Котовский

Котовский повернулся в кровати, и она заскрипела. Перед глазами всплыло знакомое лицо — красное, блестящее от пота, с жуткой химической завивкой, торчащей в разные стороны. Валентина Брониславовна.

Он снова стоял у доски, чувствуя, как мел выскальзывает из потных пальцев. Формулы на доске казались китайской грамотой.

— Ну?! — раздался резкий голос. — Мычишь, как корова на бойне?!

Класс затих. Котовский замер, как парализованный. Его губы дрожали, но из горла не вырывалось ни звука.

БАМ! Кулак учительницы обрушился на стол.

— Тупица! Придурок! — слюна брызнула ему в лицо. — Что из тебя выйдет? Так и будешь жрать по помойкам! Кто не работает — тот не ест!

Веничка с задней парты фыркнул: "Ну, Кот, попал..."

Сейчас, спустя тридцать лет, Котовский лежал на продавленном матрасе и думал, а ведь она угадала. Точно угадала.

Нестиранное месяцами постельное бельё не хотело показываться солнечному свету. Хотя окно давно не мыли, и шторы грустно улыбались восходящему солнцу.

— Опять этот проклятый скрип, — пробормотал он, переворачиваясь на другой бок.

Можно было посмотреть на будильник, проверить время, но будильник давно не заводился, а телефона у него не было. Котовский свесил грязные ноги на пол.

— Пол хоть помыть нужно когда-нибудь, — усмехнулся он сам себе, глядя на засаленные половицы. — Ну, это потом. Сейчас пойду на кухню, поставлю чайник.

Сестра заворочалась на соседней кровати, тяжело кряхтя.

— Ты опять рано встал... — её голос был хриплым, уставшим.

— Надо приготовить что-нибудь, — Котовский потер лицо, прогоняя остатки сна. — Чай хоть вскипятить.

— Опять этот проклятый чай... — проворчала сестра, поворачиваясь к стене. — Хоть бы хлеба или булки какие купил...

— Кать, пенсия же ещё не пришла, — раздражённо ответил он. — Вчера ничего не нашёл.

Он вспоминал её маленькой девочкой, бегущей по аллее, несущейся в объятия матери. Отец шагал рядом, весело улыбаясь, в руках майские шарики.

— Тьфу ты… — он раздражённо махнул рукой, отгоняя воспоминания. — Надо гнать эти мысли.

Катя теперь совсем ослепла. Ей за шестьдесят. Ноги её опухли, вены вздулись.

— Нужно что-то на завтрак, — пробормотал он себе под нос. — Катькиной пенсии ни на что не хватает, до моей ещё лет восемь, а я ничего не нашёл вчера.

Он прошёл на кухню. Выцветшие рваные трусы едва прикрывали тощий измождённый зад, который и задом назвать можно было с натяжкой — сухие костяные ноги росли прямо из остова спины. Спины, которая была такой же тощей и шершавой, как старая доска, закинутая за ненадобностью на развалившийся сарай на даче.

Маленькая кухня встретила его горой грязной посуды в раковине и закопчённой плитой. Она давно обиделась, уже не надеясь, что её отчистят, отскоблят или хотя бы коснутся мокрой тряпкой.

Ещё пару лет назад он пытался привести всё в порядок — хотелось, чтобы сестра не ворчала. Но то лень, то нехватка времени, и в конце концов он махнул на это рукой.

- Да зачем? Гостей у них не бывает, а ему и так хорошо.

Он набрал воды. Пузатый чайник стал тяжёлым от грязи, а может от накипи.

- Ну и ладно, — главное, что вода из крана всё ещё течёт, а это самое важное.

Завтра надо постирать Катьке бельё. Стиральная машина давно испортилась, денег на починку у него, конечно, не нет. Поэтому он разводил воду в старом тазике и, напрягая пальцы, тёр Катькины трусы и майки хозяйственным мылом.

Иногда к нему заходил сосед. Вернее, не заходил — колотил кулаками в дверь, потому что звонок давно не работал.

— Ну что тебе? — кричал Котовский, выходя на площадку.

Он никогда не пускал Василия Петровича в квартиру, лишь брал у него несколько кусочков хозяйственного мыла для сестры.

— Эх, погань ты, погань! — ругался сосед.

Но Котовский уже не слушал. Он быстро захлопывал дверь перед самым его носом, даже не сказав «спасибо».

Сегодня он решил не завтракать. Еле наскрёб для Катьки пару кусков батона, остатки засохшей колбасы, два помидора — ей должно хватить. Надо дотянуть до следующей пенсии.

Чтобы устроиться куда-то - он давно не думал. Десять лет назад ещё работал грузчиком, но травма спины, приобретённая за двадцать лет тяжёлого труда без остановки, всё чаще напоминала о себе. В конце концов, работать он больше не мог. Или, скорее, ему предложили написать заявление по собственному желанию.

Да и кто бы его после взял на работу — исхудавшего, замызганного чудака с ввалившимися глазами. Тело его давно стало похожим на скрюченный сухой ствол дерева. Отработка. Шлак. Использованный материал. В общем, неудачник. Да ещё и старый.

А кому нужны работники без сил и без желания пахать с утра до вечера? Правильно — никому.

Котовский мялся, искал, порой испытывал угрызения совести. Но постепенно — отпустило. Чувство долга смолкло. Энтузиазм? Странное слово. Он даже не знал, что это такое. А совесть… что совесть — она спряталась в уголке его уставших мыслей и, кажется, спит.

— Так я ведь плохого никому и не делаю вроде… — иногда эта мысль возникала, тёплая и успокаивающая. Но Котовский не любил много думать. Это — роскошь. Роскошь для богатых.

Это они крутят свои шестерёнки, чтобы денег становилось всё больше и больше. А ему — без надобности. Ни мозгов, ни денег.

Когда-то он мог ого-го сколько перетаскать за день — и мешки, и ящики, и целые контейнеры, если надо. Только вот в последнее время стал забывать, когда это «когда-то» вообще было... Может пятнадцать лет назад, а то и все двадцать, а может, и вовсе в другой жизни. Шут его знает. Память — она, как оказалось, штука дорогая, почти как золото. Роскошь. А на роскошь у него давно не хватало ни сил, да и прав никаких не имел он на это.

В последнее время у него болели руки. Кожа потрескалась, кое-где открылись раны — сухие, зудящие, долго, нестерпимо, не давай я заснуть.

— Вот холера ясная… — тихо ругался Котовский каждый раз, когда задевал болячкой за что-нибудь. — Без рук-то никак…