Кpi страха

Глава 1. Исполнительный директор

Тишина в офисе после полуночи — штука особенная. Она не пустая. Она густая, как масло, и звенит в ушах остаточным гудением серверов, приглушенным шорохом уборщичьей тележки за стеной и собственным, слишком громким стуком сердца. Я дописывала последние слайды. Завтра — питч. Наш с Артёмом стартап, «Кристалл-Логистика», должен был взлететь наконец. Цифры на экране плясали идеальным, победным танцем. В углу монитора светилось время: 22:57.

Он должен был подойти. Попросил задержаться, чтобы «пройтись по цифрам без лишних глаз». Для него это значило «контроль». Артём всегда был дотошным, ответственным до паранойи.

Дверь открылась ровно в 23:00. Без стука.
— Заканчивай, — его голос прозвучал у меня за спиной, низкий и ровный, как гул трансформатора. — Поедем.

— Сейчас, — буркнула я, щелкая мышью. — Посмотри, как я оформила раздел по рискам. Тут…

Боль пришла не сразу. Сначала был звук. Глухой, приглушенный удар, каким отдается удар кулаком в тяжелую дверь. Потом — ощущение. Ошеломительное, парализующее. Нечто тяжелое и твердое с размаху обрушилось на затылок. Мир на миг погас, сменившись белой, звенящей пустотой. Внутри что-то хрустнуло — не кость, а что-то глубже, сокровеннее, сама опора под ногами, под мыслями. Я ахнула, захлебнувшись скорее не болью, а шоком от этой внезапной, чудовищной нелепости. И обернулась.

Артём стоял вплотную. На его лице не было ни злобы, ни ярости. Только сосредоточенная деловитость, с которой он всегда проверял баланс. В его руке — массивная, тяжёлая награда «За вклад в инновации», стеклянная призма в мраморном основании. На её остром угле виднелось темное, влажное пятно.

Мозг отказался понимать. Я посмотрела на призму, потом на него. Издала какой-то звук, не слово, а просто выдох с хрипом.
— Тише, Вероника, — он приложил палец к губам. — Не паникуй. Это не личное. Чистая арифметика.

Он занес трофей снова, хваткой уверенной и методичной, будто забивал кол.

На этот раз боль пришла. Настоящая. Белая, режущая, огненная. Она вырвалась из затылка и заполнила всё: зрение, слух, мысли. Я схватилась за край стола, пальцы скользнули по гладкому пластику. Графики на экране заплясали, расплылись в мазнях света. Я осела на пол, удар коленей о линолеум почти не почувствовала.

Потолок. Я видела только потолок. Решетки вентиляции, провода, ту самую лампу дневного света, которая мигала раз в месяц, и мы все никак не могли вызвать электрика. Ее мерцание теперь казалось насмешкой. Артём наклонился в поле моего зрения. Он смотрел на меня не как на человека. Как на списанный актив.
— Твоя доля, — произнес он четко, отчеканивая каждый слог, — неоправданно раздувает себестоимость. Твое присутствие в проекте отвлекает инвесторов. Ты — эмоциональная переменная. Я удаляю переменную.

Он отошел. Я слышала, как он роется в моей сумке. Скрип молнии, шуршание бумажника. Он искал флешку. С презентацией.

Нет, — хотела крикнуть я. Нет, нет, нет. Но из горла вырывался только хриплый свист. Пальцы дернулись, пытаясь доползти, остановить. Они лишь оставили на линолеуме короткие, рваные полосы, смазанные чем-то тёмным и вязким.

В глазах начало темнеть. Мерцающая лампа на потолке сузилась до крошечной, болезненно яркой точки. Последним, что я услышала, был его голос, уже от двери, спокойный, как во время планерки:
— Уборщица найдет утром. Скажут, ограбление. Не волнуйся, я позабочусь, чтобы новости подавали корректно.

Тьма нахлынула не сразу. Она подкрадывалась с краев зрения, медленно, неумолимо. И в самый последний момент, перед тем как всё оборвалось, во мне вспыхнуло нечто. Не страх. Не печаль. Чистая, бездонная, леденящая ярость. Она кристаллизовалась в мысль, острую, как осколок той самой призмы:
Доберусь. Заставлю увидеть. Заставлю почувствовать. Заставлю сгнить заживо.

Сознание вернулось вместе с голодом.

Это было не похоже ни на что из того, что я знала. Это не урчало в желудке. Это было чувство пустоты в том месте, где раньше было… я. Будто из меня вынули позвоночник, сердце, мозг — всё, что делает личностью — и оставили только оболочку, которая безумно, физически тоскует по наполнению. Тоска сводила челюсти, мутила зрение, скребла изнутри когтями. И я с ужасом поняла, чего требует эта пустота. Не пищи. Не воды. Она жаждала страха. Чужого, острого, живого страха.

Я лежала на спине. Над собой я видела не небо. Видела безумие.

