спросил:

- Ты здесь всех знаешь? – украдкой глянул на мужчину в пижаме.

- Не всех, конечно, но многих. Как-то само собой получается, что завязываются знакомства, когда много времени проводишь с людьми на одной территории.

- И часто ты здесь лежишь? – понимал, вроде бы, что да, должно быть, часто, это следовало из рассказа медсестры, но захотелось узнать ответ от самой Черы.

Она пожала плечами.

- Трудно сказать. Да, наверное, часто. Но я рассматриваю время, которое провожу здесь, не как лечение и заточение, а как… Каникулы? Смену локации? – Чера с тенью вопроса в глазах взглянула на Тома.

- Не самые лучшие каникулы – в больнице… - пробормотал он, поёжившись, и обнял колени.

- Здесь тоже можно весело и интересно провести время. В противном случае я бы уже умерла со скуки.

- За семь месяцев я не нашёл здесь ничего интересного… - грустно вздохнул парень, прикрыв глаза ресницами и упёршись подбородком в руки, сложенные на коленях.

- Семь месяцев? – удивлённо переспросила Чера. – Так много… Наверное, за такой срок мне бы тоже всё здесь опостылело.

- Но ты ведь тоже здесь семь месяцев? Ты сама мне говорила.

- Нет, - девушка улыбнулась. – Я здесь три месяца, с конца мая, четвёртый идёт.

- Нет, семь.

- Мне лучше знать.

Том хотел было продолжить настаивать на своём, убедить в истинной правде, но на это не хватило не то смелости, не то уверенности в собственной правоте.

- Том? – Чера тронула его за плечо, чуть сжала, внимательно вглядываясь в погрустневший профиль.

Он повернул к ней голову, непонимающе, с вопросом приподняв брови.

- Давай уйдём отсюда? – добавила девушка. – На улице погуляем?

- В прошлый раз нас поймали на этом. Не думаю, что это хорошая идея.

- Сначала это казалось забавным, но теперь начинает пугать, что ты постоянно упоминаешь что-то, что было, но чего не было.

Чера помолчала две секунды и добавила:

- И даже если нас поймают, нам всё равно за это ничего не будет. Это же не тюрьма. И мы не преступники.

«Мы не преступники» - эхом, отчаянным светом отозвались в голове Тома её слова. Она встала, поманила рукой:

- Пойдём.

Никто снова не обратил внимания на их уход, в данное время было позволено перемещаться внутри здания свободно [почти]. Когда они подошли к выходу на лестницу, Том спросил:

- К чёрному выходу?

- Ты тоже про него знаешь? – неподдельно удивилась девушка, затем посмеялась: - Хотя неудивительно, раз ты здесь так долго.

Том промолчал, но потом, почти через минуту, когда комок слов правды упёрся в горло, всё-таки ответил:

- Я не знал о нём. Ты мне его показала.

Чера остановилась, посмотрела на него внимательно, без улыбки на губах и её смешинок в глазах. Во взгляде её читалась помесь удивления с возникшим допущением, что он говорит правду, и её прекрасный мир не совсем такой, как она думает.

- Я показала? – переспросила она.

Том растерялся – и от взгляда в глаза, и от непривычной серьёзности, но отступать было некуда, только если снова позорно сбежать.

- Да, ты, - немного неуверенно от волнения ответил он. – Могу показать, какой дорогой мы шли. Ты… вспомнишь.

Он сконфуженно нахмурился, думая, что только что сказал. Но Чера, вновь став улыбчивой и лёгкой, согласилась:

- Покажи. Интересно же посмотреть.

Том запутался, куда им идти, делал шаги то в одну сторону, то в другую, но в итоге всё-таки вывел их к той лестнице, по которой они спускались в день первого знакомства, толкнул дверь.

В этот раз Чера не бежала, шла рядом, отставая на одну ступеньку, и поглядывала на него. А Том сам не понимал, зачем затеял это, и донельзя не привык быть ведущим, до дрожи в руках. Молчал и смотрел под ноги; почему-то всё время казалось, что шаги рядом вот-вот стихнут, а Чера развернётся и уйдёт.

Глава 6

Спеша в палату к новообретённой подруге, Том столкнулся с преградой. На пороге, заслоняя практически весь дверной проём, стоял некий мужчина, из-за которого не было видно света.

