Козье озеро. Притча о будущем

От автора

Дорогие читатели, перед вами — продолжение книги "Небо ждет. Притча о будущем".
Данная версия — черновик, под редактурой.

Если Вам понравилась первая часть и вы открыли продолжение, то есть надежда, что Вы с пониманием отнесетесь к несовершенству чернового варианта книги второй, которое неизбежно, когда пытаешься ухватить тонкую материю — мысль.

Приятного и глубокого прочтения, и не забывайте о звёздочках-лайках, которые так согревают сердца авторов.

С надеждой на встречу с Вами в комментариях.

Ваш Автор.

Часть 1. Глава 1. Два стакана воды

Эпиграф

«Зверь самый лютый жалости не чужд. Я чужд, так значит я не зверь»

Уильям Шекспир, Ричард III

Часть 1

Глава 1. Два стакана воды

— Брат Антоний… доложи, что у тебя произошло?

Антоний отрешённо отстегнул магазин и со стуком поставил винтовку рядом с ногой прикладом в пол. Ещё горячей от нагретого оружейного металла рукой, он медленно снял активные наушники для стрельбы, опустил голову и, ожидая неизбежного порицания, молчал.

Старший капеллан Никон подошёл ближе и встал рядом, сложив руки на груди. Антоний ощущал всей кожей его озадаченный взгляд.

— Три попадания и один выстрел ушёл вниз при стрельбе навскидку. Два попадания и два промаха при стрельбе сходу по неподвижным целям, четыре промаха и ноль попаданий при стрельбе сходу по движущимся целям. — Чтобы прорвать его внутреннюю самооборону, отец Никон наклонил голову вбок, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Может быть, заказать молебен о твоём здравии? Но только о каком? Физическом, психическом или духовном?

Но Антоний в душу себе войти не позволил.

— Отец Никон… благословите закончить упражнение и удалиться, — тихо проговорил он.

Капеллан Никон помолчал, с пристрастием вглядываясь в безжизненную бледность его лица, перевёл взгляд на монитор над ростовыми мишенями с «красными» результатами стрельбы и со вздохом сказал:

— Завтра не приходи. Прими совет: тебе нужен врач или исповедь. Оружие сдай в Арсенал.

— Я принял… – вполголоса ответил Антоний и отдал честь капеллану Никону, как старшему по званию, прижав кулак к сердцу и вскинув затем руку выше головы. Он развернулся на сто восемьдесят градусов через левое плечо и вышел из тира.

В раздевалке Антоний сменил цифровой камуфляж на монашескую рясу из грубого домотканого сукна и, накинув на голову глубокий капюшон, вышел из военно-спортивного комплекса в «райский сад». Свет тороида термоядерного солнца уже не слепил: его затеняло вечернее светотонирование высокого купола обители, смещая излучение в красный спектр. «Древо жизни» посреди «рая», уже сворачивало листья цвета маренго, прекращая накапливать световую энергию и само превращалось в излучатель энергии, которая служила источником жизни для всей обители. В оранжево-красном свете ствол «Древа» и его ветви отбрасывали причудливые тени. Сегодня Антонию они показались зловещими.

Ударили пять раз в било, созывая насельников обители на трапезу. Капеллан остановился под тенью листвы раскидистого инжирного дерева и несколько мгновений смотрел, как монахи покидают свои кельи, расположенные в монастырской стене, которая ограждала пространство обители от внешнего мира, и спешат в трапезную. Увидев своих послушников, он сначала с тревогой любящего родителя размышлял об их будущем, затем вышел из тени и двинулся за ними следом.

Войдя в трапезную, он сразу бросил взгляд на место, где стоял стол послушников отца Александра и, увидев, что его убрали, а столы сдвинули, поднял глаза на икону Спасителя и перекрестился.

От пережитого стресса есть он не мог. Напрасно послушники, за многие годы, проведенные вместе, научившиеся тонко чувствовать состояние друг друга, искали его взгляда, – он не хотел на них смотреть, чтобы взглядом не выдать тьму отчаяния своего сердца. Трапеза не была воскресной, и поэтому, по уставу обители, протекала как обычно: в полном молчании. Антоний насилу влил в себя несколько ложек монастырской белковой похлёбки и, пропев вместе со всеми благодарственные молитвы, надвинул на глаза капюшон и быстро направился к выходу.

Ему хотелось побыть одному, чтобы в огне молитвы принести Господу своё горе, утолить острую боль, и он направился по гранитной дорожке в укромное место в глубине «райского сада», но среди зарослей кизила его настиг Фостирий.

— Наставник!.. — тихо окликнул его послушник.

Капеллан остановился. Фостирий? Для юноши это было немыслимо. Антоний сдвинул брови и повернулся к нему. Фостирий был молод, из призывников последнего набора. Послушником он был хорошим, хотя ему явно не хватало аскезы для сдерживания излишних порывов души, но то, что он сейчас сделал... являлось серьёзным нарушением устава обители. И Антонию, как его наставнику, придется на это реагировать.

— Послушник Фостирий, — держа гнев в наручниках, проговорил Антоний, – что заставило тебя нарушить устав и пренебречь послушанием молчания? Ты же знаешь, какое наказание теперь должен понести?

— Да, отец, — склонил голову Фостирий, – я готов быть лишённым общения во время трёх воскресных трапез, но только умоляю тебя, отец Антоний, скажи…

— Остановись, брат… — Гнев натянул цепи уз. — С каждым словом ты усугубляешь тяжесть своей вины…

— Пусть, отец мой, только скажи…

— Брат Фостирий!.. — побелел от его дерзости Антоний.

— Они погибли?..

— Замолчи! Как ты посмел?! — вскипел Антоний, и быстро оглянулся по сторонам. Убедившись, что они одни, он приблизился и, схватив его за плечи, сильно встряхнул и быстро спросил:

Глава 2. ... и кусочек хлеба

Остиарий, изнеженный женоподобный юноша в расшитом шёлком хитоне, был ниже его ростом, но Антонию казалось, что он смотрит на него сверху вниз. Сначала юноша с отвращением рассматривал лиловый шрам на левой щеке капеллана, заживление которого хоть и пытались ускорить регенератором, но безуспешно, затем лениво произнёс:

— Капеллан Антоний, преосвященнейший владыка не может принять вас. Он в затворе и посте предстоит в молитве Господу за весь мир.

Антоний понял: ему сказали «нет». Он опустил голову и с мольбой проговорил:

— Могу ли я подождать?

— Да, конечно, – ответил остиарий с грациозным кивком головы, – вы можете ожидать аудиенции в часовне, коротая время в молитве. Но, возможно, вам придётся ждать несколько часов.

Ему сказали: «не ждать». Но он не отступит. Антоний поблагодарил ответным кивком и молча пошёл к винтовой лестнице, ведущей в домовую часовню.

— Постойте…

 Антоний обернулся.

— Вы по какому вопросу?

— По вопросу группы капеллана Александра.

— Хорошо. Я доложу владыке о вас. Ожидайте.

В полумраке маленькой домовой часовни Антоний преклонил колени и неподвижно стоял, устремив свой взор на Распятие. Добившись аудиенции, он только что одержал маленькую победу, но совершил её не для себя, а во Имя Его. Что-то или кто-то играл с ним в злую игру. Вот уже более четырёх месяцев его преследовали воспоминания о последних днях пребывания в обители отца Александра и его послушников, наполняя сердце сильной тревогой и каким-то тягостным предчувствием. Антоний всегда благодарил Создателя за дар интуиции, которая не раз спасала ему жизнь, и к которой он научился, наконец, прислушиваться. Из обители часто пропадали насельники, иногда надолго, иногда навсегда. И не было никакой необходимости справляться о них: всё вскоре становилось известным. Но тут было совсем другое. Исчезновение отца Александра накануне его епископской хиротонии [1], молчание иерархов, сохранение в течение длительного времени за ним и его послушниками мест в трапезной, и вдруг сегодняшнее их удаление… Сердце щемило как перед надвигающимся ураганом, вызванным сбоем орбитального климатического оборудования, но он не знал, что происходит, и откуда идёт напасть.

Ему вдруг вспомнилось лицо Александра во время их последней совместной трапезы и то благоговение, с которым тот подал ему свой кусочек хлеба. Тогда Антоний сильно смутился и удивлённо спросил:

«Брат Александр… это зачем?»

Он вспомнил, как тогда Александр с какой-то странной тоской в глазах ему ответил:

«Но ведь у тебя закончился хлеб, но не закончилась похлёбка».

А ему тогда показалось, что он его упрекнул. Антоний сильно покраснел и, запинаясь, ответил:

«Просто я… съел уже весь свой хлеб, да и только... Я так всегда быстро ем… сначала хлеб, а потом похлёбку…»

На что брат Александр мягко ему улыбнулся и сказал:

«Я заметил, брат Антоний, что к концу трапезы тебе всегда не хватает хлеба. Наверное, ты очень любишь его? Возьми мой кусочек, прошу тебя. Мне хватит».

И он со стыдом вспомнил, что на это ответил:

«Брат Александр! Каждый ест столько, сколько полагается по уставу. Не стоит неуместной жалостью нарушать правила братской жизни и оскорблять достоинство ближнего своего».

Скорее всего, раненный его словами, Александр опустил голову и тихо произнёс:

«Я это делаю не из жалости, а из любви…»

От того, как это было сказано, Антоний почувствовал озноб и быстро поднял свой «щит»:

«Брат Александр, благодарю. Но я не нуждаюсь в таких проявлениях любви».

Услышав его ответ, Александр еле заметно улыбнулся и чуть слышно проговорил:

«Отрицают любовь как раз те, кто больше всех в ней и нуждаются».

Спазм сжал горло… как тогда… да, как тогда… Антоний порывисто вздохнул и прошептал:

— О, Спаситель! Только позволь мне узнать, что с ним случилось? Больше ничего не прошу у Тебя…

Его позвали. Антоний быстро поднялся с колен, наложил на себя крест и вышел из часовни.

— Ну, сын мой, с чем пришёл?

Владыка Арсений властным жестом указал ему на стул у рабочего массивного стола, сам же, откинув подол мантии, сел в своё любимое кресло.

Антоний часто бывал в этом кабинете и к обстановке привык, но сейчас поразился произошедшей перемене. Ещё не так давно в этой комнате было всегда светло. Днём свет падал из высоких окон, освещая мозаики на полу и отливая жидким золотом в ножках высоких, стоящих на полу подсвечников, выхватывая на стенах ряд картин в тонких рамах, изображающих сцены из жизни апостолов, и высокие шкафы с древними манускриптами из бумаги и пергамента. Сейчас же чёрно-багровые шторы были плотно задёрнуты, единственным источником света служила зелёная лампа, в свете которой лицо епископа выглядело безжизненным, как маска. Антоний заметил, что он сильно постарел и вместо былого яркого проповедника, способного словом разжечь в сердцах огонь и повести за собой тысячи, перед ним сидел лишённый жизненных сил уставший пожилой человек.

Глава 3. Тайна одной исповеди

На следующий день, прямо с утра, капеллан Антоний вышел из здания альфа-центра и, ещё немного пошатываясь после наркоза, доплёлся до стоянки, взял свободный магнекар и направился в обитель. В дороге он немного оправился и, вернувшись в родную келью, первым делом просмотрел список послушаний своих подопечных, после чего вывел на монитор изображение и проверил, чем в данный момент заняты в своих кельях его послушники Фостирий, Павел и Тит.

Послушник Павел изучал справочник по медицине, выведя на стену увеличенное объемное изображение поперечного среза гипофиза головного мозга. Послушник Тит, перекинув через турник короткую верёвку, выполнял подтягивания, вцепившись руками в её концы. Послушник Фостирий стоял на коленях перед своей постелью – соломенным тюфяком – произносил вслух молитвы и перебирал чётки. Капеллан вздохнул. Шли вторые сутки наложенного на Фостирия наказания, система слежения сообщила, что дверь в келью намертво блокирована, сегодня воды у послушника ещё не было, но вчера ему было подано два стакана.

Поставив всем положительную отметку о выполнении послушаний, Антоний перешёл к списку своих задач, назначенных ему настоятелем Никоном на сегодня, и, увидев среди них дежурство в исповедальне, отметил, что принял его. Затем он келейно помолился и занялся подготовкой к проведению занятий по Макковейским войнам и баллистике, которые планировал провести с послушниками на неделе, а в назначенное время покинул келью и направился к храму цвета хаки, возвышающемуся золотыми шлемовидными куполами у монастырской стены прямо у врат обители.

Такое расположение храма было обусловлено необходимостью принимать паломников, которые потоком шли в обитель за утешением и наставлением, чтобы те не разбредались по её территории и не любопытствовали жизнью монахов-насельников.