Оно переливалось, как расплавленное стекло, смешанное с маслом и кровью. Фиолетово-чёрные вихри закручивались в спирали безысходной тоски. Где-то на горизонте взрывались кроваво-алые всполохи, отбрасывая резкие, дрожащие тени. Прямо над головой висело тусклое, ядовито-зелёное свечение, от которого хотелось зажмуриться. Воздух был тяжёлым, неподвижным и пах одновременно озоном после грозы, горьким миндалём и старой книжной пылью. Этот запах щекотал нёбо обещанием чего-то ужасного.

Я поднялась. Движения были странно лёгкими, будто гравитация здесь работала иначе. На мне была всё та же блузка и юбка, но ткань казалась серой, выцветшей, словно её много раз стирали с плохим порошком. Я потрогала затылок. Ни раны, ни вмятины. Только память о тяжести в руке Артёма и эта чудовищная пустота внутри, которая настойчиво, как зуд, требовала пищи.

Где я? Что это? — пронеслось в голове, но мысли были хлипкими, рвались, как паутина.

Потом я почувствовала взгляд.

Не глаза. Нечто иное — холодное, цепкое, голодное внимание, которое ползало по моей спине, по шее, пытаясь проникнуть внутрь, к той самой пустоте. Я медленно, с трудом повернула голову.

Я стояла на бескрайней равнине из чёрного, полированного стекла. Но она не была пустой. Повсюду, будто чудовищные кристаллы, из этой поверхности росли обломки. Фрагменты зданий, вырванные из контекста времени и пространства, застывшие в мучительной агонии. Прямо передо мной зияла серая бетонная стена с осыпавшейся штукатуркой, точь-в-точь как в моей старой хрущёвке. Дальше, из самой плиты, вырастал острый шпиль из ржавого металла, похожий на готический, но безжалостно голый. За ним торчала часть массивной колонны с облупившейся позолотой, как из кошмара о сталинской высотке. Всё это было слеплено в хаос, лишённый смысла, похожий на свалку архитектурных проектов после конца света.

Глава 2: Кадровый резерв

Дорога к Башне была пыткой для того, что осталось от моих чувств. Это не была дорога — это была галлюцинация, навязанная пространством, ненавидящим прямые линии и ясные цели. Я клялась, что иду прямо к той черной игле, вонзившейся в пульсирующее небо, но плиты под ногами изгибались, будто их размягчила гигантская, равнодушная волна. Они меняли текстуру без предупреждения: вот я иду по зеркально-гладкому черному стеклу, в котором отражается безумие неба; следующий шаг — уже по старому, потрескавшемуся асфальту, пахнущему пылью и старыми страхами; потом — шершавые камни, меж которыми пробивалась липкая, темная плесень, питающаяся каплями чужой тоски.

И руины. Они не просто стояли. Они дышали. Каждое здание было кристаллизовавшимся провалом, памятником тому, что не сбылось. Позже я узнаю термин: «Музей незавершённых стремлений». Прямо из равнины, как гнилые зубы гиганта, росли эти обломки утопий. Серая, давящая громада в стиле сталинского ампира, но фасад её был покрыт трещинами в форме немых криков. Рядом — лабиринт из бесконечно тиражируемых унылых балконов хрущёвок, создающий ощущение однообразного, бесконечного отчаяния. Дальше — остеклённый остов небоскрёба, его окна-глаза слепо отражали ядовитое небо, а изнутри доносился призрачный гул: шепот невысказанных офисных интриг, страх перед увольнением, гулкий стук пустых амбиций. И над всем этим, насмехаясь, висела незавершенная арка готического собора, упиравшаяся в пустоту, где когда-то должен был быть Бог. Но это были лишь макро-провалы, кристаллы общечеловеческого разочарования. Между ними, словно грибы у корней поваленных титанов, ютились руины поменьше, но оттого не менее жуткие. Покосившаяся лачуга из гниющих досок и жестяных листов, пропитанная запахом несбывшейся мечты о собственной пекарне. Призрачный фундамент дачи, который так и не оброс стенами, — страх перед бездарно потраченными выходными и ускользающей простой радостью. Стеклянный пузырь-оранжерея, внутри которого застыли в полураспустившихся бутонах цветы невысказанной любви. Это была иерархия страданий, материализованная в камне, дереве и тоске. От распада империй — до краха личного счастья размером с кухню в хрущёвке. Музей собирал всё.

От этих развалин исходила не просто тень, а целая экосистема низшей скорби. Я видела, как по стене хрущёвки, сливаясь с облупленной краской, ползли Зубоскрёбы — жуки размером с кошку, с панцирями цвета запекшейся ржавчины. Их лапки, касаясь поверхности, издавали не звук, а ощущение — сухой, скребущий визг прямо в подкорку. Он не раздражал уши. Он вгрызался в мысли, методично выцарапывая оттуда страх перед пустым завтра, перед днём сурка, перед бессмысленностью усилий. Они питались страхом неизвестности, и их здесь были целые колонии, словно тараканы в фундаменте мира.

Из трещин в асфальте выползали Шептуны. Не те мощные, что напали на меня вначале, а их мелкие, ущетные сородичи. Паукообразные, размером с крысу, с телами из грязной ваты и теней. Их шепот был не приказом, а назойливым, рассеянным фоном: «А вдруг не получится? Они все тебя обсуждают. Ты забыла что-то важное. Смотри, все смотрят.» Они, как мухи, питались рассеянной, бытовой тревогой. Но когда их сбивалось дюжина, их коллективный лепет начинал давить на виски, затуманивать зрение, превращаясь в противный, назойливый гул.