Тихо сглотнув и инстинктивно втянув голову в плечи, Том попытался протиснуться в узкий просвет между дверным косяком и незнакомцем, но случайно задел его, чем обратил на себя внимание. Мужчина повернул голову и густым голосом спросил:

- Ты кто?

Том отскочил от него, как ужаленный, уходя от контакта, боясь, что зажмёт, но не назад, а вперёд, в палату. На кровати, с потухшим от препаратов взглядом, сидела Чера, ей сегодня нездоровилось. Рядом с ней была мама, гладила по плечу, тщетно пытаясь унять боль, плещущуюся в глазах. А пугающий мужчина был её отцом.

Он был громадой, что по росту, что по объёму мышц. Смотрел сурово, как бил молотом. Между густых тёмных бровей виднелась морщинка от извечной тяжёлой задумчивости.

Том снова сглотнул и снова отошёл на шаг, попытался переключиться на девушку.

- Чера, я…

- Кто ты такой? – перебив, уже с недовольством повторил свой вопрос её отец. – И что ты делаешь в палате моей дочери? – он подошёл к Тому.

- Я к Чере пришёл, - дрогнувшим голосом, хоть ни в чём не был повинен, ответил Том.

- Давай выйдем, поговорить нужно, - безапелляционно проговорил мужчина, не сомневаясь, что ему не решатся перечить.

Но Том помотал головой, вновь отступил.

- Не пойду.

- У тебя выбора нет. Будь мужчиной, не бойся.

- Я никуда с вами не пойду, - смелее возразил Том. – Я к Чере пришёл. И… - он нахмурился, формулируя мысль, - я не хочу с вами разговаривать.

Неожиданная наглость отца Черы, месье Цауга, не покоробила.

- А я очень хочу, - холодно ответил он и подошёл к Тому, намереваясь под руку вывести его, раз не хочет добровольно.

Том от непонимания и испуга отреагировал резко, ударил его по пугающе тянущейся руке и вмиг оказался около окна, вжимаясь поясницей в ребро подоконника.

Взгляд мужчины наполнился злостью, налился свинцом.

- Немедленно выйди из палаты, - проговорил он таким тоном, что по телу пошли мурашки.

Ослушиваться было страшно, и под тяжёлым взглядом всё внутри цепенело. Оторвавшись от подоконника, Том обошёл мужчину по дуге и переступил порог. Месье Цауг вышел следом, прикрыл дверь и обратился к идущей дальше по коридору медсестре:

- Подойдите.

Когда девушка подошла, он прежним железобетонным тоном спросил:

- Это кто? – кивком указал на Тома.

Медсестра отчасти даже с испугом посмотрела на Тома и, вцепившись от волнения в поднос с лекарствами, ответила:

- Я не знаю…

- Вы новенькая?

- Да.

- Понятно. Главврач у себя?

- Должен быть…

Мужчина кивнул и в знак благодарности за информацию, и в знак того, что разговор окончен, и переключился на Тома.

- За мной.

Путь через большую часть больницы был похож на слишком долгую дорогу по эшафоту. Том множество раз думал о том, чтобы сбежать, была ведь возможность сделать это незаметно, потому что отец Черы шёл впереди и даже не оглядывался, но не решился. Обнимал себя за плечи, нервно заламывал руки.

Главврач не смог дать ответы на все интересующие месье Цауга вопросы и перенаправил его к доктору Кроссу. Постучав в дверь его кабинета и не дожидаясь ответа, он открыл её, сказал Тому: «Заходи» и тоже зашёл внутрь.

- Это кто? – без приветствий повторил он свой вопрос.

Подняв взгляд от бумаг, доктор ответил:

- Здравствуйте, месье Цауг. – Он выдержал паузу, посмотрев на Тома. – Это Том Каулиц, один из моих пациентов. Полагаю, вы это и так знаете, раз пришли ко мне.

- А вы знаете, что он ходит к Чере?

- Нет, я не осведомлён об этом, пациентам не возбраняется общаться друг с другом. У вас есть какие-то претензии?

- Да, я считаю такое общение недопустимым, как и то, что вы остаётесь в стороне от происходящего между пациентами. Разве контроль над ними не входит в ваши должностные обязанности?