Пространство вокруг храма, огороженное высоким непрозрачным щитом, услаждало все органы чувств прихожан своим убранством и сказочно красивыми деревьями из «райского сада» обители, которые всегда цвели и наполняли воздух благоуханием и вечно-весенней свежестью.

Прямо перед входом в храм возвышалась гигантская статуя Архистратига Михаила – небесного покровителя обители военных капелланов. Величественное изваяние, отлитое из нескольких тонн очищенной железной руды Марса, поражало своей красотой: архангел мирно сложил два огромных крыла за спиной и склонил непокрытую голову в молитвенном предстоянии своему Создателю. Единственное, что указывало на его воинственность – его доспехи: современный бронежилет, который скульптор изобразил со всеми тактическими подробностями. В левой руке Архистратиг держал на высоком флагштоке воинское знамя, уперев древко в землю, правая рука была вытянута вперед и поднята над головой в благословении и приветствии всех входящих во врата обители.

Но вместо благоговения от вида статуи посетителей бросало в дрожь. Антоний даже слышал, что среди прихожан бытует поверье, что, если случайно наступить на тень статуи, которую она отбрасывала в свете тороидального солнца, то быть беде: захвораешь или начнутся военные флэшбэки, даже у тех, кто на войне никогда и не был.

Антоний вошёл в храм и, пройдя через тишину его пространства в исповедальню, взял Евангелие в старинном кожаном переплёте, положил его перед собой на украшенный цветами аналой и стал ждать.

Исповедующихся сегодня было немного, и содержание их исповедей не отличалось разнообразием. В основном это были серийные убийцы, извращенцы-насильники, растлители девственниц и малолетних, воры и гордецы, которые через военный переворот захватили власть в своей стране и, утвердившись на троне, устроили геноцид собственного населения или уничтожили соседние враждебные им народы. Среди них встречались и инопланетяне всех рас и разных чинов, генералы и правители, разорившие недра чужих планет.

Все эти люди так давно жили в виртуальной среде, что уже не могли отличить реальную жизнь от нереальной, но где-то услышав о десяти божественных заповедях и в глубине своего сердца вдруг пережив содеянное как грех, они приходили в обитель к святым капелланам, которых в обществе уважали и почитали, чтобы исповедаться и очистить души слезами покаяния.

Но ненадолго. Очень быстро, а иногда в тот же день, они возвращались в свое виртуальное пространство, как в знакомую привычную среду, без которой их реальная жизнь была пуста и безжизненна, и уже навсегда оставались в ней.

Да и каялись не все. Часто встречались принцессы и принцы, которые, оставив своих возлюбленных, совершали прелюбодеяние с оборотнями, суккубами или драконами, но на исповеди не жалели об этом, а использовали общество мужественных святых воинов-капелланов, чтобы с упоением им поведать о грязных деталях своих грехопадений, что являлось больши́м испытанием для монахов, которые отказать в исповеди никому не могли. Поэтому совершение этого нелегкого дела благословлялось только тем монахам или даже некоторым послушникам, которые были чисты душой, опытны в аскетике и умели отсекать греховные помыслы на самых ранних стадиях проникновения в душу и не заражаться ими.

Одним из таких святых капелланов был отец Антоний. Воспринимая данное ему настоятелем обители послушание как свой крест, он нёс его самоотверженно и достойно. И Господь не оставлял его, даруя мудрость, дар совета и утешения, и какой-то неистребимой надежды на то, что сердце хоть кого-то из этих людей по-настоящему обратится к своему Творцу и возжаждет новой осмысленной и трезвенной жизни наяву. Поэтому он только кротко и тяжело вздохнул, когда в порядке очереди к нему в исповедальню вошла совсем юная девушка и, по полученной на входе инструкции, преклонила перед Распятием колени.

Глава 4. Арена. Бегущие на ристалище

Отчетные испытания объявили как всегда внезапно. Наутро следующего дня Антоний и его двое послушников Павел и Тит прервали выполнение запланированных послушаний и направились в Арсенал, где получили экипировку и оружие, а оттуда – сразу на Арену военно-спортивного комплекса.

Арена являлась классическим амфитеатром-трансформером, который насельники между собой прозвали «Колизей», и была сконструирована с учетом последних достижений техники. Её пространство быстро перестраивалось под любые тактические нужды, список трансформаций был обширным: от небольших городков для проведения тренировок и показательных боев CQB до глубокого бассейна для отработки спасательных операций на воде и под водой с имитацией затонувшего стратосферного пассажирского шаттла. Арена имела несколько входов и выходов, а также прилегающие крытые помещения. В самом большом из них была искусственно снижена земная гравитация для имитаций физических условий на поверхности Марса. Система управления и модули для манипуляций размещались на подземных уровнях.

Зрительные места амфитеатра раз в год заполнялись народом. Это происходило в День небесного покровителя обители Архистратига Михаила. Этот день являлся своеобразным «Днём открытых дверей». Тогда оказаться непосредственным зрителем состязаний будущих военных капелланов мечтали многие богатые и знатные члены общества: билеты продавались за много месяцев до дня Х через аукцион, что позволяло собирать обильные пожертвования. Зрители боготворили героев Арены, знали их по именам и отчаянно болели за них. Арена-трансформер была подарком обители от самого Правителя, и в этот день он лично удостаивал её своим присутствием, что поднимало рейтинг соревнований до уровня Международного танкового биатлона и ежегодного космо- и авиасалона.

Но сегодняшнее испытание было не показательным, а обычным отчётным, и проводилось два раза в году. Но обычность совсем не означала лёгкости и отсутствия взыскательности. Послушники готовились к испытаниям со всей серьёзностью, переживали и молились за себя и друг за друга. Поэтому Антоний вместе с Павлом и Титом прибыли вовремя и уже в «полном боевом», и его послушники заняли свои места среди послушников других наставников на построении.

Капеллан Никон сначала прохаживался вдоль строя, в котором в три ряда стояли шестьдесят восемь послушников обители, и пристально рассматривал их снаряжение. Их двадцать три наставника стояли в шеренгу напротив них, ожидая окончания осмотра и приказа к началу состязаний.

Жюри возглавляли настоятель обители – старший капеллан Никон, а также её духовный попечитель – владыка Арсений. Из гостей присутствовали генерал-майор Акимов и несколько военачальников более низкого ранга, правительство представляли министр кибер- и психонейронной безопасности Иван Баталов, и министр здравоохранения Иосиф Норштейн; из представителей общественных организаций на этот раз прибыли только несколько человек из религиозно-благотворительного фонда помощи ветеранам антитеррора «Третий Рим».

Старший капеллан Никон закончил осмотр послушников, остановился рядом с Антонием, со странной улыбкой взглянул на него и спросил:

— Брат Антоний, ну неужели ради отчетных испытаний ты не мог сократить наказание послушнику Фостирию? Чем же он так пред Богом провинился? Я, конечно, восхищаюсь твоими воспитанниками Павлом и Титом, но при всем при этом, как они справятся с заданием, если их двоих, не дай Бог, жребий поставит в состязании против моих троих? Или против послушников отца Вианора?

Антоний вскинул голову и чётко произнёс:

— Смягчение наказания непедагогично и неполезно. Если его братья проиграют по причине того, что в момент испытаний он отбывал наказание – это ляжет тяжёлым грузом на его совесть и будет способствовать его духовному росту.

Капеллан Никон приподнял бровь и с уважением сказал:

— А ты строг… мда, ты строг, брат Антоний. И при этом смирен сердцем, ибо готов принять поражение, но не отступить от принципов уставного послушания.

Антоний не готов был принять поражение. Но если бы он прервал исполнение наказания Фостирию, то по уставу после состязаний провинившегося пришлось бы отправить под замок на удвоенный срок, а он не хотел причинять своему духовному чаду новых физических страданий. Антоний с надеждой посмотрел на своих послушников, всем своим взглядом испрашивая у них понимания, и с удивлением обнаружил в их глазах поддержку и ободрение. Он с благодарностью им кивнул, а в ответ Тит улыбнулся и перехватил правой рукой левое запястье. То же сделал и Павел. Это был их внутренний знак взаимной поддержки.

— Служу Господу и Отечеству, отец Никон, — произнёс Антоний и опустил глаза, чувствуя на себе сочувственные взгляды других капелланов и их послушников.

Настоятель Никон пожелал ему успеха размашистым хлопком по плечу и поднялся на трибуну.

По традиции обители, почётное право проводить церемонию κληρωτίδα [4] было прерогативой духовного попечителя обители, владыки Арсения. Настоятель Никон подал ему руку и подвёл к кафедре. Антоний заметил, что состояние здоровья и духа владыки оставляют желать лучшего. В глаза бросилась ещё одна странность: владыка отпустил руку Никона и судорожно ухватился за край кафедры, как будто боясь упасть, затем обвёл глазами строй послушников и капелланов, и вдруг как-то жалобно затрясся. Но когда Никон склонился к нему, чтобы услужливо справиться о его самочувствии, владыка вдруг странно рассмеялся и бодрым голосом начал говорить. Усилители разносили его голос по всему пространству Арены.

Глава 5. Арена. "Полоса радости"

Первым испытанием была полоса препятствий со стрельбой по мишеням. Послушники капелланов Вианора и Иакинфа надели шлемы и вышли на рубеж. Свет приглушили: Арена перестраивалась, и никто из них не должен был заранее видеть подготавливаемую местность, чтобы не получить дополнительного времени на просчёт и оптимизацию своего движения.

Над трибунами зажёгся таймер обратного отсчёта, раздался сигнал, вспыхнули прожекторы, и обе группы, не дожидаясь, пока глаза привыкнут к свету, рывком бросились через полосу для скоростного бега к наполненному водой рву. Все шестеро добрались до него одновременно и без раздумий впрыгнули в него… и ушли под воду с головой.

Выходило, что глубина рва превышала человеческий рост, и это стало для зрителей и участников состязания неожиданностью: они вынырнули и, отфыркиваясь, гребками добрались до противоположного берега, там подтянулись на руках и выбрались на поверхность.

Но что-то с ними произошло. Добравшись до лабиринта, некоторые послушники как Вианора, так и Иакинфа, не могли найти в него вход, другие спотыкались, третьих шатало. Это означало только одно: в ров была добавлена галлюциногенная жидкость, которая вызвала нистагм [5].

Ещё никогда в обители на отчётных испытаниях не применялись галлюциногены, и капелланы между собой тревожно переглядывались, осознав до конца всю сложность испытаний, удивляясь излишней их жестокости. Все поглядывали на владыку, но он сидел с каменным лицом.

Пока послушники, всеми силами своего сознания цепляясь за реальность, начали прохождение лабиринта, Антоний встал со своего места, откуда наблюдал происходящее, и подошёл к капеллану Никону. При его приближении, Никон закинул ногу на ногу и отвалился на спинку своего кресла, приняв позу беззаботного спокойствия.

— Отец Никон, – волнуясь, начал капеллан. — Принимал ли ты участие в планировании элементов полосы препятствий?

— Принимал, — необычно мягким тоном ответил ему Никон. — Что тебя беспокоит?

— Какая была необходимость подвергать организм наших послушников психотропному воздействию?

— Такая же, как и во всех остальных испытаниях: они должны показать, как сумеют выполнить поставленную задачу в любых условиях. Разве всё мы делаем не ради этого?

— Зачем же во время отчётных испытаний?

— А когда прикажешь это делать? На показательных? В присутствии самого Правителя?

— Но послушники вооружены огнестрельным! Может возникнуть психоз и тогда…

— А разве при прыжках с парашютом во время учений не бывает жертв?

Антоний побледнел и отшатнулся. Никон бросил взгляд на Арену, где послушники как могли, справляясь с потерей ориентации, небыстро, но продвигались по лабиринту вперёд, и указал на это капеллану:

— Мы не должны недооценивать себя и занижать в глазах других свою подготовку. И мы не должны стерилизовать её от выработки реакции на возможные действия террористов, которые, как мы знаем, из года в год становятся всё изощрённее…

Он прервал себя, потому что в этот момент случилась внештатная ситуация. Послушник капеллана Вианора – Евангел, первым завершив прохождение элемента «лабиринт», добрался до следующего – двухметрового забора, и, сначала удачно подпрыгнув и ухватившись за его верх обеими руками, смог, упираясь носками ботинок в шероховатую поверхность стены, подтянуться на руках и перенести половину корпуса на другую сторону, как вдруг у него началась рвота. Он потерял все силы и рухнул навзничь на только что подбежавшего к забору своего брата, который, чтобы хоть немного прийти в себя перед следующим препятствием, на мгновенье приник к стене, опёршись на неё ладонью.