И самое ужасное — моя внутренняя пустота отзывалась на всё это. Каждый щелчок Зубоскрёба, каждый шёпот вызывал в той чёрной дыре внутри спазматический голод. Это было невыносимое противоречие: каждая клеточка моей новой сущности хотела закрыться, сбежать от этой чумной атмосферы, и в то же время — жаждала вдохнуть её полной грудью, поглотить, заткнуть ею зияющую рану. Этот конфликт сводил с ума сильнее любой боли.

---

Башня «СТРАХ Inc.» росла в поле зрения, пока не затмила собой всё. Вблизи она была не зданием, а архитектурным припадком, гибридом всех этих неудавшихся стилей, слепленных воедино слепыми титанами. У её основания — грубые, циклопические блоки, испещрённые клинописью древней гордыни. Выше они прорастали острыми готическими арками, которые тут же сковывались, как кандалами, стальными балками и тяжёлым бетоном сталинского ампира. Ещё выше — кривые, недостроенные этажи из стекла и ржавеющего металла, словно само здание, достигнув пика, сломалось под тяжестью собственных амбиций и начало гнить. Это была вечная стройка. Вечное, обречённое стремление вверх. Идеальная штаб-квартира для того, кто торгует страхом падения.

У её подножия кипела жизнь. Если это можно было назвать жизнью.

Это был не поток, а сточная канава вселенной. Толпа — каша из состояний и видов. Большинство — призраки, как я. Мелькали демоны-контрактники в безупречных костюмах. Выше, паря в тяжёлом воздухе, изредка проплывали статичные, слишком совершенные фигуры с крыльями цвета камня — Ангелы-Наблюдатели.

Все они двигались к множеству входов. Гигантский бронзовый портал в основании, похожий на пасть, поглощал основные толпы. Гул стоял чудовищный: слияние скрипа перьев по пергаменту, биения сердец (или того, что их заменяло), приглушённых стонов и вездесущего, мерного тик-так-тик-так — звук гигантской корпоративной машины по переработке кошмаров.

Я замерла на краю этого ада. Меня не толкали — сквозь меня просто проходили. Каждый такой мимолётный контакт был крошечным, непроизвольным актом эмоционального вампиризма. Я лишь чувствовала, как меня обкрадывают.

Голод становился нестерпимым. Он уже не скреб, а грыз, превращая мысли в белый шум.

---

Я увидела очередь. Длинную, унылую, растянувшуюся вдоль гранитной стены к одной из маленьких, неприметных дверей. Над дверью висела тускло светящаяся табличка: «Кадровый резерв. Приём по живой очереди. Незакреплённые сущности.»

Живая очередь. Ирония была настолько горькой, что я чуть не рассмеялась. Даже здесь, в аду незавершённостей, царила бюрократия.

Я влилась в хвост. Впереди стояло существо, напоминавшее сгусток влажных газет. Оно нервно перебирало листами, бубня: «Пятьдесят лет стажа мелких пакостей… а взяли только на стажировку…»А перед ним, спиной ко мне, замерла другая фигура. Не призрак. Демон, судя по едва уловимым волнам презрительного спокойствия, исходившим от него. Но его когда-то безупречный костюм был потрёпан по манжетам и локтям, а рога на голове — один обломан, второй покрыт сетью мелких трещин. Он ловил на себе взгляды проходящих контрактников в дорогих одеяниях и съёживался. Когда очередь дёрнулась, он обернулся, и его взгляд, полный чистой, недемонической ненависти, скользнул по мне, по газетному призраку, по всей этой «расходной биомассе». Он был понижен. Неудавшийся демон-менеджер, скатившийся до уровня стажёра в очереди призраков. Его падение было не метафизическим, а карьерным, и оттого, возможно, даже более горьким. Он — живое доказательство: падение возможно для всех. Система пожирала своих.

Глава 3: Первая смена

Переход через портал был похож на то, как будто меня вывернули наизнанку, пропустили через сито и собрали заново в неправильном порядке. Я очнулась — если это слово применимо — в углу детской комнаты, залитой лунным светом.

Реальность ударила по всем новым, несуществующим органам чувств. Запах. Пыль, воск для паркета, сладковатый запах детского шампуня, кислинка недопитого молока в стакане на тумбочке и под всем этим — плотный, тёплый, невероятно живой запах спящего ребёнка. Этот запах обжёг мою сущность. Пустота внутри взревела таким ослепляющим голодом, что я схватилась за стену, чтобы не рухнуть. Пальцы погрузились в обои, не оставляя следа.

«Контролируй голод. Он — твой двигатель, а не поводок. Сосредоточься на цели.»

Мысль Когтя врезалась в моё сознание, как ледяной гвоздь. Чёткая, без эмоций. Инструкция. Я заставила себя выпрямиться и посмотреть.