- Это больше обязанность низшего медицинского персонала. Но да, и я должен этим заниматься, - доктор чувствовал себя на допросе и расстреле одновременно, хоть и сохранял видимое спокойствие, и точно знал - дальше может быть хуже. Может быть очень плохо.

- Тогда потрудитесь впредь лучше исполнять свои обязанности, чтобы подобных инцидентов не было.

Врач беззвучно вздохнул и предложил:

- Давайте поговорим наедине?

Получив от месье Цауга согласный кивок, он обратился к Тому:

Глава 7

Как и обещал, месье Кросс поговорил с Томом и, заручившись помощью стоящего под ним персонала, бдительно следил за тем, чтобы прекратились любые его контакты с Черой. Чисто по-человечески ему было жалко Тома, он ведь просто пытался дружить, и ему было нужно это общение, в теории оно могло улучшить его состояние. Но проблем действительно не хотелось, сейчас для них было самое неподходящее время. А не приходилось сомневаться в том, что месье Цауг обеспечит ему их, если он не исполнит его просьбу и закроет глаза на общение Черы с Томом. Месье Цауга в больнице знали все, кто проработал в ней хотя бы год, у него был нрав тигра, и он занимал ту должность, представителям которой лучше не перечить, особенно если они требуют того, на что, в принципе, имеют право.

Как отец, пусть ещё не до конца состоявшийся, доктор Кросс понимал Цауга. Он бы тоже не захотел, чтобы его ребёнок проводил время с тем, в ком спит [до поры до времени?] убийца.

И помимо того он понимал, что если произойдёт переключение личностей, Джерри поведёт себя неожиданно и причинит вред Чере, то виноват будет он. И только он. Потому что он – лечащий доктор Тома, а значит, несёт ответственность и за поступки Джерри.

В тюрьму не хотелось, не хотелось впервые увидеть сына, когда тому будет двадцать лет.

Эти мысли гнели и давили на нервы. Отгораживаясь от жалости к Тому, доктор Кросс выбирал свою жизнь и семью и делал то, что должен. Отдавал распоряжения: «Не пускать», «Разворачивать» и так далее.

Тому просто повезло – ранее он связался с безбашенным сыном олигарха, а теперь с прокурорской дочкой, горячо любимой властным отцом.

И Том не мог понять, почему им вдруг запретили видеться, ведь он ничего дурного не сделал и не хотел. Ему просто нравилось проводить с Черой время, потому что она была огоньком в сером тумане неопределённости и безразличия, в котором он почти растворился.

От юношеского ли азарта или чего-то другого, но Том упрямо искал встреч с ней, чем заставлял нервничать доктора Кросса и один раз заслужил укол успокоительного – медсестра посчитала, что так будет безопаснее.

Но встреча всё равно, вопреки всему, состоялась. Доктор Кросс был занят с другим пациентом, а медсёстры неизвестно где ходили. Том застал Черу в её палате, немного неуверенно переступил порог и прошёл вперёд.

- Привет.

- Привет, - ответила девушка, впервые за время обоих их знакомств не улыбнувшись. На лице её лежала тень непривычной серьёзности, она не задержала на Томе взгляд. – Хорошо, что ты пришёл, сама хотела пойти тебя искать. Нам нужно поговорить.

Том подошёл и сел на краешек кровати в изножье, развернувшись к Чере корпусом. Она продолжила:

- Том, нам нужно расстаться. Нам было хорошо вместе, но это пора заканчивать.

Разум Черы во время сна сделал очередной кульбит и выбросил в ту параллель реальности, где у них с Томом были романтические отношения на протяжении всего пребывания в больнице. Страстные, затягивающие, нежные, болезненные – они измучили. Пора было поставить точку.

Только Том пока ещё не понимал, что отныне у подруги новый мир, в котором он был в полушаге от того, чтобы стать воспоминанием, бывшим парнем, снова хмурился, пытаясь разобрать смысл её странных слов.

- Ты, я – это было изначально неправильно, больница не место для любви. К тому же меня выписывают в конце недели, мы бы всё равно не смогли продолжать наши отношения.

- Чера, но мы не встречаемся, - недоумевающе проговорил Том.