В этот момент послушник отца Иакинфа – Лука, который только что покинул лабиринт, бросился к ним на помощь и упал рядом на колени.

— Братья, братья! — кричал он срывающимся голосом. — О Боже! Медик! Медик!!!

Его брат Андриан, безуспешно пытался подпрыгнуть, чтобы взобраться на забор, как заведённый, без устали совершал такие попытки снова и снова, но услышав крики Луки о помощи, оставил всё и бросился к ним, следом так же поступил и Харитон. Послушник Вианора – Зен, похоже, и вовсе застрял в лабиринте.

Антоний про себя отметил, что, может быть, послушники отца Иакинфа и не такие уж великие воины, но даже под трансами они остаются людьми.

Никон со вздохом подал требуемый сигнал. Испытание остановили. Вместе с медицинским персоналом и капелланами Иакинфом и Вианором он спустился на Арену и обнаружил послушников Евангела и Дорофея в полном порядке, но с замутнённым сознанием. Послушники Харитон и Андриан делали искусственное дыхание изо рта в рот и непрямой массаж сердца упирающемуся Евангелу, а Дорофей, вытащив пистолет, пытался отползти в поисках укрытия. Капеллан Никон кинулся к нему и после небольшой борьбы отобрал у него оружие. Лука же в бреду звал подкрепление и пытался прикрыть своих братьев телом от эфемерного противника. Его наставник Иакинф сидел рядом с ним, молился, обнимал и успокаивал его.

— Чтобы больше никаких наркотических веществ на отчётных испытаниях, — сурово сказал владыка Никону, когда тот с поникшим видом предстал перед святейшеством. — Или снабжайте послушников антидотом, чтобы они успели воспользоваться им, пока ещё в состоянии здраво мыслить.

Владыка затем наклонился к Никону и тихо добавил:

Глава 6. Арена. Возлюби ближнего

Жеребьёвкой один из послушников назначался раненым, что в случае с неполной группой капеллана Антония было невозможно. Тогда, посовещавшись, решили, что роль раненого должен исполнить сам капеллан Антоний. Также с помощью жребия был определен характер ранения – осколочным в живот, и Антоний только немного побледнел, подавив волнение: такое ранение было одним из самых болезненных, и он молился, чтобы Господь помог ему с мужеством принять предстоящие муки.

Арена перестраивалась. Теперь она выглядела как небольшой квартал с высотками, этажность которых усекалась за ненадобностью и невозможностью точности изображения.

На старт вышли группы Вианора и Иакинфа, которые после введения антидота выглядели вполне адекватно. Но для тех, кому жребий определил роль раненых, это было ненадолго: скоро пси-режим сымитирует в их сознании боль от полученных ран, и снова сделает недееспособными. Эта участь ожидала послушника капеллана Иакинфа – Андриана и послушника капеллана Вианора – Дорофея.

Соперники, облачённые в фиксирующие попадания датчики, вооружённые тагерами, ожидали старта с противоположных концов квартала.

Для высокопоставленных гостей настоятель обители старший капеллан Никон ещё раз напомнил правила состязания:

— Раненные бойцы находятся на площади в центре квартала. Задача обеих групп – вынести своих раненных братьев из-под обстрела. Противодействие нашим будущим военным капелланам осуществляет система искусственного интеллекта Warlord, управляющая роботизированными тагерами: дронами, самоходными установками, пулемётами, снайперскими и автоматическими винтовками, расположенными там, где могут укрываться реальные террористы. А монашествующие слуги Господа вооружены тагерами – лазерной имитацией винтовки Стратон-14, рекомендованной для использования в контртеррористических операциях городского типа, а также электронными девайсами, имитирующими вакуумные гранаты ограниченного радиуса действия РГДВ-51, которыми они проложат себе дорогу к намеченной цели. Победит тот, кто вытащит своего раненого живым из-под обстрела и донесёт до точки эвакуации за отведённое на выполнение задачи время. Если это удастся обеим группам, то победитель будет выявлен через подсчёт полученных баллов.

Настоятель оглянулся на гостей обители и добавил:

— Оптимальность прохождения испытания, конечно же, фиксируется нашей замечательной, мной уже упомянутой системой Warlord, но! Решение о присвоении победы в состязании будем принимать мы и только мы, и делать это мы будем с учётом того, что есть у нас, но нет у машин: нашей Богом данной совести и нашей милостивой души!

Зажегся таймер обратного отсчета. Андриан и Дорофей, с молитвой и смирением, стояли в центре квартала недалеко друг от друга, сжимая в руках лазерную имитацию винтовки Стратон-14. За три секунды до начала Андриан преклонил колени, а Дорофей перекрестился, и, когда проревел сигнал старта, пси-режим активировал в них имитацию боли.

Дорофей вскрикнул и свалился на бок, судорожно ловя ртом воздух. На экранах появилась информация: сквозное пулевое ранение грудной клетки. Вместе с ним Адриан застонал и, упав, стал корчиться от сильной боли: ему досталось касательное ранение с разрывом ахиллового сухожилия. Теперь у них оставалось не более минуты до начала обстрела, и послушники, превозмогая каждый свою боль, начали искать укрытие. Андриан, со стоном волоча ногу, прополз между столиками уличного ресторана в приоткрытую дверь здания, а Дорофей инстинктивно зажимая рукой несуществующую дыру в лёгких навылет, успел укрыться в канализационном люке.

В это время с двух концов их братья начали движение к центру. Тактично обходя препятствия, прикрывая друг друга огнём, подавляя выявленные цели, обе группы практически одновременно подошли к центру и увидели друг друга в перекрестье прицелов.

Послушники Иакинфа обнаружили Андриана с помощью сканера и под прикрытием стены, держа на прицеле окна, аккуратно подобрались к двери в здание. Послушники Вианора также обнаружили Дорофея, но потеряли время, подавляя огневые точки Warlord, чтобы подобраться через открытое пространство площади к канализационному люку.

Когда же послушники извлекли своего брата из люка, и на краткое время оказались в непосредственной близости от здания, куда вошли послушники Иакинфа, случилось немыслимое: послушник Евангел пнул ногой ресторанный столик, который от сильного удара, кувыркаясь, отлетел, врезался в горку из пустых металлических бочек и обрушил её. Бочки с грохотом скатились и забаррикадировали дверь в здание, после чего Евангел, спокойно подхватив Дорофея, потащил его к точке эвакуации.

Капелланы переглянулись между собой и посмотрели на наставника Вианора, который хмурил брови, но продолжал, как ни в чем не бывало, следить за происходящим. В ложах гостей возникло движение: все наклонялись друг к другу, шептались, очевидно, обсуждая странный поступок послушника Евангела.

Лука и Харитон даже ударами ног не смогли открыть заваленную дверь и тогда выбрались из здания через высоко расположенное окно первого этажа, и, протащив через оконный проём Адриана, также направились к точке эвакуации. Когда они добрались до финиша, послушники Вианора уже отдыхали, а Дорофей, освобожденный от боли, бледный, в холодном поту всё ещё лежал на полу и шёпотом славил Господа.

Warlord вывела на экраны результаты: оба раненых остались живыми, но группа отца Вианора пришла на финиш первой, уничтожив большее количество целей, следовательно, победа досталась ей.

— Нет, — тихо проговорил владыка Арсений, — группа не победила. Она дисквалифицирована и понесёт церковное наказание, ибо нарушила заповедь Господню: возлюби ближнего, как самого себя.

Глава 7. Арена. Боли нет

Вокруг была разруха, как после бомбардировки: за спиной осыпавшееся многоэтажное здание, впереди обрушившийся пешеходный мост. Тут он выпрямился и стал всей силой своей души молиться, готовясь принять телесные муки.

Недалеко от себя он увидел послушника отца Тавриона – Кристиана и, чтобы оторвать свой мысленный взор от своих будущих страданий, ласковой улыбкой поддержал его. Кристиан с бледностью на лице благодарно кивнул в ответ, и тут же, сжав голову руками, свалился на землю.

Капеллан вскинул голову на экран: пулевое касательное ранение головы, и тут же его самого пронзила адская, выворачивающая все внутренности боль в животе. Он рухнул как от выстрела, заорал и стал кататься по бетону, иногда, сквозь слепящие прожектора, видя беспристрастно взирающих на его муки зрителей. До начала обстрела оставалось всего лишь несколько десятков секунд, и он понимал, что у него нет сил искать укрытие, и он погибнет раньше, чем его послушники пройдут первую линию обороны Warlord.

И тут сквозь муть кровавой пелены он увидел Кристиана, который лежал на спине, раскинув руки. Похоже, он потерял сознание. Если так, то у группы отца Тавриона вообще никаких шансов нет. И он должен был их спасти.

Нет-нет... Он не ранен... Его живот цел... Это только галлюцинация... это лишь бред пленённого пси-сетью таламуса его головного мозга... Он может в это не верить... Он должен в это не верить!!! Для него всё кончено, если он поверит в боль... Он должен верить только в Господа... И он заорал, плюясь слюной, которая сбивалась в пену:

— О Боже!!! Умоляю тебя!!! Помоги!!!

С диким воплем приподнялся на локтях… пополз к Кристиану… дотянулся пальцами до запястья его руки… схватил и поволок за собой к разрушенному пешеходному мосту… забился под упавшую металлическую балку и втянул следом послушника. Тут боль одолела его настолько, что он на миг потерял себя, но очнувшись, понял, что для него выход только в одном: ни на миг не прерывать молитвенную связь с Господом, которая каким-то удивительным образом противостояла пси-режиму и облегчала боль. И он взмолился, но его молитва стала воплем:

— Господи!!! Как долго будешь отвергать меня?! Как долго мне мучиться?! И долго ли ещё враг будет одолевать меня?! Господи, мой Боже, взгляни же на меня и ответь!!! Жизнь вновь зажги в глазах моих, иначе я умру!!!

Боль из острой стала ноющей, тупой. У него появились силы осмотреть Кристиана. Тот уже пришёл в себя и глухо сквозь зубы стонал.

— Брат Кристиан! Брат Кристиан! — звал его капеллан, и послушник медленно открыл помутнённые болью глаза. — Брат Кристиан! Читай по губам: боли нет! Это приказ: не верь в боль! И не я это говорю тебе, а через меня Сам Господь! Ты слышишь меня, Кристиан? Я сейчас буду молиться о тебе, а ты верь каждому моему слову. Ты слышишь меня, Кристиан?!!

— Я… слышу… наставник… Антоний, — с мукой в голосе выговорил Кристиан. — Приказ… понял… Боли… нет…

Капеллан трясущейся рукой перекрестил его и, удерживая голову послушника так, чтобы тот мог смотреть ему в лицо, заговорил:

— О Боже! Внемли гласу моления моего! Доверился я, Господи, любви Твоей, она поможет мне! Ликую я, ибо спасенье Ты несёшь! Песнь Господу спою за всё добро, что Ты мне сотворил!..

Антоний чувствовал, как утихает его боль, а взгляд Кристиана становится всё более осмысленным. Послушник протянул руку к Антонию, обнял его и заплакал, шепча благодарения Господу, смешивая их со словами благодарности капеллану, а тот положил ему руку на голову, в том месте, где пси-режим пытался уверить послушника в отсутствие у него части костей черепа, и ласково стал приговаривать:

— Любимый брат… не верь боли… Господу верь…

И он осторожно прижал Кристиана к груди. Вдруг на них упала тень: кто-то стоял на входе в их убежище. Капеллан поднял глаза и увидел припавшего на одно колено послушника отца Тавриона – Артемия, который озадаченно смотрел на них, сжимая в руках тагер; брат Руф прикрывал его.

— Простите, отец Антоний, — смущённо сказал он. — Мы должны забрать нашего брата.

— Конечно… — Капеллан выпустил из объятий Кристиана и спросил: — Тебе лучше? — Тот слабо кивнул. Антоний, сглотнув воздух, чтобы пересилить приступ своей боли, тихо прошептал: — Запомни этот опыт, послушник Кристиан… на всю свою оставшуюся жизнь…

Артемий вытащил Кристиана из-под балки, и уже хотел взвалить его себе на плечи, как Кристиан вдруг засопротивлялся и залепетал:

— Нет, братья! Нет! Прошу вас, не бросайте наставника Антония! Он дал нам шанс, дайте шанс и его братьям!

Артемий и Руф посмотрели друг на друга, как будто посовещались глазами и, как по команде, заняли круговою оборону у обрушившегося моста, тщательно удерживая чистым от нападающих дронов направление, откуда должны были появиться послушники отца Антония. Когда головы Тита и Павла появились над завалами бетона, Руф крикнул им, чтобы они не тратили время на зачистку площади и быстро двигались к ним. Павел и Тит удивлённо переглянулись друг с другом и броском, под огнём прикрытия, пересекли площадь, укрывшись рядом с мостом за вывороченными плитами с торчащей из них металлической арматурой. Не теряя времени и не задавая вопросов, Павел влез под балку, прицепил карабин к эвакуационной петле на бронежилете Антония, на тросе вытянул его из-под балки, и, отстреливаясь от внезапно напавшего роя дронов, поволок к точке эвакуации.