Он спал. Маленький мальчик, щёки розовые от сна, ресницы тёмными полумесяцами на щеках. Грудь равномерно поднималась. Он был воплощением безмятежности, которую мне предстояло отравить.

«Начни с малого. Тень от комода. Сделай её не просто тенью. Сделай её… намеренной.»

Я попыталась. Выдрала из своего ядра, из клубка ярости и боли, крошечную искру. Не образ, а ощущение: в тени есть форма, которая не должна там быть. Вложила это ощущение в растёкшееся по полу пятно темноты.

Тень дрогнула. Не изменив очертаний, она вдруг стала казаться плотнее, тяжелее, как будто в ней скопилась не просто темнота, а тишина, готовая лопнуть. Из кроватки донёсся сонный вздох, перешедший в лёгкое всхлипывание. Тончайшая струйка энергии — тёплая, с привкусом молока и внезапного испуга — потянулась от спящей фигуры ко мне.

Первая единица.

Пустота внутри с жадным, почти животным хлюпаньем поглотила её. Облегчение было мгновенным, пьянящим и тут же вызвало тошноту. Это было как глоток ледяной воды после долгой жажды, но вода была отравлена. Чужая боязнь на миг заглушила мою собственную боль, и это чувство оказалось отвратительным.

«Приемлемо. Теперь звук. Скрип половицы у двери. Не громко. Как память о звуке.»

Я повиновалась. Скрипнула половицей в сознании ребёнка. Потом вызвала едва уловимое движение занавески, будто от дыхания, которого не могло быть. Потом — чувство, что одеяло на нём стало чуть тяжелее.

Я работала. Словно конвейерный рабочий на фабрике кошмаров. Когть направлял меня безмолвными импульсами, холодными и точными, как скальпель. Он не объяснял, как это делать — видимо, способность воздействовать была врождённой для призраков. Он лишь указывал куда и сколько. Экономил мои силы. Пресекал попытки вложить больше эмоций, чем требовалось.

«Ты не художник. Ты — инъекция. Минимальная доза для максимального отклика. Прекрати пытаться «сделать красиво». Это не про красоту. Это про эффективность.»

Я училась. Страх приходил разный: острый и колючий, как укол; тягучий и липкий, как смола; лёгкий, дрожащий, как паутинка. Я начала различать их вкус, их энергетический вес. И с каждой поглощённой единицей моя собственная форма становилась чуть плотнее, мысли — отчётливее. Голод из всепоглощающего чудовища превращался в фоновое нытьё, которое можно было игнорировать.

Жетон на моей шее (когда он там оказался?) тихо вибрировал, отсчитывая единицы. 30… 50… 70… Цифры росли. Я входила в ритм. Это была ужасная, мерзкая работа, но в ней была чёткая, почти медитативная монотонность. Я делала то, что должна, и получала результат.

И тогда, на отметке около восьмидесяти единиц, когда страх ребёнка стал привычным, почти пресным фоном, во мне что-то дрогнуло. Нет, не жалость. Скука. И раздражение. Медлительность процесса. И та самая ярость, моё топливо, зашевелилась, требуя более решительных действий.

Мальчик ворочался, уже находясь в состоянии поверхностного, тревожного сна. На стуле у кровати сидел плюшевый заяц с криво пришитой пуговицей-глазом.

Идея пришла сама собой, острая и блестящая, как лезвие. Что, если заяц… моргнет? Не двигаясь. Просто его стеклянный глаз на миг отразит свет иначе. Словно подмигнёт из темноты.

Это был не приказ Когтя. Это был мой собственный замысел. Более сложный, более изощрённый. Более личный. В него я вложила не просто энергию страха, а крупицу своего собственного, взрослого ужаса — того леденящего ощущения, когда привычный мир даёт микроскопическую трещину, и в ней проглядывает что-то абсолютно чуждое.

Я сфокусировалась. Выдавила из себя эту идею, этот вирус сомнения, и вбросила её в сон ребёнка.

---

Плюшевый заяц не двинулся. Но его чёрная пуговица-глаз на долю секунды… поймала луну. Не отразила. Поймала. Словно стала не стеклом, а влажной, чёрной ягодой, в которой что-то шевельнулось.

Реакция была мгновенной и ужасающей.

Мальчик не закричал. Не дернулся. Он замер. Полная, абсолютная кататония ужаса. Дыхание остановилось. Его маленькое тело стало напряжённым, как струна. И из него хлынул не поток, а целая река эмоции. Но это был не просто страх. Это была смесь ужаса, недоумения и самого страшного — нарушенного доверия. Мир игрушек, последний оплот безопасности, предал его. Это был страх не перед монстром в шкафу, а перед самим фундаментом реальности, который дал трещину.

Энергия ударила в меня с такой силой, что я физически (насколько это здесь применимо) отшатнулась. Она была густой, сладкой и ядовитой, как ликёр с примесью цианида. Баланс на жетоне резко перепрыгнул за сотню, достигнув 130, 140…

И в этот миг я увидела его глаза. Они были широко открыты, смотрели в потолок, но я чувствовала, что он видит. Видит не меня, а ту самую трещину. В его взгляде был немой, вселенский вопрос: «Почему?»