- Я рада, что ты это признаёшь, - кивнула девушка. – Да, мы больше не встречаемся.

- Мы и не встречались.

- Ты так думаешь? Значит, я для тебя была всего лишь приключением и способом скрасить время. Спасибо, что хоть сейчас ты в этом признался.

- Чера, я…

- Достаточно. Давай не будем всё усложнять и останемся друг для друга хорошими воспоминаниями. Уходи.

Чера говорила так, как Том никогда прежде не слышал, чтобы она говорила. Больше не было огня – лишь холод и отчужденность, рубящие, как нож.

Не найдя, как поспорить или вразумить её, Том понурил голову и ушёл. За рёбрами снова начало сквозить. Потому что он был никому не нужен – так просто он стал не нужен даже той, которая горела и сама тянулась к нему. И весь его скудный опыт взаимоотношений был таким же – ему протягивали руку, а потом оставляли на холоде, как бездомного котёнка, который и нравится всем, и никому по-настоящему не нужен.

Через три дня Черу на самом деле выписали, а Том снова остался в глухом одиночестве – в одиночестве сидел в палате и в общей комнате, где на него вновь никто не обращал внимания. Он был меньше, чем тенью в этом больном мирке, чем-то сродни пыли на кресле, в котором сворачивался клубком, извечно прижимая колени к груди.

Один раз в обход запрета, через чёрный ход, он вышел на улицу. Стоял под сентябрьской моросью, глядя в небо, полное кустистых туч, дышал влажным до осадка на лёгких воздухом. И пытался почувствовать ту свободу, которой пациенты психиатрических клиник лишены по определению, потому что неспособны ею распоряжаться.

Глава 8

Я тону и слышу — причитает кто-то,
Пригляделась, поняла, какой-то доктор.
Это отрава! Это подстава!
Слишком поздно: танкер боли покидает гавань.

Lascala, Медельин©

- Здравствуйте, месье Кросс.

Доктор поднял удивлённо-вопросительный взгляд к незнакомцу, пришедшему в его кабинет.

- Здравствуйте.

- Я пришёл к вам по поводу одного из ваших пациентов.

- Вы родственник?

- Почти.

- И к кому вы пришли?

- К Тому Каулицу. Он ведь ваш пациент, месье Кросс?

Доктор удивлённо поднял брови, никак он не ожидал, что к Тому почти спустя восемь месяцев его нахождения здесь кто-то придёт.

- Да, мой… - растерянно ответил он.

- Я могу с ним увидеться?

- Да. Сейчас как раз время посещений.

- Мне нужно где-нибудь расписаться?

Доктор кивнул и передал гостю журнал посещений. Тот вписал в него своё имя, проставил дату и время и поставил подпись. После этого он показал, что в сумке у него нет ничего запрещенного к проносу к пациентам, и месье Кросс провёл его к нужной палате

Том сидел на кровати, разглядывая переплетённые пальцы, и не отреагировал, когда дверь открылась. Посетитель сделал три шага от порога и поприветствовал его:

- Здравствуй, Том.

Парень удивлённо, даже с долей испуга вскинул голову, потому что голос был незнакомым, как и весь мужчина в целом. Он был невысокого роста, рыжеволос и с наметившейся проседью на висках.

- Здравствуйте, - немного неуверенно ответил Том.

Мужчина взял у стены стул и, поставив его на некотором расстоянии от кровати, сел. Том снова метнулся по нему беспокойным взглядом.

- Не бойся, я тебя не обижу, - проговорил гость.

Том хотел показать, что спокоен, но небрежное передёргивание плечами получилось нервным, каким и было на самом деле. Он отсел к спинке кровати и обнял колени. Словив на себе полный интереса, излишне изучающий взгляд незнакомца, Том поёжился и отвернул лицо.

- Не смотрите так на меня, - пробурчал он. – Вообще не смотрите, - добавил требовательнее.

- Том, не воспринимай меня сразу в штыки, нам нужно поговорить.

«Нам нужно поговорить» - Том так много раз слышал эту фразу, что, услышав её сейчас, даже скривился.

- Вы мой новый доктор? – спросил он, хоть на госте не было белого халата. Просто никем другим он не мог быть, никто другой к нему не мог прийти.