Глава 8. Вишнёвый ад

Теперь, отпустив от себя послушников, Антоний наблюдал, как настоятель Никон провожает владыку, и, встретившись с ним взглядом, покинул Арену и направился в условленную точку. Ждать пришлось недолго. Никон так же как и он, ещё в камуфляже и боевом снаряжении, тихо появился на гранитной дорожке «райского сада» и жестом руки предложил с неё сойти и пройтись с ним в цветущую райскую глубину. Антоний, с подозрением глядя на него, медленно двинулся, утопая ботинками в сочной траве. Никон молчал, и капеллан понимал, что в его ситуации тактически правильным будет предоставить возможность настоятелю самому начать разговор. Но Никон своим молчанием терзал его.

Антонию стало совсем нехорошо, когда Никон завёл его в благоухающие сады вечноцветущей гибридной вишни и остановился спиной к нему среди пышных стоящих близко друг к другу деревьев, плотно усыпанных нежными белоснежными цветами. Антоний отодвинул рукой ароматную тяжёлую ветку, как полог сказочного шатра, и шагнул к нему.

Тут было тихо. Так тихо, что Антоний слышал звук осыпающихся лепестков на камуфляж как стук.

— Ты когда-нибудь бывал тут? — вдруг спросил Никон, и Антоний, вздрогнув, отрицательно мотнул головой, забыв, что тот к нему обращён спиной. Но Никон как увидел. Он вздохнул и спросил:

— Почему же?

— Не было необходимости, отец Никон, — настороженно ответил Антоний.

— И что же, за столько лет в обители ты ни разу не интересовался, что простирается вне дорожек «райского сада»?

— Не было необходимости, отец Никон, — бесцветно повторил Антоний.

Никон повернул голову и посмотрел на него через плечо.

— А ты, брат Антоний, всегда поступаешь, исходя из необходимости?

— Я всегда стараюсь избегать чувств, поступать рационально и оптимально. — Антоний надеялся, что отговорка прозвучала правдоподобно.

Никон, наконец, полностью развернулся к нему и медленно проговорил:

— А какая необходимость заставила тебя интересоваться группой отца Александра?

Антония обожгло изнутри кипятком. Откуда он узнал? Его дух метался внутри под пристальным взглядом старшего капеллана, который внимательно изучал его лицо. Судя по взгляду настоятеля, на этот раз лицо Антония его предало.

Антоний оправился от растерянности и поднял внутренний «щит». Он не ответил ни слова. Никон заговорил, и голос его был тихим, вкрадчивым:

— Не бойся, брат Антоний сказать мне правду… Ведь я пригласил тебя сюда не для того, чтобы допрашивать, но чтобы самому открыться тебе…

Капеллан Никон сделал полшага к растерянному Антонию и продолжал:

— Да, брат мой Антоний, позволь мне открыться тебе! Ты ведь единственный, кому я могу сказать, открыть свою тайну… Признаться, что я… я… — Никон, как будто собираясь с силами, вздохнул. — Я сильно люблю брата Александра… люблю искренней и нежной братской любовью и глубоко переживаю его исчезновение из обители как личную боль…

Антоний был шокирован. Происходящее казалось немыслимым. Он в остолбенении слушал и молчал.

— Я приношу перед тобой, брат Антоний, и перед Господом своё истерзанное жестокой скорбью сердце! Сегодня мне открылось, что ты сможешь меня понять, да… только ты и сможешь… Ты же знаешь: мы не вправе проявлять излишних чувств… это, вроде, не по-мужски… не достойно боевых капелланов... Но что же мне делать, если эти чувства… есть?

Никон нежно провёл рукой по цветущей ветке и привлёк её в себе, с тоской втянув ноздрями её аромат. Этот жест для настоятеля Никона, чёрствого человека с всегда напряженным взглядом карих глаз на мускулистом загорелом лице, был невозможен. Антонию хотелось тряхнуть головой, чтобы проснуться. Дыша запахами цветов и дождевой прохладой, Никон продолжал, и его голос становился всё мягче, всё жарче:

— Осуждаешь ли ты меня? Но как же мне быть?! Как утолить боль страдающего любящего сердца? Посоветуешь ли ты Давиду сдерживать свои чувства к любимому Ионафану? Разве более прилично, чтобы у брата к брату, как у Каина к Авелю, была зависть? Или более понятно, если между братьями – соперничество, как между Иаковом и Исавом?

Никон отломил цветущую изящную веточку и украсил себя ею, заложив за ухо, затем оборвал несколько цветов и, растерев их в ладонях, поднёс к лицу и, прикрыв глаза, вдохнул их аромат. Антоний в смятении стоял, не понимая, к чему клонит Никон.

— Красиво здесь, правда?

Никон наклонил ладонь, и лепестки белоснежной волной потекли на землю.

— Ты хочешь знать, почему мы здесь? — Никон обвёл глазами плотной стеной стоящие вокруг них цветущие вишни. — Это наше любимое с ним место. Мы часто приходили сюда, ведь нам хотелось всё время видеть друг друга… нам хотелось ещё большей близости…

У Антония вытягивалось лицо. Он слушал настоятеля, немея от ужаса. Зная капелланов Никона и Александра… невозможно поверить! У него перехватило горло. Никон посмотрел на него затуманенным страстью взглядом и спросил:

— Знаешь ли ты, что это – единственное во всей обители место, которое не охвачено камерами слежения? Здесь можно говорить обо всём, не боясь ничьих ушей… и делать всё, не боясь ничьих глаз… — Никон сощурил глаза и жёстко проговорил:

— В отличие от исповедальни, в которой ты учинил допрос девочке.

Глава 9. Исполнение клятвы

Пять месяцев назад

Ксения сидела за столиком в кафе, опустив голову, теребя в руках пропитанный слезами платок. Максим сидел напротив и, сложив руки перед собой, с состраданием смотрел на её муки, не смея более ничего говорить. Ксения робко взглянула на него и, вздохнув, наконец, произнесла:

– Спасибо вам большое, отец Максим, за эту попытку помочь мне. Но сколько бы я ни пыталась поговорить с Владиславом, у меня ничего не получилось. Владик вырос без отца, и, что бы я ни делала, я не смогла ни снискать его сыновней любви, ни стать для него авторитетом. Поэтому, когда он вырос, для него авторитетом стали старшие ребята из сомнительных компаний. Владислав сейчас сильно изменился, но… вы бы знали, какое на самом деле у него доброе сердце! Он всегда стремился жить в соответствии с идеалами, но моя жизнь без Бога была такова, что я не могла для него одним из них стать. Вот он и нашёл тех, кого сделал примером для своей жизни, кого уважает за их бесстрашие, за их силу. Когда же я поверила Богу, и Он изменил всю мою жизнь, когда я поняла, что могу не только требовать любовь, но и отдавать её… но было уже поздно. Сын больше мне не верил…

Она посмотрела на Максима сокрушённо и болезненно произнесла:

– Не думайте, что я его оставила… мне это решение дорого далось, но жить вместе с его холодным безразличием и с его грубостью стало для меня невозможным. И я ушла. Я переехала в Вознесенку, а ему оставила жильё. Теперь я понимаю, что в наше время одинокой матери невозможно воспитать сына мужчиной. По большому счёту, ему нужна не мать, а отец, нужен тот, у кого он научился бы им быть.

– Или старший брат, – задумчиво произнёс Максим. – Ксения, напрасно вы считаете, что вы ему не нужны. Он вас любит. Если бы не так, то он меня не просил бы найти вас и вернуть ему. Даже не скажу, что он попросил: он заставил меня поклясться! Ксения, вы нужны ему! Я обязан Владику жизнью и поклялся Богом, что верну ему мать.

– Но как же вы это сделаете? – грустно сказала Ксения. – Ведь он ни за что не согласится жить в Вознесенке, а я с ним – в мегаполисе.

– Не будем решать за Господа, как Ему поступить, – утешил её улыбкой Максим. – Вот и ребята, пошли!

В кафе заглянули Альберт с Андреем и подошли к их столику.

– Всё успели сделать? – спросил Максим.

– Да, – кивнул Андрей. – Написал заявление об увольнении «По собственному желанию» из пси-сети Управления. Если спросят, скажу, что переехал и нашёл работу в другом полисе. Я решил послушаться владыку Питирима и не возвращаться в столицу. Да и нет никакого желания возвращаться вообще. Ума не приложу, что я буду там без вас делать.

Они вчетвером вышли из кафе, сели в полицейский магнекар, направились на юго-запад мегаполиса и прибыли в промышленный район, где остановились на парковке складского комплекса. Альберт посмотрел на Ксению в зеркальце заднего вида и сказал:

– Минут через пятнадцать у него закончится смена. Мы с Андреем ждём вас здесь.

Альберт и Андрей остались в магнекаре, а Максим и Ксения вышли и направились к пластиковому матовому забору, ограждающему склады, за которым интенсивно шла разгрузка прибывшего магнетрала. Пилотируемые автопогрузчики, как рабочие жуки, сновали от вагонов к складам и обратно. Раздался сигнал, и погрузчики скрылись под навесами, а через какое-то время двери проходной раскрылись, и из них стали выходить пилоты; они прощались друг с другом и неспешно рассаживались в служебный транспорт для отправки в полис.

Ксения с волнением высматривала сына и, когда узнала его среди идущей толпы, на секунду замерла и позвала:

– Владик! Владислав!

Один из пилотов обернулся и, увидев её вместе с Максимом, остолбенел. Затем он попрощался с кем-то и медленно приблизился к ним. Максим протянул ему руку, и тот с удивлением пожал её.

– Здравствуй, Владик, – улыбнулся ему Максим. – Спасибо тебе за координаты деревни. Наш договор в силе: ты меня не обманул, исполнил клятву и я.

Владик с удивлением рассматривал его, переводя взгляд с него на свою мать, и, наконец, проговорил:

– Слухай, чел… я, риальна, не ожидал этого. Я-та думал: ты про миня забыл.

– Как видишь, нет. Поздоровайся с матерью.

– Привет, мам, – нехотя и боязливо сказал Владик. – Ты чё, риальна, вернуцца домой решила? Тибя чё, чел уломал?

Ксения хотела что-то ему ответить, но Максим её опередил:

– Так ты рад?

Владик наморщил лоб и исподлобья посмотрел на него.

– Да так… и рад, и нет… Проста...

– Что?

Владик опустил голову и молчал. Максим взял его за плечо и отвёл в сторону.

– Говори! – потребовал он.

Владик шмыгнул носом и тихо сказал:

– Просто прикидываю, как она разорёцца, када узнает…

– О чём узнает?

Владик посмотрел в сторону и сказал:

– Да нету больше дома-та у нас. Мине бабки были нужны, я продал его, казлам каким-то, они миня обманули, бабок мало дали. Куды я её щас приведу? Сам кантуюсь на теплотрассе… Рад, что хоть жрать на работе дают.

Глава 10. Свидетели чудес

После невероятно праздничной литургии с рукоположением Савватия и Максима, а также некоторых братьев Вознесенки, полицейского Альберта с тремя бойцами я видел редко. Они растворились где-то в поселке, заняв наблюдательные позиции, а на следующий день высадился спецназ и тоже куда-то растворился. Я чувствовал их присутствие в поселке, но оно было ненавязчивым и совсем не заметным.

Максим все ночи проводил в больнице рядом со своим другом Киром и сам был ему как сиделка. Сёстры рассказывали, что он, преклонив колени и укрывшись капюшоном, с чётками и молитвословом в руках до самой зари молился, по их словам «с прямой спиной», и только к утру его находили заснувшим на полу, уткнувшимся в постель Кира.

Я жил в доме с Александром, Серафимом и Питиримом и видел, как они по ночам молились вместе.

С Серафимом прям что-то случилось: он стал молчаливым и всё время его взгляд был обращён внутрь себя, как будто он постоянно смотрел там на что-то интересное. Серафим зачем-то накрывал голову покрывалом и стоял на коленях между Александром и Питиримом, а из его глаз потоками лились слёзы. Они произносили молитвы и вместе, и по отдельности.

Я же, оставшись с ними, сначала хотел было присоединиться к их ночной молитве, но не смог: меня через полчаса так сморило, что заснул прямо там, где и стоял – на ковре. Таким образом, опытным путём я и понял, чем отличаюсь от них: их тела были преображены какой-то особой благодатью. Это давало им невероятные силы, о которых я ничего не знал и даже представить себе не мог, что смогу хоть когда-нибудь быть похожим на них.