Этот взгляд пронзил меня больнее, чем любая призма. Он был невинен и бесконечно обвиняющим. Во мне что-то оборвалось. Удовольствие от перевыполнения плана сменилось ледяным, тошнотворным провалом. Я не просто напугала. Я испортила что-то хрупкое и важное.

Паника, чистая и неконтролируемая, затопила меня. Я забыла о протоколе, о Когте, о всём. Мне нужно было прекратить это. Сейчас же.

Глава 4: Вердикт и Кокон

Возвращение было не плавным растворением, а вырыванием с корнем. Я материализовалась в зале порталов, спотыкаясь о собственное несовершенство. Мир Лимба, с его ядовитым небом и гудящей толпой, обрушился на меня с новой силой — теперь он казался не чужим кошмаром, а закономерным итогом. Я была частью этой машины. И только что испортила один из её мелких винтиков.

Когть стоял передо мной, уже полностью видимый. Его плащ свисал тяжёлыми, неподвижными складками. Из-под капюшона на меня смотрели те самые глаза-впадины, в которых теперь горел не просто холод, а отчётливый свет раздражённого профессионализма.
— Иди, — бросил он, не дожидаясь, пока я оправлюсь. — Отчёт ждать не будет.

Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, но я знала — если отстану, последствия будут хуже любого выговора. Я поплелась за ним, чувствуя, как внутри всё дрожит. Не от страха. От той самой ядовитой энергии, которую я поглотила. Она горела в моём ядре чужеродным, беспокойным огнём. И жетон на шее, показывающий «147», казался не наградой, а клеймом.

Мы шли не к лифтам, а вглубь зала, к ряду одинаковых дверей без опознавательных знаков. По пути я увидела обслугу. Тварей-уборщиков, похожих на гигантских слепых слизней, которые однообразными движениями «слизывали» со стен тёмных, запёкшихся потёков — излишки некондиционного страха. Мимо проскользнули призраки-курьеры с пустыми глазницами и свёртками, светящимися тусклым тревожным светом, в их грудных клетках. У одной из дверей демон-охранник с лицом озлобленного кабана с презрением принимал от дрожащего просителя каплю чёрного сияния — «дачку» за возможность пройти. Это была картина всеобщей, унылой, мелкой коррупции, борьбы за крошечные преимущества в этом отлаженном аду.

Когть остановился у одной из дверей, приложил к ней костяной наконечник своего посоха. Дверь отъехала с тихим шипением, впуская нас в крошечное помещение, больше похожее на склеп, чем на кабинет. Стены были из чёрного, непористого камня, поглощавшего свет. В центре стоял стол, за которым…

Я замерла.

Женщина за столом была безупречна и оттого невыносима. Костюм-футляр цвета пепла, гладкий пучок волос. Но её лицо… оно было словно фарфоровой маской, под которой ничего не было. И её глаза… или то, что их заменяло… глазницы светились ровным, бездушным, молочно-белым светом. Без зрачков. Без выражения. От неё веяло такой леденящей, абсолютной пустотой, что моя собственная ярость на миг съёжилась, столкнувшись с чем-то бесконечно более чуждым.

— Стажёр 7-13-6-01, — произнёс Когть, оставаясь у порога. Его голос прозвучал как формальность. — По требованию протокола первичной оценки после пробного контракта.

Белый свет в глазницах женщины скользнул по мне. Казалось, он не просто смотрел, а сканировал, взвешивал, оценивал атом за атомом.
— Проходите, — сказала она. Голос был ровным, синтезированным, как у автомата-ответчика. — Я — Госпожа Ив. Директор отдела кадрового резерва и первичной адаптации. Ваше досье уже передо мной.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как каменный пол поглощает звук моих шагов. В воздухе между нами вспыхнула голограмма. В ней мелькали обрывки данных: «Вероника Соколова… Смерть: насильственная… Петля: целевая ярость… Первичное задание: выполнено с нарушением…»

— Отчёт куратора принят к сведению, — продолжила Госпожа Ив. Её белые, слепые глаза были прикованы ко мне. — Эффективность: 147% от плана. Нарушение протокола: внесение сложной эмоциональной переменной в базовый тестовый образец. — Она сделала едва заметную паузу, будто сверяя невидимые расчёты. — Вы испортили калибровку. Детский страх — полигон для отработки техники. Чистый, возобновляемый ресурс. Ваша задача была отработать технику изъятия по протоколу «Невидимость». Аккуратно. Стереотипно. Без импровизаций.

Она ткнула пальцем в голограмму, где кривая страха взмыла вверх и сломалась.
— Вы вбросили в простую систему сложную, рефлексивную эмоцию. Испортили сырьё для дальнейших тестов. Это не «повышение эффективности». Это брак в работе. Непрофессионализм.

— Но объём… — начала я.
— Нас не интересует сырой объём! — в её голосе впервые прозвучала эмоция — холодное, острое раздражение инженера. — Нас интересует стандартизированный продукт. Чистый страх определённой марки, собранный по технологии. Мы не на помойке, где черпают что попало! У нас тут конвейер! — Она откинулась в кресле, её белые глазницы сузились. — Вы показали, что не умеете следовать инструкциям. Что ваша «петля» делает вас неконтролируемой. Это неприемлемо.