- Нет, я не твой новый доктор.

- А кто вы? – вновь вопросил Том, но ответа не дождался, потому что, подумав, сразу же задал ещё один вопрос: - Вы из полиции?

В голову закрались самые неприятные предположения. Он ведь не знал точно, что ни он сам, ни даже Джерри не причастен к очередному убийству, произошедшему в Ницце. В его несведущем сознании не казалось нелогичным, что из полиции к нему пришли спустя девять месяцев после совершения преступления.

- Я связан с полицией, - кивнул незнакомец. – Но я пришёл к тебе не по работе.

- А зачем вы пришли? Кто вы? – Том всё больше не понимал и всё больше напрягался, смотрел недоверчивым волчонком и щетинился.

- Я – Ян Бакюлар д’Арно. Можно просто Ян.

- Приятно познакомиться… - совершенно растерянно ответил парень, начав нервно бегать глазами. Всё это казалось слишком странным: этот мужчина, зачем-то пришедший к нему и чего-то от него хотящий.

- Мне тоже. На самом деле, я давно хотел с тобой познакомиться. Хотя в некотором смысле мы уже знакомы.

- Знакомы? – донельзя изумлённо переспросил Том и помотал головой: - Я вас не знаю. Вы ошиблись, наверное… - он беспокойно заёрзал, не смотря на него и не находя места рукам. Непонятный гость начинал пугать.

- Я не ошибся…

- Ошиблись, - не дав Яну продолжить высказывание, настаивал на своём Том. – Я вас точно не знаю!

- Я был другом покойного Паскаля Юнга, опекуна Джерри…

Том снова не дослушал, с истинной мукой в голосе выдохнул:

- Нет… - в глазах расплескалась лютая боль на грани отчаяния от понимания, что на его руках эта кровь, которое забывалось на время, но совсем забыться не могло. Сидело острой занозой в сердце, и достаточно было всколыхнуть, чтобы оно зловещим осадком поднялось со дна памяти. – Я не хотел… - он напряжённо покачал головой, не сводя с мужчины болезненного до влажного блеска взгляда. – Я…

- Я знаю, - Ян тоже прервал его речь. – Выслушай меня.

- Нет, я не хочу, - Том снова, резче, помотал головой, вжался спиной в спинку кровати. – Я… Я и так всё знаю. Я не хочу слышать этого снова.

Глава 9

Невероятно трудно, попросту невозможно было осмыслить в полной мере и быстро принять всё то, что узнал о себе: что вся твоя жизнь была ложью, ты сам – лишь заменой, а правда настолько другая, что в неё не поверить. Психика, защищаясь от глубочайшего потрясения, дарила ощущение нереальности. Через какое-то время после ухода Яна Том даже начал думать, что и его визит, и его слова ему попросту приснились или причудились. Поверить в это было проще. Но на тумбочке лежала книга в бело-голубой обложке и месье Кросс, придя на обход, интересовался, как прошла встреча.

Том только нервно сглатывал и твердил: «Хорошо, хорошо». И когда доктор спросил, кем был его посетитель, он без раздумий соврал, ответил: «Это папин друг».

Потом, на первое утро после разговора с Яном, когда первым, на что наткнулся взглядом после пробуждения, стал тот самый разговорник, наступила вторая фаза осознания. Душу охватила лихорадка. Том не находил себе места, без конца мерил палату быстрыми шагами, от которых сердце ещё больше сбивалось с привычного ритма, и грудь разрывало от необходимости с кем-то поговорить.

Так остро и нужно. Поделиться тем, чего слишком много для него одного.

Том даже попросил, чтобы к нему зашёл доктор Кросс. Но когда мужчина пришёл в палату, не смог выдавить из себя ни единого слова – слова плотным комком встали поперёк горла, хлопал ресницами, не слыша, о чём тот спрашивает, что говорит. Вдруг то, что так остро хотел с кем-нибудь обсудить, начало ощущаться тайной, которую нельзя раскрывать, иначе можешь лишиться того, что ещё даже не обрёл.

Снова пришлось лгать. Стараясь не смотреть доктору в глаза, он нелепо и сбивчиво наплёл о том, что плохо себя почувствовал, живот болел, но всё уже прошло.