Но у Серафима что-то не ладилось с той самой Валерией. И непонятно, почему. Я же сам видел, что они помирились! Или не помирились? Вообщем, дело было так.

Утром в день рукоположения всех разбудил Питирим и сказал мне и братьям Александру и Серафиму:

– Вот и настал этот великий день, который я могу с уверенностью назвать Днём Победы: победы любви над ненавистью, жизни над смертью. Восстанем же братья и пойдём в храм Божий, чтобы соединиться узами любви через таинство священства и совместного причащения Телу Христа и Его Крови!

Я тогда грустно опустил голову и вздохнул: ведь мне, как некрещённому, не суждено быть на этом празднике жизни. Видя моё расстройство, Питирим улыбнулся и сказал:

– Брат Андрей, после пройденного вместе духовного и опасного пути, можно ли считать тебя недостойным присутствия на литургии? Разве можно тебя лишить возможности лицезреть плоды твоей миссии Защитника? Конечно, ты ещё не крещён, и, несмотря ни на что, с этим давай не будем спешить, ведь первый жар ревности по Богу можно быстро растерять. Тебе ещё предстоит особый путь, и ещё настанет твой день. Но сегодня никто не сможет тебе запретить быть с нами от начала и до конца. И в этом – правда Божья.

Я поднял на него счастливые глаза и обнял. Он меня поцеловал в темечко и сказал:

– Быстрее собирайся и ничему не удивляйся.

Я весело усмехнулся, подумав, что он пошутил. Чему можно было удивляться после всего, что я уже увидел. Я быстро оделся, братья тоже, и, «не вкушая пищи», хотя поесть мне сильно хотелось, мы вместе направились в храм.

Вознесенка кипела людьми. Оказывается, кто-то пришёл в храм заранее, потому что тем, кто приходили позже, уже некуда было вместиться, и они оставались на улице. Нас же провели в самый центр, туда, где несколько ступенек вели к возвышению, огороженному низенькой оградкой. На возвышении стоял покрытый красивым покрывалом стол, который, оказывается, называется «престол». Вокруг него я увидел всех братьев Совета и ещё нескольких братьев, не входящих в Совет, среди которых был тот самый Кир. Выглядел он совсем не очень, но улыбался. Также тут были знакомые мне братья из Лугового и незнакомые братья из каких-то других общин.

Александр и Серафим взошли на возвышение и встали рядом с Савватием и Максимом. Вся их четвёрка заметно выделялась ростом и телосложением, и многие с интересом разглядывали их; они же с удивлением оглядывались кругом, задирали головы, рассматривая мозаики, и я вместе с ними, и моё сердце пылало восторгом от такой красоты.

Всем принесли богослужебные облачения. Я быстро отступил и встал у низенькой оградки, так как мне не подобало стоять рядом с теми, кто сегодня принимал рукоположение. Вместе со мной отступил и Серафим. Он стоял, опустив голову в молчании, и глубоко дышал. Я понимал, что ему, наверное, было трудно оттого, что он не мог быть вместе с ними, но – что делать? – он сам так решил.

– Серафим? – вдруг раздался за нашими спинами тонкий девичий голос.

Серафим вздрогнул всем телом и медленно повернулся. Я повернулся вместе с ним и увидел, как он одновременно с великой мукой и с радостью смотрит на девушку, которая в полном изумлении вышла из толпы и, приблизившись к низкой оградке, оказалась перед ним. Они стояли и, не отрываясь, смотрели друг на друга, и у обоих на глазах стояли слёзы. Догадаться было несложно: это была та самая Валерия.

– Брат Серафим, – вдруг сказал Питирим, и Серафим повернулся к нему. Питирим спустился с возвышения и встал рядом с ним. – Почему тоскует душа твоя? Испытай своё сердце: уверен ли ты, что, отказавшись от рукоположения, ты поступил по воле Бога? Я не упрашиваю тебя, ведь знаю – ты понимаешь, что никто не станет заставлять тебя взойти на крест.

– Владыка Питирим, – произнёс Серафим, прикрыв глаза, чтобы не видеть ошеломлённого взгляда Валерии, – если бы ты знал, как сердце моё рвётся встать рядом с отцом моим и братьями моими, но нет в моём сердце твёрдого ответа Божия, что я должен так сделать. Наоборот, я чувствую, что должен послужить Господу как-то по-другому. Откуда-то я знаю, что придут тяжёлые испытания, и я должен быть свободен от клятвы священства, чтобы Господь мог через меня свершить какое-то Своё дело. Я чувствую, что такое желанное принятие священства сейчас противоречит воле Божьей.

Глава 11. О женщинах и братской любви

Я понял, что стал свидетелем важного, почти исторического события, и очень радовался. Так что же между ними произошло сейчас?

Сидим мы, значит, с Серафимом и Александром в библиотеке. Я читаю Писание, а Серафим глотает одну за другой какие-то богословские книги и с волнением грызёт карандаш, да так, что кончик совсем обгрыз. Не то чтобы это мне сильно мешало, просто разобрало любопытство: что он там такое читает, что так весь разволновался? Решил потом расспросить в надежде, что мне ответит.

И тут открывается дверь, а на пороге стоит Валерия... Серафим замер, уставившись на неё с карандашом в зубах, и машинально открыл рот. Карандаш выпал и покатился по полу. Серафим полез под стол и всё не вылезал из-под него. Как-то очень тщательно отыскивал карандаш.

Валерия постояла в дверях, прошептала: «Извините, я вас потревожила» и закрыла дверь с другой стороны.

Серафим вылез из-под стола с найденным карандашом в зубах и, как ни в чём не бывало, продолжил читать. Но читал не больше минуты: вырвал карандаш изо рта и швырнул об стол, да так, что я аж с перепугу подпрыгнул, а отец Александр поверх книги красноречиво глянул в его сторону.

Серафим попросил у отца Александра разрешения покинуть библиотеку, и когда Александр кивком ему разрешил, то Серафим оглушительным хлопком закрыл книгу, грохоча, полез на стремянку ставить книгу на верхнюю полку, также с грохотом слез и, буркнув: «Я пойду к себе» – вышел, треснув дверью.

Я видел, как Александр перекрестился и задумался.

Вообще днём я часто бывал в библиотеке. Там я усердно занимался: читал писание и общался с отцом Александром, а иногда и с Питиримом. Мурашками по спине пробегало счастье, когда рядом со мной читала писание Настенька. Мы с ней были не разлей вода, но мне всё время казалось, что этого мало: слишком уж много времени она уделяла отцу Савве.

А Савву разместили в больнице и, проведя дополнительные обследования, делали необходимые инъекции для восстановления утраченных функций головного мозга. Арден провёл ещё несколько тяжелых операций: собрал парню сломанную правую руку и пересадил из носа в позвоночник стволовые клетки, чтобы наросла ткань спинного мозга. Это просто какая-то алхимия!

Савва часто спал или на специальном тренажере разрабатывал ноги. Арден сказал, что это нужно делать, чтобы оставшиеся целыми волокна спинномозгового ствола приняли на себя функции повреждённых. От Саввы просто не отходили ни Арден, ни Сергей, а Настя, напросившись в сиделки, в белом платочке, коротала в молитве над ним всю ночь.

Я, в растерянности, не давая, правда, брать верх отчаянию, решил относиться к этому как к своеобразной дружбе. Ведь Савватия рукоположили как безбрачного священника… И ведь он не передумал! Но уж больно страшным для меня был наш диалог, который вышел тогда в храме сразу после его рукоположения.

А случилось вот что.

Когда я выдохнул после речи, которую сказал во время богослужения Питирим, и думал, что это уже всё, куда же больше, выяснилось, что богослужение продолжается и подходит к кульминации. Владыка Питирим, помолившись о соединении любовью всех друг с другом, поднял глаза и, поворачиваясь вокруг себя, громко провозгласил:

– Христос посреди нас!

– Есть и будет! – ответил народ.

Он вдруг спустился с возвышения, сразу направился ко мне и сказал:

– Христос посреди нас, брат Андрей!

– Есть и будет! – с трепетом ответил и я.

И он дал мне троекратное целование, затем стал подходить ко всем, до кого мог дотянуться, и все подходили к нему. Люди говорили это приветствие друг другу и обнимались. Обнимались все! Ко мне многократно подходили и братья, и сёстры, и каждый обнимал меня и троекратно целовал.

Я видел, как все священники, в том числе и только что рукоположенные, спустились в народ, встали вокруг алтаря в центре храма лицом к народу, и все, кто хотел, подходили и давали им целование.

И я узнал, что это и есть «Целование мира»! Оно вышло в переполненный притвор и дальше вырвалось на улицу, и я видел через окна, что люди, которые не смогли из-за многолюдства войти в храм и остались на улице, также обнимали друг друга и целовали.

Я коротко посмотрел на… кхм… ортодоксальных братьев и поразился их радости, принятию и смирению. Да, я видел, видел, как радостно и легко приветствуют всех Александр и Максим, а Савватию и Серафиму сначала было трудно, но потом всё больше их лица менялись, выражая радостное восхищение.

Внутри себя я с доброй улыбкой думал, что же ощущают они сейчас, после стольких лет заточённой жизни в обители, особенно после того ада, который они пережили? Но долго думать мне не пришлось: ко мне пробралась Анастасия и, воскликнув «Христос посреди нас!», троекратно расцеловала и добавила:

– Какое же это счастье жить в братской любви, Андрей!

Я с ней полностью согласился и с нарастающим волнующим чувством смотрел на её розовое от радости лицо, один только вид которого придавал мне мужества сделать то, что говорило моё сердце, а оно давно уже толкало меня в очередной раз наступить на горло моему страху. И я решился.

Отпустив Настю, сначала робко, потом всё более уверенно, пошёл к Серафиму. Увидев меня, он сначала как-то грустно улыбнулся, но затем положил свою тяжёлую руку мне на плечо, да так, что я аж немножко просел, и тихо сказал:

Глава 12. "Божественная сущность"

За пять километров до башни «Эдем», Серафим сбросил скорость и перешёл в режим бесшумного полёта. Квадрокоптер Q7-Торнадо, лавируя между высотками, плавно приблизился к объекту и чёрным причудливыми насекомым завис чуть выше террасы 63 этажа. Тут был сильный ветер, квадролёт немного дрейфовал по его течению. Серафим «бросил якоря» передав управление автопилоту, который стабилизировал положение летательного аппарата.

Из раскрытого люка сбросили тросы, и четверо бойцов отдела по борьбе с организованной преступностью соскользнули вниз. Командир группы положил руку на плечо Серафима и коротко сказал:

— Дай нам семь минут. — И, прицепив карабин к тросу, вслед за своей группой спустился вниз.

Серафим перевёл взгляд на мониторы, которые транслировали данные сканера, и стал ждать.

Группа спецназа, обогнув бассейн с подводной алой подсветкой, которая делала воду похожей на кровь, приблизилась к прозрачной стене с раздвижными дверями и, припав на одно колено, затаилась в тени. Боец первого номера боевого построения, опустив монитор шлема, пытался что-то разглядеть по ту сторону стены. Серафим настроил уровень громкости, чтобы послушать их переговоры.

— Гнездо – Баламуту. Гнездо – Баламуту.

— Гнездо на связи. Что наблюдаете?

— Наблюдаем оргию. Разрешите продолжить наблюдение?

— Наблюдение отставить. Установите местоположение искомого объекта.

— Местоположение объекта установлено. Помехи – категория С. Просим подтверждения начать операцию.

— Баламут – Гнезду. «Начать операцию» – подтверждаю.

— Гнездо – Баламуту. Принял, конец связи.

Баламут установил мину направленного действия на прозрачную стену, активировал её и спешно хотел отойти в сторону, как вдруг…

Взвыла сирена сигнализации. Баламут повалился на колени, застыв в неудобной позе. Так же, как манекены, застыли бойцы спецподразделения. Эфир наполнился бранью и криками о помощи.

— Туча, что с ними? — в тревоге спросил Серафим у второго пилота.

Туча в растерянности пару секунд молчал, глядя на мониторы, потом ответил:

— Похоже, сработала система сигнализации с парализующей пси-защитой. Дорогущая штука.

— Как она действует?! — вскричал Серафим.

— Пси-излучение воздействует на мозговую деятельность и вызывает кататонический ступор.

Мина взорвалась. Стена стеклянным дождем осыпалась на парализованных бойцов. Эфир заполнили визги перепуганной разгульной компании.

— Сеее! рааа! фиииим! — взорвался наушник сдавленным воплем.