Когть, молчавший до сих пор, добавил сухим тоном:
— Она вложила личное. Взрослый ужас. Получилась некондиция. Источник теперь придётся перенастраивать или списывать. Лишние затраты.

Госпожа Ив кивнула.
— Именно. Перевыполнение плана засчитывается. Но за нарушение технологической дисциплины — штраф. 20 единиц из премиальной части сгорают. Итоговый зачёт: 127 единиц. Первый платёж на ваш счет.

В воздухе передо мной материализовалась голограмма моего жетона. Цифра «147» сменилась на «127». Я почувствовала лёгкий, болезненный толчок внутри — будто у меня вырезали и выбросили кусочек плоти. Это были не просто цифры. Это была моя энергия, моя сущность.

— Теперь, — продолжила она, — поскольку вы показали минимальную эффективность, вам предоставляется доступ к базовым услугам корпорации. Пайку. И жильё. — На столе перед ней возникло два изображения: простая керамическая урна и бледный, полупрозрачный саван, висящий в каменной нише. — Урна — базовый пакет. Стабилизация, минимальное восстановление. Саван — следующий уровень. Больше пространства, возможность слабой персонализации. Стоимость: 15 единиц в цикл.

Я посмотрела на цифру «127». Урна… Вспомнились рассказы в очереди: теснота, абсолютная тьма, чувство заключения. Саван казался гробом, но хоть не сосудом.
— Саван, — выдохнула я.

Госпожа Ив кивнула, столь же бесстрастно, как машина, регистрирующая выбор. Цифра на голограмме снова сменилась. 112. На краю стола материализовался кусок ткани — такой же серый, тонкий и холодный, как пепел.
— Ваш жилищный контракт активирован. Когть покажет вам нишу. Завтра — новое задание. Без отклонений от протокола. Чистое исполнение. Вы поняли?

Глава 5: Серые будни

Пробуждение в саване было не резким, а медленным, похожим на всплытие со дна смоляного колодца. Сознание собиралось по крупицам, как ртуть. Сначала — память о ледяном коконе, о тишине, прерываемой лишь далеким гулом. Потом — голод. Не тот, острый, режущий, что был на равнине, а тупой, фоновый, как ноющий шрам. Он напоминал, что ты пуст, что тебе нужно заполняться, иначе начнёшь рассыпаться.

Я разомкнула невесомые складки ткани и выскользнула в коридор. Мой саван висел неподвижно, серая тряпичная луковица среди сотен таких же. В соседней нише урна тихо позванивала — старый призрак внутри ворочался, словно высохший горох.

Когть ждал у развилки. Он не спал, не отдыхал — он просто был, как часть пейзажа, скала в потоке призраков.
— Опоздала на семь эфирных секунд, — произнёс он, не глядя на меня. Его голос был ровным, как линия горизонта на той чёрной равнине. — Штраф — полторы единицы. Спишут при выдаче задания.

Я кивнула, не пытаясь возражать. Возражения здесь стоили дорого. За неделю (или то, что здесь считалось неделей) я выучила первое правило выживания в «СТРАХ Inc.»: эффективность — это отсутствие проблем. Не выделяйся, не спорь, делай ровно то, что сказано, и настолько хорошо, чтобы тебя не могли упрекнуть, но и не настолько блестяще, чтобы на тебя обратили излишнее внимание.

— Задание, — Когть протянул костяной наконечник посоха, и в воздухе передо мной вспыхнула голограмма. Не образ, а схема. План квартиры. Точки: A, B, C. — Цель 447-бис. Женщина, тридцать два года. Хроническая тревожность. Твоя задача — поддерживать фоновый уровень страха в пределах значений 15-20 единиц по шкале Холмса. Метод — стандартный протокол «Фантом». Временное окно — три земных часа. Перерасход энергии, выход за рамки шкалы, материализация — утилизация. Вопросы?

Я изучила схему. Спальня, гостиная, кухня. Три точки воздействия: скрип паркета у кровати (A), ощущение чужого взгляда в затылок на кухне (B), необъяснимый холод в гостиной (C). Примитивно. Скучно. Конвейер.
— Нет вопросов, — сказала я.

— Портал 7-Гамма. Через десять. — Когть повернулся и растворился в тени, оставив меня с голограммой, тикающей, как метроном.

Я двинулась по коридору, ощущая на себе взгляды. Не любопытные — голодные. Новенькая, ещё пахнет земной болью, не до конца перемолотая системой. Хорошая закуска, если ослабеет. Я сжала жетон на шее — баланс 96 единиц. После штрафа станет 94.5. Полторы единицы — стандартная такса за опоздание, автоматический вычет при получении пайка. На «Облегчение» хватит, но надо копить на что-то большее. На мысль. На память. На… нет, об этом пока не думать.

Портал 7-Гамма был узкой аркой из жёлтого, пористого камня, похожего на кость динозавра. Рядом уже толпились другие стажёры. Призрак в форме замученного клерка с вечно дрожащими руками. Девочка-подросток с лицом, искажённым обидой, её форма пульсировала грязно-розовым светом. Мы не смотрели друг другу в глаза. Мы были деталями на конвейере, и каждая боялась, что её заменят.