«У меня есть семья, какая-то другая, как это?» - невольно, на уровне зазоснания, а затем всё более осознано Том задумывался над этим, пока данная мысль не заняла всё место в черепной коробке, давя изнутри на её своды почти до треска.

И не с кем было поговорить об этом, и никто не мог дать ответ, пока не придёт время.

Ожидание – мучительная вечность, когда не знаешь, как и чем оно закончится.

Том пытался представить, нарисовать в голове, что где-то там на самом деле у него есть родители, и не мог себе этого вообразить. Представлял на мгновения, что ничего не изменится, что с этим – без прошлого и не дав настоящего, его оставят, и холодел от ужаса и отчаяния.

Но это были всего лишь секунды, ничего не значащие на фоне целого дня. Он верил Яну.

И в этом тоже был страх. Том думал, что будет, если всё действительно окажется ошибкой, и Ян заберёт его к себе домой. От этого внутри зарождалась дрожь. Том боялся своего незваного гостя, перевернувшего и разворотившего его мир пустоты, в котором не было ничего, кроме памяти. И не столько потому, что Ян был мужчиной, у которого вдобавок были весомые причины его не любить – больше Том боялся собственных чувств перед ним. Никогда у него не было ни просто, ни тем более лучшего друга, но он мог себе представить, насколько дорог такой человек сердцу, и потому в присутствии Бакюлара ему хотелось перестать существовать.

Но отчего-то Том был уверен [чувствовал], что Ян сдержит данное слово и не бросит его, потому так хотелось, чтобы это не понадобилось. Потому что вопреки всему Том не сомневался, что не сможет ему отказать.

Апатию смыло волной нового и неизвестного, невозможного к осознанию, дрожащего в груди и вьющегося в сознании до головокружения и местами даже до тошноты. Её вытеснило на задворки, за порог палаты, где она в мрачной рясе дожидалась своего часа, если всё вдруг окажется невероятно жестокой шуткой. Местами Том даже начинал скучать по ней, за что ругал себя, потому что в ней было проще, а теперь – разрывало.

Потом все эмоции и вовсе смешались, затянули в шторм. Тому казалось, что он сойдёт с ума [слишком часто он так думал], его искрило от предвкушения, и в то же время было так страшно. И необходимость с кем-то поговорить сосала под сердцем, а всё так же – не с кем.

Раз от раза Том заглядывал в подаренный разговорник, рассматривал иллюстрации или читал те или иные отрывки, утоляя своё любопытство или стремясь отвлечься, но не пытался ничего запомнить.

Ян снова пришёл в четверг ближе к вечеру, быстрым шагом зашёл в палату.

- Привет, Том, - поздоровался он. – Готовы результаты экспертизы, я посчитал, что правильнее сообщить их тебе лично. Результат положительный.

- Положительный?

- Да, положительный. Эти люди на самом деле твои родители. Завтра утром они придут, чтобы познакомиться с тобой.

- Мои родители? – Том не думал и даже не чувствовал в этот момент, как попугайчик повторял за Яном отдельные слова, смотря на него широко распахнутыми глазами.

Вот и всё, ответ получен, неизвестности больше нет. Но это невозможно было понять сходу.

- Они придут завтра утром, - кивнув, повторил Бакюлар.

- Кто они?

- Том, я не знаю, как заочно представлять тебе их и не думаю, что должен это делать. Завтра ты сам всё увидишь и узнаешь. А мне пора, я сейчас вообще должен быть на работе. Пока, - мужчина договорил и был таков.

Глава 10

В белых халатах усталые люди

В стенах палаты однажды разбудят:

«Все просыпаетесь! Курс пройден лечения».

Нет больше места нам в доме забвения…

Том нередко спал днём или даже после завтрака, потому что ночами в одиночной палате было слишком страшно, а сегодня и вовсе не смог сомкнуть глаз от волнения. И сейчас он тоже задремал, свернувшись клубочком на боку; из дремоты выдернул голос медсестры:

- Том, просыпайся. К тебе пришли.

Недоумевающе подняв брови, Том сонно посмотрел на молодую женщину в белом халате, склонившуюся над ним, протёр кулаком глаза. Посетители тихо зашли в палату, и Том наконец-то их заметил.