— Я принял, — прошептал Серафим. — Туча, держись…

Он включил по кругу квадрокоптера все штурмовые прожекторы, ударом пальца по пульту вырубил автопилот и рывком штурвала падающим коршуном бросил машину вниз, так же рывком выровняв машину на уровне террасы с бассейном, лишь коснувшись её пяткой левого переднего двигателя.

— Всем лечь на пол!!! Или я открою огонь!!! — страшным голосом прохрипел Серафим в громкоговоритель, и еще жёстче проговорил: — Всем лечь на пол!!! Руки за голову!!!

Его послание подействовало. Люди в отсеке прекратили бегать и орать, упали на пол и закрыли головы руками.

Серафим отстегнул удерживающие ремни, вскочил с кресла, выхватил из оружейной стойки в стене кабины одну из винтовок и направился к люку.

— Что ты хочешь сделать?! — закричал Туча.

— Удерживай птицу от дрейфа, — бросил ему Серафим, и спрыгнул из люка на террасу.

Не подходя близко, Серафим опустил монитор шлема, активировал сканер «Следопыта» и, обнаружив лазерные лучи сигнализации, отстрелялся по местам крепления лазеров, потом пошарил взглядом по стенам, ища пси-излучатели и, обнаружив их, короткими очередями разнёс вдребезги. Бойцы, освобожденные от удерживающего пси-излучения, со стонами повалились на пол. Серафим, хрустя ботинками по стеклянной крошке, вошёл в жилой отсек.

* * * *

— Что это?

Альберт бросил перед Серафимом планшет. Серафим только скосил сонные глаза, чтобы коротко глянуть, что это упало на стол возле него, затем ещё удобнее развалившись в кресле, посмотрел на полицейского и удивлённо проговорил:

— Это?! Боже мой, разве ты не знаешь? Это же полицейский коммуникатор крайней модели BS2Psy4, с возможностью трансформации в дрона-беспилотника, а также с функцией пси-режима… и, вообще, это же твой коммуникатор, Альберт!

— Очень смешно, Серафим, — строго произнёс Альберт. — Мне это вам вслух прочитать, или вы сами прочтёте, сопровождая чтение необходимыми пояснениями?

Серафим грустно отвернулся и махнул рукой.

— Читай уж сам.

Альберт взял в руки планшет и начал читать:

— Время: час сорок пять, время полисное. Место: мегарайон Лесного озера, блок-хауз сектор 330А, этаж 63, отсек 47, угловой пентхауз. Задержанный – шоумен Стас Шарипов, по кличке «Звездолёт». Задержанный утверждает, что во время ночной вечеринки, на которую приглашены были его друзья – уважаемые граждане мегаполиса, а также представители шоу-бизнеса, его отсек был удостоен стать местом сошествия высших сил, и, следовательно, колыбелью нового человечества. Задержанный сообщает, что во время апогея вечеринки, он вдруг увидел за прозрачной стеной, ограждающей жилой отсек от террасы с бассейном, неясные размытые фигуры, которые неизвестно откуда взялись на террасе на высоте порядка двухсот метров. Эти тени разбили прозрачную стену и, преклонив колени, возвысили голоса, призывая серафима, который не замедлил явиться на божественной колеснице в ослепительном свете, грохоте и дыме. Это высшее небесное существо проникло в отсек, и, приставив винтовку с подствольным гранатометом к виску задержанного, громовым голосом возвестило: «Покайся!». После горячего покаяния задержанного с обещанием добропорядочной жизни, оно потребовало выдать персональные данные сообщников-дилеров олимпои́на. После задержанный сообщает, что он был вознесен на небо посредством сияющей колесницы и помещён в точку начала Бытия, где ему была оказана честь соучаствовать в творении мира. В настоящее время задержанный возмущен содержанием в одиночной камере, утверждая, что он и есть ожидаемый всеми мессия, требует, чтобы его выпустили, и топает ногами, угрожая расшатать мироздание.

Глава 13. Что-то страшное грядёт

По дороге в Вознесенку Серафим хмурился и раздумывал, искоса поглядывая на Альберта, который дремал, откинув голову на подголовник водительского сидения магнекара. Потеряв сегодня возможность пилотирования Q7, Серафим сильно расстроился. Если бы хоть за дело! Но он не чувствовал за собой никакой вины. Напротив, винил в отстранении от полётов Альберта, так как считал, что все происходящее – заговор против него с целью заполучения его души.

Альберт был непонятным для него человеком. Он одновременно восхищал и пугал. Серафима настораживала его внечеловеческая чёткость, холодность действий и суждений. Он казался идеальным солдатом, не знающим поражений, не делающим ошибок, избежать которых не может ни один человек, имеющий хоть какое-то волнение и движение души. Альберт идеально точно исполнял приказы и был полной противоположностью ему, Серафиму, который ко всему относился с душой и не терпел задач, в которых невозможно проявить творческий подход, вложить частичку самого себя. Отец Александр знал это и никогда не приказывал ему. Нет, он скорее, ставил задачи и ждал от Серафима их творческого исполнения. И за это Серафим Наставника просто обожал.

И ещё он боялся Альберта на уровне приобретенных инстинктов. Каждый раз, когда он видел Альберта даже боковым зрением, а тем более, если тот приближался к нему, Серафим подавлял в себе воспоминания его бесстрастного лица над собой, вкуса кляпа во рту вперемешку с блевотой и удара иглы шприца-пистолета в шею, взорвавшего тело лютой болью. Эти воспоминания возникали даже как простая реакция на его голос. Альберт, хотя бы и во имя его же спасения, применил к нему пытки, и сделал это совершенно расчётливо и спокойно. Серафим не мог этого понять, и не мог ему этого простить. Сержант просто отрабатывал гипотезу психотехнологов… Просто выполнял приказ начальства с преданностью сфинкса… Ничего личного… Ни-че-го…

Тот единственный раз, когда Альберт со следами сострадания на лице поднёс к его иссохшим от жажды губам стакан прохладной воды, казался вообще не свойственным этому не знающему сомнений и жалости профессионалу.

И Серафим трепетал от страха перед встречей с его душой. Он помнил соприкосновение в пси-отношениях своей оголённой души с душой владыки Арсения, которая как птицеловная сеть пленила его волю и обессиливала душу. Что ждёт его в пси-отношениях с Альбертом? Да ещё в перманентных? Теперь он овладеет им? Заберёт все его чувства, сделает таким же бесчувственным сухарём, как и он сам? Серафим видел его трёх бойцов, которые в перманентном пси-режиме могли часами стоять, не переводя дыхания, не расслабляя позы, как почётный караул. И что же? Теперь и он, заложив руки за спину, с пустыми глазами встанет в тот же ряд четвёртым к ним? Серафим – кукла Альберта?!

Серафим в ужасе нервно потёр ладонью свою щетинистую щёку и зажал рукой глаза, намокшие от жалости к себе. Он протолкнул глотком ком в горле и со страданием прошептал:

– Господь мой… нет же… нет!! Пречистая Дева, прошу Тебя, не допусти! Что мне делать?! Я совсем лишился цели в жизни, а теперь могу лишиться и своей души! Но я не могу жить без цели и без души! Может быть, отказавшись от священства и отправившись в мир, я снова оказался непослушен Тебе, о, мой Господь, и теперь бреду по бездорожью, без указателей, без пути? Прошу тебя, о, Владычица сердца моего! На истинный путь меня наставь, дабы я горько оплакал дела свои!

Он нащупал ладонью под форменным полицейским свитером и судорожно сжал пальцами Распятие и медальон с Ликом Пречистой. Когда автопилот совершил парковку на стоянке Вознесенки, Серафим, с неприязнью взглянув на Альберта и не разбудив его, закинул бэкбэг за спину и вышел вон.

В Вознесенке выпал первый снег. Он падал медленными хлопьями и укрывал белоснежным покровом клумбы, дорожки и лежащие вдоль дорожек шарообразные фонари. Серафим втягивал носом томительный запах детского предвкушения Рождества, которое давно не праздновал, даже в обители. В «райских садах» обители всегда царствовала благоухающая весна, а праздник Рождества Христова ничем не выделялся среди других.

Сердце защемило в тоске. Серафим прерывисто вздохнул и двинулся вперёд, оставляя на белоснежном покрывале промёрзшей земли первые следы.

– Погодите, Серафим… – окликнул его Альберт.

Серафим остановился и тревожно обернулся. Альберт тёр глаза, пытаясь привыкнуть к ослепительному белому свету, затем тоже вышел из магнекара, сладко со сна потянулся и огляделся.

– Снег. Чистота и красота… – задумчиво проговорил Альберт. – Как будто в сказку попал!

– Попал. Но не в сказку, – тихо пробормотал Серафим.

Альберт его не расслышал. Но по поникшему виду понял, что ему нехорошо.

– Чем вы расстроены? – Альберт захлопнул дверь магнекара и подошёл к нему.

– Я ни на что не настраивался, чтобы быть расстроенным, – грубо ответил Серафим, спиной отодвигаясь от него. – Постоим, поговорим? Или пойдём уже, чтобы не опоздать к обеду?

Серафима что-то треснуло промеж лопаток. Он стремительно обернулся и увидел, как Максим лепит следующий снежок и запускает в него. На этот раз Серафим, отклонившись назад, увернулся, затем с азартом сгреб пальцами рыхлый снег и, слепив горячими руками из него твёрдый комок, в отместку со всей силой швырнул его в Максима. Тот нагнулся вперёд, и снежок пролетел над его спиной и влепился в стену ближайшего дома, да так, что задребезжали стёкла. Максим обернулся и присвистнул:

– Ну, ты даешь… Хороший бросок, брат Серафим!

Глава 14. Признание Серафима

После трапезы Питирим попросил братьев Совета собраться у Стефана, чтобы обсудить создавшееся положение. Пригласил он и отца Александра. Видя, что Наставник уходит с Питиримом, Серафим занервничал и двинулся за ними. На дорожке к дому Стефана Серафим догнал их и окликнул. Александр обернулся и с такой любовью посмотрел на Серафима, что прожёг ему душу.

– Наставник, я сейчас в смятении и в тоске, – начал Серафим. – Я очень нуждаюсь в твоём совете и наставлении! Прошу тебя, отец, выдели мне немного твоего времени!

– Конечно же, любимый брат Серафим! – с волнением ответил Александр. – Меня обличает то, как ты меня об этом смиренно просишь. Прости, что не уделяю тебе сейчас столько времени, сколько уделял в обители. Здесь, при таком множестве братьев и сестёр, и таком разнообразном общении, мы стали реже видеться. Наверное, ты страдаешь от этого… – Александр смотрел на него через падающий снег. – О чём ты хочешь меня спросить, брат Серафим?

Они замедлили шаг и отстали от братьев, но продолжали идти в том же направлении.

– Дорогой Наставник… – с трудом переведя дух, начал Серафим. – Ты знаешь, насколько события последних недель перевернули мою жизнь… да и твою, и всех нас. Я вижу, как ты растворился в радости, обожании и любви, которую, несомненно, заслуживаешь, и заслуживаешь более многих, живущих на земле. Ты нашел своё служение – ты кормишь пастырским словом нуждающихся и делаешь всё то, что делал и в обители: как наставник-катехизатор опекаешь тех, кто хочет глубже узнать Христа – ты часами проводишь время с Владиславом, Андреем и Анастасией, и они крепнут в вере прямо на глазах… – Серафим остановил Наставника и, взяв его за руку, прижавшись к его ладони щекой, опустился рядом на колено:

– Глядя на тебя, я полуживой от счастья, что ты пребываешь в Призвании и в любви, ведь ещё совсем недавно я только и думал о том, как спасти тебя от бесчеловечных мучений, и пытался найти способ, как тебя убить, чтобы ты принял лёгкую и достойную смерть… – На горячем лице Серафима таяли, падая, снежинки, и водой, похожей на слёзы, стекали по щекам к подбородку, капая на землю. – Я до сих пор с трудом верю, что ты ещё жив… что мы ещё живы… Я смертельно боюсь за твою жизнь и за жизнь любимых братьев…

– Брат Серафим! – изумился Александр и осторожно попытался высвободить свою руку, но Серафим ещё крепче сжал её и ещё сильней щекой прижался к ней. – Я давно вижу, как ты стараешься, но не находишь себе места…

– Да, отец, – тихо проговорил Серафим, – я обещал Пречистой Деве всецело послушаться тебе… но я согрешаю против этого обета. Знай же, отец, моё послушание тебе только внешнее, внутри меня лишь бунт и смута.

– Против чего же бунтует твоё сердце? – расстроенно проговорил Александр. – Что-то из тех послушаний, что я тебе дал, стало выше твоих сил?