Мой жетон дрогнул, излучая короткий импульс. Пора. Я шагнула в холодное мерцание арки.

---

Переход был уже не таким мучительным. Всего лишь короткая потеря ориентации, будто мир на миг вывернулся, и я оказывалась там. В углу. Всегда в углу.

Квартира пахла лавандой, антистрессовым мылом и подспудным, едким запахом паники. Воздух был густым, неподвижным. Цель — женщина — сидела на кухне, уставившись в экран ноутбука. Её плечи были напряжены, взгляд бегал по строчкам, не цепляясь. Она ждала. Ждала, когда начнётся.

«Точка А. Скрип. Мощность — 0.3. Сейчас».

Мысль Когтя в голове была чистой инструкцией. Я сфокусировалась. Не на эмоции, не на ярости — на самом действии. Представила старую половицу под ковром в спальне. Не просто скрип — ощущение, что давление изменилось. Что кто-то только что наступил.

Хрум.

Звук был идеальным: негромким, убедительным, одиноким в тишине квартиры.

Женщина замолчала. Перестала дышать на две секунды. От её фигуры отделилась тонкая, серая струйка энергии — чистый, неосознанный испуг. Она втянулась в меня, как дым в лёгкие. Жетон тихо щёлкнул: +1.7 единицы. Недобор. Нужно было 2.0.

«Точка B. Взгляд. Мощность — 0.5. Через десять секунд».

Я переместилась на кухню, встала за её спиной. Не дышала — мы не дышим. Просто смотрела в её затылок. И вкладывала в этот взгляд не угрозу, а вопрос. Не «я тебя убью», а «я вижу тебя. И я не одобряю».

Женщина почёсывала шею. Потом обернулась. Резко. В её глазах мелькнула тень — не меня, а собственного отражения в тёмном окне, искажённого страхом. Ещё одна струйка, гуще, горше. +2.3 единицы. Перебор. На 0.3.

«Коррекция. Следующее воздействие — через двадцать минут. Энергию сбросить до 0.2».

Я отступила в угол, стала частью тени. Женщина встала, налила себе воды дрожащими руками, пошла в гостиную. Она включила телевизор для фона. Глупое ток-шоу заполнило комнату бубнёжом.

Я ждала. Это была самая тяжёлая часть. Не действие, а бездействие. Голод шевелился внутри, требуя продолжения, требуя больше этой лёгкой, доступной паники. Ярость, моя верная спутница, бубнила: «Скучно. Примитивно. Она слабая. Можно было бы сделать так, чтобы она увидела тебя в телевизоре. Чтобы её собственная кружка заговорила…»

Нет. Протокол. Эффективность. Отсутствие проблем.

Я смотрела на неё и видела не жертву, а объект. Станок, который нужно запускать в строго определённое время со строго определённой силой. Это было отвратительно. Это было безопасно.

«Точка C. Холод. Мощность — 0.2. Сейчас».

Я выдохнула (привычка) струйку ледяного воздуха, направленную точно в то место, где она сидела. Не мороз, а внезапную зябкость, будто открыли окно в другой комнате.

Женщина потянулась за пледом. Ещё один маленький выброс. +1.8. Почту идеально.

Так продолжалось три часа. Скрип, взгляд, холод. Скрип, взгляд, холод. Как медитация. Как пытка. К концу смены я набрала ровно 58.5 единиц. Средний результат. Никаких рекордов. Никаких нарушений.

Глава 6: Дыра в системе

Решение пришло не как озарение, а как холодный, неизбежный вывод. Отказаться — значило смириться. Смириться с конвейером, со скрипом половиц, с постепенным стиранием себя в угоду эффективности. Стать бухгалтером в урне. А я помнила тяжесть мраморного основания в руке Артёма. Помнила его спокойный голос: «Чистая арифметика». Здесь, в Лимбе, царила та же арифметика. И чтобы изменить уравнение, нужны были ресурсы. Пять единиц, не обременённых налогом Корпорации, были первым шагом.

Я дождалась, пока коридор погрузился в относительную тишину — между циклами смен, когда даже вечный гул Башни на мгновение затихал, будто делал вдох. Мой саван висел неподвижно. Я выскользнула из него и двинулась вглубь лабиринта ниш.

Номер 44-Б оказался в самом конце тупиковой ветки, где свет кристаллов в стенах был тусклым и подёрнутым синевой. Ниша не была похожа на мою. Вместо савана здесь висело нечто вроде гнезда — сплетённое из обрывков теней, перьев, фольги и потёртых лент старых кассет. От него исходило тихое, неумолчное шуршание. И пахло озоном, бумажной пылью и чем-то животным.

Я остановилась, не решаясь постучать по каменному краю. Но Ворона, казалось, почуяла меня раньше. Гнездо шевельнулось, и из него выплыло её лицо — то самое, хищное и усталое, которое она показала мне на миг.
— Решилась, — констатировала она, не спрашивая. Её голос звучал приглушённо, будто из-под земли. — Заходи. Не засветись.

