Красивый. Грешный. Безжалостный

Пролог

Тишину в комнате для свиданий былого вида разрезал резкий, как лезвие, голос.
— Юна, вы слышите меня?

Я вздрогнула так, что кожа покрылась мурашками. Сердце, замерло на мгновение, сорвалось в бешеную, хаотичную гонку, отдаваясь глухим стуком в висках. Мир уплывал, и я судорожно вцепилась взглядом в лицо адвоката, пытаясь зацепиться за что-то реальное. За его дорогой галстук, за жирную точку поры на его носу. Во что угодно.

— Простите, Фабио. Продолжайте.

Мой собственный голос прозвучал чужим, прокуренным и надтреснутым. Казалось, еще секунда и он сорвется в истеричный смех или в немое рыдание. Я сглотнула комок, застрявший в горле.

— Так вот, — он откашлялся, перекладывая бумаги, и каждый шорох был похож на скрежет наждака по моим нервам. — Я считаю, что чистосердечное признание скостит вам срок лет на десять. И вы сможете выйти на свободу лет так через пятнадцать… Может, двадцать.

Двадцать лет.

Мой мозг отказался переваривать эту цифру. Это не срок. Это жизнь. Вернее, ее полное и безоговорочное отсутствие. Моя жизнь заканчивалась в тот момент, когда должна была только начаться. Внутри все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.

— Но я сказала честно. Я не врала насчет метки, — прошептала я, чувствуя, как дрожь от спины переходит к пальцам. Я сжала их в кулаки, чтобы скрыть предательскую тряску. — Это будет не чистосердечное, а ложь.

Фабио вздохнул так, словно я была его безнадежно тупым, упрямым ребенком, в сотый раз наступающим на одни и те же грабли. Его снисходительность жгла больнее пощечины.

— Да какая разница?! — он хлопнул ладонью по столу, и я снова вздрогнула, не в силах это контролировать. Мое тело предательски реагировало на каждый звук, выдавая внутреннюю панику, которую я так старалась скрыть. — Почему вы так упорно пытаетесь уверить всех и себя, что ваша метка не подделка? Три экспертизы! Три! Показали, что это просто татуировка. Ваш жених в ярости, и не дай бог ему добраться до вас, пока вы здесь, без защиты! Вы хоть понимаете, что он с вами сделает?

Понимала ли я?

О да, я прекрасно понимала. Мое тело понимало это лучше разума. По спине побежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось в тугой, болезненный комок, от которого тошнило. Это чудовище не просто размажет меня по стене.

Он сделает это медленно, с наслаждением, получая удовольствие от каждого моего вздоха, от каждого хруста костей. Он всегда считал, что такое ничтожество, как я, не достойно пятнать честь его великого клана. В день, когда появилась метка, его лицо не выражало ничего, кроме леденящей душу ярости и чистого, неподдельного отвращения. Он смотрел на меня, как на что-то, что неприятно раздавить ботинком.

А мои родители… они почти прыгали от счастья. Их глаза сияли не мной, не моим будущим, а теми перспективами, что открывались для них. Союз с кланом Деза! Их не волновало, что творилось у меня внутри. Что я чувствовала, находясь рядом с этим безжалостным монстром. Что мне пришлось вытерпеть. Они даже закрыли глаза на то, что он альфа и неожиданно в семье стали относится ко мне не как к уродке с бракованным геном омеги, а как к ценному активу.

— Я все понимаю, — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается от нахлынувших чувств, которые я не позволила себе пролить. — Но я не врала вам. Я не знаю, как метка оказалась на моей руке если его истинная была все это время жива. Разве это не странно?

Он покачал головой, и в его глазах я увидела не размышление, а чистую, жалость. Это было хуже гнева, хуже ненависти. Жалость означала, что я уже проиграла. Что я жертва, с которой даже не стоит спорить.

— Я не знаю, как вы это провернули, но экспертиза не врет. Вам лучше принять верное решение, Юна. Подумайте о семье. Завтра я вернусь перед судом и жду от вас разумного решения.

— До свидания.

Он ушел, оставив после себя запах дорогого парфюма и тяжелое молчание. Я опустила голову на пристегнутые наручниками руки. Холод металла обжег кожу запястий.

О семье?

Горькая, истеричная усмешка вырвалась наружу. О той семье, что вчера прислала мне официальное уведомление через суд, что они отреклись от меня? Что я больше не их дочь, не их проблема? Их кровь? Предали. Сдали с потрохами, лишь бы не навлечь на себя гнев клана Деза.

Горечь заполнила рот. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Прогнать предательское пощипование в уголках глаз. Я не позволю им увидеть, как я сломана.

На стул напротив кто-то опустился. Так бесшумно, так внезапно, что я даже не услышала скрипа половиц. Не уловила шагов. Просто ощутила, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, давящим, наполненным запахом дорогого табака и опасности.