– О, нет, – прошептал Серафим, и настоящие слёзы потекли из его глаз. – Нет! Твои наказы просты и благодатны, и дело не в них… а во мне…

– Откройся мне, Серафим, – тёплым голосом произнёс Александр. – Зачем ты так долго держишь это в своём сердце? Если мы – не в обители, разве мы перестали нуждаться в исповеди друг другу, открывая свою душу? Встань, мой друг!

Серафим поднялся с колен, и Александр обнял его и медленным шагом повёл по дорожке. И Серафим с тоской стал говорить.

Он рассказывал о служении в полиции – странной и пустой работе, где хоть и есть то, что роднит её с работой военных капелланов, но нет самого главного: священства, этой санкции, которая позволяет хоть кому-то рассказать о Христе. Пламя молитвы и чрезвычайность полученных откровений разрывают его душу жаждой свидетельства о любви Бога, но он вынужден молчать. Молчать в полицейской столовой, когда так хочется помолиться перед трапезой, молчать за штурвалом квадролёта, когда сердце изливается в благодарности Господу. Молчать в компании полицейских, хотя хочется кричать, видя столько мужчин, не знающих, как прекрасна была бы их жизнь, если бы они доверили её Богу. Молчать, присутствуя на допросах преступников, хотя так хочется вразумить их словом истины и призвать к покаянию. Он не вынес этого однажды и обличил захваченного торговца олимпоином в грехе, и рассказал ему о любви Божьей и Его милости, и призвал к покаянию… так его тут же обвинили в том, что он угрожал преступнику пытками и смертью, хоть Серафим не угрожал, а говорил, что без покаяния грех неизбежно приведёт человека к страданиям и смерти. Теперь же его отстранили от полётов и направили в группу Альберта, где он должен вступить с ним в долговременные и непрерывные пси-отношения, которые они называют «перманентными», и не только с ним, но и с его тремя бойцами.

– Отец мой, нет ли греха в такого рода отношениях? Ведь Бог создал человека с физическим телом, которое имеет границы в пространстве и ограничено временем, и его психофизические свойства также индивидуальны и не подлежат смешиванию? Как же возможно другим позволять знать каждое движение твоей души и воздействовать на твои чувства? Разве не совершали с нами такого же насилия посредством боевых программ?

Александр в молитвенном молчании выслушал его до конца. Серафим замолчал и осторожно взглянул на его лицо, готовясь к худшему. Александр поднял на него спокойный взгляд и проговорил:

– Брат мой, любимый Серафим! Ты же боец спецназа и воин Христов, имеющий своим оружием не только отточенное навыками тело, но и ум, всецело погруженный в молитву! Почему тебе всё время кажется, что кто-то способен тебе повредить и так на тебя повлиять, что в тебе произойдут необратимые изменения? Разве не должен ты силой духа Христова, который в тебе, быть светом миру и солью земли? Разве не должен ты сам влиять на мир? Почему же ты, вооружённый спецнавыками до зубов, имеющий самую совершенную броню в мире – покров Пресвятой Богоматери, ведёшь себя так, как будто совсем голый, и у тебя, чтобы драться с превосходящими силами противника, ничего нет, кроме зубов? – Глаза Александра взглянули ему в душу с силой протуберанца энергетического выброса. – Серафим! Вспомни день Посещения своего и вспомни о броне из чистого золота на тебе, вспомни свой меч! Господь уже очистил тебя от вложенных в твою проекцию личности боевых программ, от цепей, которыми держали тебя! Помни: никто на Земле не способен повредить твоей душе, если ты сам не забудешь Господа и Пречистую Его Матерь и не отступишь от Него! Если свет в тебе есть тьма, то какова тьма? И если соль утратит силу, что сделает её солёной?

Глава 15. Группа «Экзистенс». Начало

– Сержант Веселовский?

– Василевский, – глядя в коммуникатор в своих руках, поправил Серафима Альберт.

Сержант оторвал взгляд от планшета. Он оглядел троих полицейских, сидящих вокруг стеклянного стола на коричневых кожаных диванах в зале гостиного дома Вознесенки, бросил быстрый взгляд на притулившегося сбоку в креслице Серафима и задал странный вопрос:

– Все собрались?

Серафим удивленно посмотрел на него, про себя подумав, что вопрос риторический, следовательно, бессмысленный. Разве Альберт не видит, что если он кого ещё и ждёт, то здесь его нет?

Но оказывается, Альберт не это имел в виду.

– Снаряжение для выполнения задания собрано, вооружение готово, сержант, – ответил один из полицейских, который сидел рядом с Альбертом, и тот удовлетворённо кивнул.

– Итак, изначально у нас было 34 часа до начала нашего следующего патрулирования Вознесенки. Но теперь, в связи с усилением нашей группы новым членом, нам дали спецзадание и 48 часов на его выполнение. Пятым в группе становится послушник обители военных капелланов Серафим, он же Виктор Степанович Соболев, – Альберт посмотрел на Серафима, и тот вдруг вздрогнул от упоминания своего прежнего имени, – который некоторое время назад был объектом нашего наблюдения.

– Стоп... Откуда ты знаешь моё мирское имя? – с угрозой в голосе, маскирующей испуг, произнёс Серафим.

Альберт, не делая паузы, продолжил:

– Новый член нашей команды ранее являлся капитаном патриотической армии, многократно командовал разномасштабными общевойсковыми операциями, имеет заслуги перед Родиной в виде наград и поощрений, но немало и отрицательных отзывов, и взысканий. Капитан Соболев является опасным военным преступником и дважды судим национальным трибуналом.

Серафим побледнел. Он с тревогой окинул глазами бойцов, боясь увидеть их реакцию на пребывание с ним в одной компании, но ничего не изменилось. Он сложил руки на груди, сжал челюсти так, что выступили желваки, и свирепо впился взглядом в Альберта.

– Меня зовут Серафим... – медленно и жёстко проговорил он.

– Данные на капитана Соболева противоречивы, – игнорируя сказанное, продолжал сержант, пролистывая пальцем какие-то документы на экране коммуникатора, – но нам важно одно: за всем перечнем положительных и отрицательных характеристик капитан Виктор Соболев демонстрирует фантастическую интуицию, находчивость и быстроту реакции на внештатные ситуации, а также бескомпромиссность в вопросах, касающихся человеческих жизней. Капитан всегда на стороне своих бойцов и интересов гражданских лиц, следовательно, обвинения против него следует признать надуманными и ангажированными. Поэтому не удивительно, что в тюрьме он вдруг обратился в ортодоксальную веру и принял послушание в обители военных капелланов с именем Серафим, чем аннулировал оставшийся срок отсидки и избежал дальнейшего судебного преследования.

– Я принял Христа не ради этого! – в гневе вырвалось у Серафима. – Да, это помогло мне «откинуться» из зоны, но это не значит, что это и было моей глобальной целью! Я люблю Христа, понятно это тебе? Люблю Его! Я люблю отца Александра и братьев моих! Я рад был попасть в обитель, чтобы продолжать служить Богу теми боевыми навыками, которые получил в армии, но только чтобы больше не выполнять те преступные приказы, из-за которых могли погибнуть мои бойцы и те невинные люди на магнетрассе! Но разве Богу послужишь в тюрьме? Я что, должен был похоронить мою спецподготовку в «одиночке» в подземелье?! – Серафим оглядел полицейских, ища в их лицах поддержки, но не нашёл в них даже хоть какого-либо осмысленного выражения. Тогда Серафим привстал, уперевшись обеими руками в подлокотники кресла, наклонился к Альберту и рявкнул: – Меня зовут Серафим! – И чуть тише добавил: – И, если тебе дороги прямые линии носа, то прошу никогда больше не называть меня тем именем!

Альберт оторвал взгляд от коммуникатора и проговорил:

– Я услышал вас, Серафим. Зачем вы встали? Присядьте же, мы продолжим.

Серафим тяжело опустился в кресло, но остался в напряжённой позе.

– Пришло время, Серафим, представить вам ваших коллег. Я и мои бойцы являемся участниками экспериментального проекта полицейского Управления по тестированию перманентных пси-отношений. Новая возможность пси-режима была разработана Арденом Фрейзером уже после его выхода из команды разработчиков пси-технологий. Возможно, аналогичные разработки существуют и для армии. В любом случае, если подобные проекты и существуют – они имеют секретность. Мы вряд ли об этом узнаем, пока не столкнёмся на практике. Хотя, возможно, гений Ардена не превзойдён. Но больно уж много после его ухода осталось рабочих заметок, которыми могли бы воспользоваться разработчики компании «Пситехноложн». Возможно, нам не следует питать иллюзий.

Убедившись, что захватил внимание Серафима, Альберт продолжил:

– Позывной нашей группы - «Экзистенс». В целях конспирации каждый боец также имеет позывной, вы также получите свой. Познакомьтесь, Серафим, – Альберт указывал на бойцов, начиная с того, что сидел по правую руку от Серафима, и стал называть: – Карл, Густав, Юнг.

Последнее имя Серафим прошептал вместе с ним и угрюмо усмехнулся.

– И какой же мой позывной?

– Ваш позывной – Зигмунд, – тихо произнёс Альберт.

Глава 16. Если все книги и рукописи пропадут

Сразу после воскресного богослужения Максим собрал всех участников боев за снежную крепость и прямо в притворе храма и устроил «военный совет». Братские дети, подростки и молодежь стояли и сидели вокруг него на полу и смотрели с таким восторженным обожанием, что Александр не cмог сдержать улыбки. Не смея им мешать, он отправился в ризницу и там увидел Савватия: тот стоял со взглядом, устремленным внутрь себя.

— С причастием тебя, дорогой брат Савва! — Александр обнял брата за плечи и трижды поцеловал.

— С причастием, любимый отец... — тихо ответил Савватий и поднял на него глаза. — Спешишь ли ты сейчас?

— Нет, брат Савва... — Александр снимал с себя богослужебную одежду из парчи. — А ты что, хотел со мной поговорить?

— Да... — Савва сжал побелевшие губы. — Прямо сейчас.

Александр задумчиво кивнул, медленно и аккуратно помог Савве снять золотую ризу, надетую поверх экзоскелета. Когда разоблачение было завершено, они укутались в тёплые верховики и вышли на улицу.

Савва остановился на пороге храма и стал с возвышения настороженно, по привычке, вглядываться вдаль: в синюю полоску леса за засыпанным снегом полем, в низкие, заключившие в своём чреве обильные снега, небеса.

— Брат Савва, пойдем... — Александр накинул ему на голову капюшон, отороченный искусственным мехом, и повязал поверх него шарф. — Арден строго-настрого наказал нам следить, чтобы ты не переохлаждался на улице от металла экзоскелета и не находился в нём более двух часов подряд. — Савва бросил на него расстроенный взгляд, и Александр с любовью добавил: — Я понимаю: тебе уже сейчас хочется свободно ходить. Но чтобы это быстрее произошло, мышцам лучше давать нагрузку, чтобы они не атрофировались из-за постоянного ношения экзоскелета.

Савватий как будто не слышал его. Он вытянул вперёд облачённую в ворсистую перчатку руку – и на тыльную сторону сжатой в кулак ладони опустилась мохнатая снежинка. Уберегая её от жара своего дыхания, он поднёс её к глазам.

— В последний раз мы с тобой видели снег на перевале, — тихо проговорил Савватий, не отводя взгляда от мерцающих граней случайной симметрии. — Та лавина разрушила наши планы и нашу прежнюю жизнь. Лавина должна была стать нашей могилой, но стала началом нашей новой жизни...

— Да, брат Савва... — с выдохом проговорил Александр, и облачко пара, покинув его губы, поднялось вверх, — и скоро Рождество. Ты ждал его, как окончания своего послушания, которое нёс ради пострига в мантию и целибатного рукоположения. Теперь ты – священник… но не капеллан, а брат во Христе для тех, кого сам раньше считал еретиками.

Савватий дохнул на снежинку – она превратилась в каплю воды. Савва стряхнул её ладонью другой руки и тихо спросил:

— Почему мы ещё живы? О нас забыли?

— О-о-о, если бы я знал… — нахмурился Александр. — Я и сам в растерянности и спрашиваю себя: что думают братья-наставники по поводу нашего исчезновения из обители? Вдруг им сказали, что мы – мертвы или пропали без вести? Знаю наверняка, что это расстроило бы наставников Иакинфа, Тавриона и Константина. Сомневаюсь, что известие о нашей смерти тронуло бы сердце нелюдимого брата Антония. Особенных друзей у меня в обители не было. Горевать обо мне некому. Помолятся об упокоении наших душ да вернутся к своим обычным занятиям. Вряд ли кто будет переживать долго.

— У меня в обители был друг, — прошептал Савватий, — он – будет...