Я протиснулась в узкое пространство рядом с гнездом. Внутри было тесно и странно уютно — если уютом можно назвать ощущение, будто находишься в брюхе огромной механической птицы. Повсюду лежали странные предметы: сломанные шестерёнки, пустые склянки с потускневшими этикетками, клочки пергамента с бессвязными записями.

— Задание простое, — начала Ворона, не глядя на меня, перебирая какие-то провода. — Демон-соня обитает в секторе «Дельта-7», кабинет под кодом «Гроза». Его начальник — тварь по имени Бормот, бывший чиновник, помешанный на отчётах. Он делает обход каждые полтора цикла. Тебе нужно в момент его потенциального приближения создать отвлекающий манёвр в соседнем коридоре. Идеально подойдёт звук разбитой склянки с эссенцией лёгкой паники. Или падение таблички. Суть в том, чтобы Бормот отвлёкся на шум и задержался на три минуты. Этого хватит, чтобы соня проснулся и принял вид усердно работающего.
— А доступ к камерам? — спросила я.
— Уже есть. Я внедрила в систему петлю на семь секунд. Она будет показывать статичную картинку. Но петля хрупкая. Если Бормот заподозрит неладное и полезет в логи вручную — нам конец. Поэтому твой звук должен быть безупречным. Естественным. Частью фонового шума Башни.

Она протянула мне тонкую, почти невесомую пластинку, похожую на слюду.
— Это квинтэссенция звука «стекло на камень». Вбрось её в точку вот здесь, — она ткнула когтистым пальцем в набросанную на пергаменте карту сектора. — Ровно в момент, когда стрелка на этом диске сделает полный оборот.
Она дала мне небольшой медный циферблат без цифр, где единственная стрелка медленно ползла по чёрному полю.

— А как я узнаю, что Бормот приближается?
— Я дам сигнал. Ты почувствуешь. — Ворона усмехнулась. — У меня петля — любопытство. Я чувствую, когда кто-то приближается к чему-то, что хочет скрыть. Бормот, приближаясь к кабинету со спящим подчинённым, излучает именно такие вибрации. Я их… перешлю.

Это было безумно. Слишком много переменных. Но пять единиц горели в моём сознании цифрами свободы. Не свободы от Лимба, а свободы внутри него. Возможностью купить не «Облегчение», а, может быть, крупицу чужой памяти, не стёртой до состояния сырья. Кусочек чувства. Чтобы напомнить себе, кто ты.

— Хорошо, — сказала я, забирая диск и пластинку.
— И, новичок, — Ворона остановила меня, её бисерные глаза сверкнули в полутьме. — Если тебя поймают, я тебя не знаю. Ты действовала по своей глупости. И я первая доложу о тебе, чтобы снять с себя подозрения. Поняла?

Я кивнула. Здесь не было места сентиментам. Только сделка.

---

Я пробиралась по служебным коридорам сектора «Дельта», стараясь слиться с тенями. Здесь было меньше призраков, больше низших демонов-клерков и тварей-уборщиков, скребущих стены абразивными щупальцами. Воздух пахл пылью и статическим электричеством.

Точка, указанная Вороной, оказалась нишей с вентиляционной решёткой. Идеальное место для случайного звука. Я прижалась к стене, зажав в руке медный диск. Стрелка ползла мучительно медленно.

Внутри всё сжалось. Ярость, моя вечная спутница, молчала. На её месте был холодный, ясный страх. Не голод, а осознание риска. Это было даже хорошо — страх обострял восприятие.

И тут я почувствовала. Не сигнал Вороны. Нечто иное. Лёгкую, едва уловимую дрожь в самой ткани воздуха. Знакомый холодок. Звон, который можно было не услышать, а ощутить кожей.

Я обернулась.

В десяти шагах от меня, в месте, где стена давала трещину, из которой сочился липкий мрак, стоял он. Алёша.

Он не видел меня. Его внимание было полностью поглощено трещиной. Его бледные руки двигались в почти медитативном танце, и от его пальцев тянулись те самые тонкие, светящиеся нити. Они вплетались в разрыв, стягивая его, сшивая края реальности. На его лице была сосредоточенность хирурга, спасающего жизнь. По его вискам струился тот самый тёмный, чернильный пот.

Я замерла, забыв на мгновение о диске, о Вороне, о Бормоте. Я видела, как он работает. Это не было насилием. Это было искусством. Исцелением. В мире, созданном для производства страха, он тихо и незаметно чинил дыры, через которые этот страх вырывался наружу неконтролируемым потоком.

Стрелка на диске дёрнулась, приближаясь к отметке. Одновременно по моей спине пробежал неприятный, липкий холодок — сигнал Вороны. Бормот приближался.

Инстинкт заставил меня двинуться. Я повернулась к решётке, подняла пластинку. Но в этот миг Алёша поднял голову. Его взгляд, цвета зимнего озера, встретился с моим.

В его глазах мелькнуло не удивление, а мгновенное, безошибочное понимание. Он видел мою позу, пластинку в руке, напряжение во всей фигуре. Он видел обман.