Медсестра поспешила оставить их наедине. Повисла немая пауза, в которой звучало так многое, несказанное за столько лет, радостное и боязливое, и душу вырывало из груди.

У порога палаты стояли двое, мужчина и женщина, контрастные, как лёд и пламя. Она была белокожая, тонкая, светловолосая, с голубыми, как снег на крутом морозе, глазами. Он же был типичным южанином, жарким испанцем: с тёмными волосами и глазами, неисчезающим, излучающим солнце загаром.

И без генетической экспертизы всё можно было понять. Чертами Том был очень похож на отца – но у него они были нежнее, изящнее, словно природа пыталась вылепить женский вариант, и лишь цвет кожи он унаследовал от матери.

Родители смотрели на него внимательно, отчасти даже со страхом, с неверием, потому что так сложно было поверить, что вот он – их сын, которого они девятнадцать лет считали мёртвым, и все подготовленные слова вылетели из головы.

Странно видеть своего ребёнка едва родившимся, а в следующий раз уже взрослым. Палата в психиатрической больнице – не самое лучшее место для долгожданной встречи, и Том со своей историей не предел мечтаний. Изодранный жизнью десятки раз, сломанный, больной, неприспособленный к жизни, но главное – живой. Их сын, первенец, которого у них преступно отняли.

- Привет, Том, - женщина заговорила первой. – Надеюсь, тебя предупреждали о том, что мы придём. Мы – твои мама и папа.

Том удивлённо дёрнул бровями, потому что ничего не понял, лишь имя своё, искаженное другим языком, разобрал. Но он подумал, что просто ослышался и, по ситуации догадавшись, что, должно быть, с ним поздоровались, легко, немного неуверенно помахал в знак приветствия, переводя дрожащий взгляд с мужчины на женщину.

- Привет, Том, - тоже поздоровался отец, улыбнулся напряжённо, но искренне, помахал рукой. – Я твой папа. А ты подрос с тех пор, как я видел тебя в последний раз, - попытался пошутить, чтобы немного разрядить обстановку.

Том вновь в недоумении выгнул брови, потому что снова совсем ничего не понял. Слова, произносимые ими, слышались незнакомым набором звуков, глухой тарабарщиной.

- Том, всё в порядке? – уточнила мама.

Не понял. Снова не понял. Глаза забегали, и начала подступать паника. Том даже подумал, что у него вдруг что-то случилось со слухом, а то и со всем мозгом, что не позволяет разобрать ни слова.

- Что вы говорили? – дрогнувшим голосом спросил он.

- Том, я тебя не понимаю.

И этой фразы Том не понял, покачал головой, не сводя с родителей растерянного, болезненного взгляда:

- Я не понимаю…

Родители, тоже не разобравшие ни слова, растерянно пересмотрелись.

Ян проделал поистине титаническую работу, распутал клубок затерявшихся во времени тайн. И после, уже получив подтверждение от лаборатории, что нашёл правильных людей, подготовил их к встрече с Томом, рассказал про него всё необходимое, обязательное к знанию для жизни с ним. Но он не посчитал нужным уточнять одну маленькую деталь – что Том рос во Франции и просто не поймёт их. И родители тоже об этом не подумали, на фоне душевного волнения в предвкушении встречи этот момент затерялся, остался вне поля внимания. А Том не сложил воедино два элемента элементарной логической цепочки – что если Ян сказал, что вскоре он может познакомиться с настоящими родителями, и что в таком случае ему пригодится подаренный разговорник, значит, родители говорят по-фински, и нужно выучить хотя бы пару фраз, чтобы не хлопать в ступоре ресницами, как сейчас.

Между ними, по сути, самыми родными людьми встал пресловутый языковой барьер.

- Том, ты говоришь по-фински? – вновь уточнила мама, заподозрив неладное.

И снова Том разобрал лишь собственное имя, изломанное незнакомым языком. Хлопал ресницами, во все глаза смотря на посетителей и не понимая, что происходит.

Сделав вывод по его молчанию, что он не понимает и, стало быть, не говорит, женщина предприняла новую попытку:

- Ты говоришь по-английски? – спросила она на указанном языке.

- Я не понимаю… - снова покачал головой Том.