— Кто же он? — удивился Александр.

Савватий выдохнул:

— Брат Фостирий…

— Послушник капеллана Антония?! — воскликнул Александр. — Это удивительно!

— Что же тут удивительно? — смутился Савватий и, бросив быстрый взгляд на Александра, стал спускаться с лестницы и быстрым шагом удаляться от храма.

Александр догнал его и с улыбкой спросил:

— Когда же вы успели подружиться? Вы же толком-то и не общались! Да и что же мы, наставники, так строго следили, чтобы между послушниками не возникло особых привязанностей, и не уследили? Как же вы обошли камеры слежения?

— Дружба – это не только общение, брат Александр, — сдержанно ответил Савватий. — Дружба – это действие.

Удивлённый ответом, Александр вопросительно посмотрел на брата, и после короткой паузы Савватий заговорил:

— Дружба – это когда в схватке на Арене во время удушающего захвата тебе вдруг дают один вдох, зная, что этого может быть достаточно, чтобы у тебя хватило сил вырваться и победить, но ты, получив этот вдох, свободно покоряешься победителю. — Савватий, глядя себе под ноги, улыбнулся тёплым воспоминаниям. — Дружба – это научный диспут через закладку в читаемой тобой книге с пометкой на полях, в какой книге, на какой странице находится опровержение или согласие с подчёркнутым тобой тезисом. — Савватий вскинул лицо и совсем рассмеялся. — Дружба – это с грохотом уроненный подсвечник, чтобы разбудить тебя во время ночного бдения, во избежание заслуженного наказания за нарушение устава, в ту минуту, когда с проверкой входит старший капеллан Никон. — Савватий повернулся к Александру, его глаза горели, а на губах играла улыбка. — Вот такова была наша настоящая дружба с братом Фостирием!

Александр потрясённо вздохнул и воскликнул:

— Как же удивительно действие Господа в сердцах любящих Его! Даже в такой сухой среде любовь и дружба пробивают себе дорогу!

Глава 17. Группа «Экзистенс». Взаимная настройка

— Тогда приступим, — сказал Альберт, вытащил из наружного кармана полицейского кителя и подал чёрную шёлковую повязку. — Завяжите себе глаза.

Серафим, после секундной паузы, молча протянул руку, взял повязку и повязал её на лице так, чтобы закрыть не только глаза, но и верхнюю часть лица, и затянул на затылке узелком потуже.

— Первая задача, боец Зигмунд, относительно легка. Тактильная идентификация. — Альберт расстегнул на груди зип-застёжку кителя и вытащил из кобуры скрытого ношения пистолет. Сжимая его рукоять в правой руке, он повернул голову к Серафиму и сказал:

— Боец Зигмунд, что в данный момент в моих руках?

Серафим сначала не чувствовал ничего. Потом вдруг его ладонь ощутила шершавые накладки рукояти пистолета, а его указательный палец – холод спусковой скобы, под большим пальцем прощупывалась кнопка сброса магазина.

Серафим усмехнулся:

— В твоей руке пистолет, Фрейд.

Удивление Альберта порывом ветра коснулось чувств Серафима, и он довольно добавил:

— Компактный пистолет скрытого ношения системы ЗИГ-Зауэр Т225 Элайт Дарк, сорокового калибра. Что же он у тебя не заряжен?

— Как вы поняли? — новым порывом ветра ощутилось удивление Альберта.

— Слишком лёгкий, следовательно, без магазина. Когда ты вытаскивал его, я почувствовал небольшой перевес, следовательно, пистолет снабжён регулируемым боевым ночным прицелом Зиглат Комбат Найт, а также удлиненным стволом с выступающей из кожуха-затвора передней частью, имеющей резьбу для крепления глушителя. Но глушителя нет, иначе перевес был бы ещё больше, а пистолет тяжелее. Хороший выбор, сержант Фрейд.

Луна своим светом растворила тучи и пролилась в душу Серафима бледным серебром.

— Вы очень способны, боец Зигмунт. Такая концентрация на чувствах с первых мгновений практики впечатляет. Вы научились так сосредотачиваться в вашей божественной обители?

Луна скривилась в насмешливый полумесяц.

— Так точно, сержант Фрейд, — оттолкнул от себя волну усмешки Серафим. — Много лет дисциплинировал свой ум медитациями.

Рябь на лунной дорожке утихла.

— Попробуем ещё. Куда я сейчас целюсь, боец Зигмунд?

— В моё колено.

— А сейчас?

— Мне в голову.

— А сейчас?

— В грудь.

Преклоняясь восходу, как знаку неминуемого явления невиданного доселе солнца, лунный свет задрожал рябью и отступил.

— Как вы это поняли? — надтреснутый голос выдал уже не только Серафиму, но и остальным бойцам удивление Альберта.

— Сначала – неуверенность: ты промахивался при стрельбе по ногам, было дело. Затем – нежелание: стрельба в голову для тебя последнее и трудное дело. И, наконец, облегчение: попадание в грудную клетку для тебя удобно и приемлемо: я для тебя – высокая и широкая ростовая мишень.

— Хорошо... — легкий выдох сержанта коснулся Серафима радостью. — Фантастически хорошо, боец Зигмунд...

Серафим под черной повязкой улыбнулся. Ему нравилось, когда его хвалят.

— Но продолжим. Что в руках у Карла?

— А ты передал Карлу свой пистолет. Неудобно тебе Карл? Пальцы то у тебя подлиннее, тебе бы полноразмерный Вальтер или Кольт.

Довольное совиное уханье со всплеском карлового восхищения.

— А ведь ты угадал. У меня вообще Кольт. Хочешь подержать?

Карл вытащил свой пистолет и сжал в правой руке.

— Да ты с ним как будто родился, — почувствовав в своей руке невероятный комфорт, одобрил Серафим.

— Что ж, прекрасно... — произнёс Альберт. — Что в руках у Густава?

— Полицейский карабин... возможно самостоятельная модификация на основе платформы АР-50. Хорошо сбалансирован, несмотря на всевозможные бесполезные, но пафосные обвесы. Густав, а ты знаешь толк в извращениях!

Из бутона эустомы вылез рассерженный шмель и грозно зажужжал, угрожающе подняв членистоногую конечность.

— Будь осторожен с легко воспламеняющимся веществом, боец Зигмунд, — осадил Серафима сержант. — С Густавом не надо шутить. — Альберт приказным взглядом глянул на Густава, и тот послушно отвёл от Серафима угрюмый взгляд в сторону.

— Ну что ж, боец Зигмунд. Тогда последний вопрос по первому этапу: что в руках у Юнга?

Тепло углепластиковой рукояти в ладонях, пальцы касаются стального упора... что-то до боли родное... Неужели это...

— Это же мой нож!

Серафим сорвал с лица повязку и кинул взгляд на руку Юнга. Действительно, тот в руке сжимал его нож!

— Откуда он у тебя?

— Ваш нож, как и вашу винтовку, добровольно сдал по прибытию в Вознесенку отец Александр. Сегодня мы вернём его вам!

— Слава тебе, милостивый Господь! — воскликнул Серафим. Он с благодарностью повернулся к Альберту и с чувством сказал: — Спасибо тебе!

Он сделал шаг и скорее потянулся рукой, чтобы получить вожделенное. Юнг отдал ему нож, и Серафим задумчиво погладил лезвие, с болью вспомнив, при каких обстоятельствах оно оказалось в руках Александра.

Глава 18. Не дай им погибнуть!

Все разместились за столом. Карл похлопотал на кухне, и вскоре на столе появились чашки с чаем и полицейские сухпайки. Бодрящий напиток с протеиновыми батончиками, напичканными энерговитаминами, был сейчас как нельзя кстати. Альберт отпил полчашечки и стал разъяснять:

— Вознесенку в данный момент охраняют четыре группы, позывные: «Нопасаран», «Раундап», «Генезис» и группа перманентного режима – «Экзистенс». Группа «Нопасаран» обнаружила подозрительную активность на северо-западе в районе языка леса. Характер активности неизвестен. Но возможно, за Вознесенкой всё-таки наблюдают, и в ближайшем языке лесного массива находится их передвижной штаб. Задача: выдвинуться в сторону предполагаемого противника и установить местонахождение полевого штаба наблюдения. С группы «Экзистенс» снимают задачу охранения периметра и отправляют в разведку.

— Как?! — воскликнул Александр. — Но с вами же Серафим! Вдруг его узнают и схватят?

— Отец, но я уже взрослый! — с волнением сказал Серафим. — Я же не беспомощный котёнок! Прошу тебя, не запрещай мне! Это – моя работа! Я специализировался в армии именно по разведке! Ну и куда этим нехристям ходить в пасть крокодилу без меня?

Александр, не слушая его, с тревогой глянул на Альберта:

— Сержант, какая была необходимость включать Серафима в вашу группу?

— По нескольким причинам. Во-первых, Серафим действительно является одним из лучших спецов. Во-вторых, у него высокая пассионарность и завидные особенности психики, что делает его незаменимым в перманентных пси-отношениях. — Альберт твёрдо взглянул на удрученного Александра и добавил: — Ну, и в конце концов, мы надеемся на его особые отношения с Богом. Я помню про покров Богородицы.

Александр поднял лицо и встретился с изо всех сил умоляющим взглядом Серафима. И он кивнул.

— Хорошо… Благословляю тебя, брат Серафим. Береги себя и бойцов своих. А если что…

— …я знаю, что делать, — тихо закончил Серафим.

Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Александр с болью сглотнул.

— Отец мой, — жалея его, проговорил Серафим, — мы знали, что покой наш не вечен. Мы знаем, что всем нам осталось немного. Это должно было когда-то закончится, и это закончилось.

Глаза Александра заблестели слезами. И Серафим горестно добавил:

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я тоже не готов был отдавать тебя на мучения. Лучше смерть.

— Будь осторожен, любимый брат Серафим… — только и смог сказать Александр.

Чай допили и начались сборы. Из транспортных бэкбэг достали снаряжение. Глядя на процесс их облачения, Александр стоял у окна, опершись спиной на подоконник, и за каждого молился. Бойцы надели бронежилеты, белые с серыми разводами маскхалаты, шлемы, поверх маскировочных масок из тонкой, но прочной тактической ткани. Александр вздохнул: Серафим всё равно выделялся ростом и физически развитой фигурой. Когда бойцы активировали пси-браслеты и перешли в режим пси-отношений, вдруг все пятеро, словно по команде, впали в задумчивость, глубоко ушли в себя.

Альберт молча подал пистолет стоящему к нему спиной Серафиму. В ту же секунду тот, не видя его, быстрым движением выхватил пистолет из его руки, щелчком вытащил магазин и проверил его.

— Нет, брат Серафим… — проговорил поражённый Александр.

Он посмотрел в глаза Серафима, с отчаянием глядевшие на него между шлемом и натянутой снизу на нос маской, и твердо повторил:

— Нет.

— Отец Александр!! — вскричал Серафим. — Ну, ради Бога!!! Я же не могу быть не вооружен!!

Александр печально покачал головой:

— Ради Бога?! О, брат Серафим… Ты понимаешь, что после такой близости с Пречистой Девой, тебе нельзя подвергать себя подобным искушениям! Если у тебя будет оружие, ты его применишь. Нам нельзя преступать Божью заповедь и убивать. Никогда, Серафим.

Серафим с отчаянием посмотрел на пистолет в руке. Он вдруг отчетливо понял, что ему придется расстаться с оружием. Навсегда. И сжал зубы, чтобы подавить в душе муть и протест.

— Ты прав, — с тоской в сердце выдавил Серафим и медленно положил пистолет на стол.

Альберт с напряжением взглянул на них двоих и начал заряжать свой пистолет.

— Я, конечно, понимаю вас… с одной стороны… — ему было трудно подбирать слова. — Но, с другой стороны… Я ведь сам оглашаюсь, чтобы приготовить себя к принятию крещения, и чту заповеди Бога. Но, отец Александр, если вы действительно любите Серафима и желаете его обезопасить, оружие необходимо ему разрешить. Мы на войне, и противник будет нас убивать, ему наплевать на ваши христианские убеждения.

— Да, я люблю брата Серафима, — севшим голосом проговорил Александр. — Именно поэтому я желаю ему жизни. Вечной жизни с Господом нашим, а не временной и без Него.

— Альберт… — опустив голову, проговорил Серафим. — Наставник прав, а Пречистая Дева наказала мне слушаться его. Она назвала меня: «Воин Христов, Серафим». Я больше не воин этого мира. Я – Её воин.

Серафим решительно вытащил из ножен и положил рядом с пистолетом на стол и свой нож.

Альберт прерывисто вздохнул и с еле уловимым раздражением произнёс: