Козленок, который всех считал

Александр Александрович очень любил вкусно поесть. Настолько, что поплатился за свою гастрономическую страсть страдающим желудочно-кишечным трактом и разросся вширь так необъятно, что с трудом помещался за кухонным столом. Однако пока передвигался самостоятельно, то предпочитал потчевать себя любимого глядя на живописный пейзаж за окном, и не соглашался на подношения завтрака, обеда и ужина к рабочему столу в просторном кабинете. Хоть кабинет и был просторный, но окна его выходили на унылый двор, где гадили трясущиеся собачонки, где распивали спиртное забулдыги, где они же, сильно утомленные возлияниями, пытались драться за бутылку, однако получалось только отвешивать друг другу вялые оплеухи. А окна кухни смотрели на парк, где призывно мигали огни колеса обозрения. Парк радовал птичьими трелями весной, летом пышно расцветал сочной зеленью, осенью пылал золотом и багрянцем, зимой мирно спал под тяжестью пушистого снега.

Тщедушная супруга Оленька робко блеяла о визитах к врачу, ибо безмерно обожала благоверного и тряслась над ним, подобно тем самым собачонкам. Чем неимоверно раздражала и только благодаря тяжкому превозмоганию в будние дни не получала пинка под тощий зад. Да и отечные ноги мужа теперь вряд ли смогли выполнить такой, казалось бы, простой трюк. Пусть и часто стремились его воплотить в жизнь.

— Санюлечка, милый, — смиренной овцой перед тучным волком Оленька опускала голову, стараясь не встречаться взглядами, — давай мы все же съездим к врачу.

Санюлечка брезгливо кривил губы, слыша коверканье своего имени, глаза его наливались кровью, а под вторым подбородком бешено трепыхался кадык, когда он набирал воздуха в легкие и во всю их мощь начинал кричать:

— Сколько раз тебе повторять, тупица? Все со мной в порядке!

Противный хихикающий голосок в затылке говорил, мол, не в порядке, и ты это знаешь. К докторам ехать Александр не хотел. Вместо этого он грузно топал к холодильнику, жадно изучал его нутро. Оленька, несмотря на свою навязчивость, даже прилипчивость, несмотря на мерзкие, вечно бегающие глазенки, на блондинистую паклю на голове и нескладную фигуру, порядком надоевшую и не вызывавшую ни плотского вожделения, ни платонических грез о чистой любви, готовила потрясающе. Александр ловил себя на мысли, что о беспокойствах она говорила, не ограничивая рациона мужа. Тут, наверное, каждый бы удивился. Казалось бы, солидный дядька на солидной должности вполне мог последить за собой самостоятельно. Однако зачем этим заниматься, ведь супруге такое удовольствие приносило ведение хозяйства в одиночку. Как отказать?

Она прочно сидела на его шее и Александр свято полагал, что за внушительные чаевые за бытовое рабство, снисходительно отстегнутые с барского плеча, жена должна прыгать перед ним на задних лапках и благодарно глотать любые оскорбления. И Оленька покладисто кивала головой, слушая обо всех своих недостатках, обо всех изъянах, пахала в спортзале, стараясь исправить генетические данные и приобрести округлые формы, чтобы больше нравиться божку, которого она сама поставила на пьедестал. Которому сама исправно приносила жертвы. В ее картине мира существовали только она и он, и склочный, вспыльчивый характер у Санюлечки взялся буквально из воздуха. Просто рабочий день не задался, просто не понравилась лазанья, просто не так наглажены рубашки, просто косой взгляд бабки в булочной вывел супруга из себя.

Просто так получилось.

— Просто он мудак, мам, — цедила сквозь зубы единственная дочь, когда им удавалось пересечься за чашечкой кофе.

Оленька наивно хлопала глазами, отмахивалась.

— Твой папа просто многое принимает близко к сердцу, расстраивается, — качала она головой.

— Ты уверена, что у него вообще есть сердце? — усмехалась дочь.

Она давно съехала от родителей, смекнув еще в детстве, что выстроить доверительные отношения и создать приятную атмосферу в доме не получится. Во-первых, из-за того, что не ей объяснять двум взрослым людям как нужно жить эту жизнь, и как нужно обращаться со своими собственными детьми.

Во-вторых, из-за полярно отличающихся взглядов на семейные ценности. Дождалась совершеннолетия, громко хлопнула дверью на прощание, пока вслед неслись проклятия и предсказания о скорой погибели в канаве от голода и холода. Иногда виделась с матерью, всячески игнорируя наличие отца в мире, но после каждой встречи с родительницей хотелось помыться от непередаваемого ощущения гадливости. Мать не гнушалась рассказывать обо всех подробностях существования в отчем доме, полагая, что дочери крайне интересно послушать о том, как огромная туша наваливалась на Оленьку среди ночи, опаляя лицо запахом коньяка. О том, как муж возился у себя между ног, пытаясь привести в чувство давно павшего друга. О том, как, разозлившись после тщетных попыток, впивался в лицо жены ногтями и шипел, что когда-нибудь ее расчленит и засыпет известью куски тела на пустыре, чтобы ни одна собака не смогла найти пазл из человеческих останков.

Дочь, названная в честь Александра Александровича, только закатывала глаза, едва мать открывала рот. Оленька оправдывала любой поступок, любой мерзости находила объяснение.

— Сову на глобус натягиваешь, — нараспев говорила Саша, играясь с зажигалкой. — С дрянью живешь и сама дрянью давно стала.

— Козленочек, хватит, — мать смущенно шептала, краснела до кончиков волос, часто-часто моргая, пыталась воззвать к совести дочери с помощью ее детского прозвища. Правый зрачок Саши отдаленно напоминал горизонтальный зрачок козы.

— Не смей так меня называть! Тебе нельзя. Ты помнишь, как он мне втащил, я упала и ударилась головой о батарею? Что ты сказала врачам в травмпункте? Ах, она такая неуклюжая, все косяки висками собирает! — Саше доставляло удовольствие стыдить мать и смотреть, как сквозь маску женщины проступала морда той самой смиренной овцы, дрожащим голосом уговаривающей волка в шкуре человека остановиться.

— Не было такого, — нервно улыбалась Оленька, стиснув в пальцах салфетку.