Мир остановился.

Кровь отхлынула от лица с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные пятна. Она не добралась до сердца, застряв где-то в желудке тяжелым, мертвым комом. Ледышкой. Весь жар, вся дрожь в теле мгновенно сменились леденящим, парализующим холодом. Я не могла пошевелиться, не могла издать звука. Не могла отвести взгляд.

Он.

Каин Деза.

Мой рок.

Мой приговор.

Мой истинный альфа.

Он сидел напротив, развалившись с небрежностью хищника, которому неведомы понятия «чужой территории». Он был воплощением породы и силы, высеченным из мрамора и айсберга.

Его лицо было бесстрастным. Но глаза… Глубокие, проницательные глаза цвета грозового неба смотрели на меня с таким ледяным, вселенским презрением, что мне стало физически больно, словно он вонзил мне в грудь лезвие.

Каин медленно, со свойственной только ему небрежностью достал платиновую зажигалку, поднес ее к длинной, тонкой сигарете. Пламя осветило его черты на мгновение, осветив бледный шрам, рассекающий левую бровь. Парень сделал глубокую затяжку, и дым тонкой струйкой вырвался из его легких. Движения были плавными, отточенными, смертельно опасными.

Глава 1. Метка

Туалет нашего института никогда не был местом, куда хотелось заходить по собственной воле. Плитка треснула, швы потемнели, зеркала были исцарапаны и заляпаны чем‑то, о чём лучше не знать. Лампочка под потолком мигала, будто тоже устала от всего этого студенческого безумия.

Я цеплялась пальцами за край раковины так, что побелели костяшки. Вода лилась тонкой струйкой, стучала по фарфору и забивала всё остальное звуком, но не могла заглушить главное. Глухой, пульсирующий жар под кожей на запястье.

В сотый раз закатав рукав тонкой кофты, я посмотрела на руку.

— Чёрт… чёрт… чёрт…

Роза смотрела на меня в ответ. Большая, наглая, слишком живая, чтобы быть просто картинкой на теле. Чёрные листья, алый бутон, будто только что окроплённый кровью. Линии шли точно по изгибу запястья, словно подстраивались под меня. С каждым ударом сердца рисунок словно дышал, и чем дольше я смотрела, тем сильнее казалось, что он вот‑вот прорвётся сквозь кожу.

Боль полоснула по запястью, как ток. Я зашипела и резко сунула руку под ледяную воду. Никакого толку. Холод только смешался с жаром, превратившись в странную, зудящую агонию.

Метка.

Татуировка из салона. Не дурное решение под подружкин смех. Метка. Настоящая. Истинная. Омегам, как водится, всё самое «приятное» доставалось сполна.

Я знала, что метки появляются болезненно. Слышала истории, видела пару раз последствия. Кто‑то лежал сутки в агонии, кто‑то выл в подушку и клялся, что найдет истинного и откусит все, что плохо растет. Но никто не предупреждал, что будет настолько больно. Если тату бить так больно, то альфы, забивающие свои тела каждый год в надежде поймать истинность, точно психи.

Хотя, если подумать… кто вообще в здравом уме сознательно лезет под иглу ради шанса? Альфы. Альфы и их вечная одержимость контролем и собственным величием.

Клановые, городские, дворовые и даже те, что живут за высокими стенами отделяющими нас друг от друга. У всех одна логика: набью рисунок, а вдруг где‑то там, за тридевять земель, у моего истинной вспыхнет такая же метка, и всё, судьба, фанфары, хэппи‑энд и потомство.

Люди тоже иногда били татуировки, но у них это во многом было просто пристрастие, мода, способ казаться ближе к системе, к тем же альфам и омегам. У нас же это было чем‑то другим. Для альф и омег тату становились приманкой. Символом. Путеводной звездой в попытке найти свою половину.

Поэтому почти все альфы и некоторые омеги били первые тату на видных местах — предплечья, ключицы, шея, чтобы в случае удачи сразу увидеть свою пару. Чтобы, если где‑то там, в другом конце города или мира, у их истинного загорается метка, тот почувствовал это вместе с ними. Прожил этот момент. Были форумы даже, где проводились поиски. А бы государственный институт который фиксировал метки и помогал искать пары. Несмотря на всю неприязнь людей к нам, мы были полноценными членами общества. Ага… как же..

Только большинство выбирали что‑то маленькое. Скромное. Надпись. Символ. Миниатюрный рисунок, чтобы, если судьба решит проигнорировать все их попытки, не пришлось жить с гигантским напоминанием о том, как ты сам себя обманул.

А мой… кто бы он ни был… определённо отбитый псих.

Роза занимала почти всю внутреннюю сторону запястья, расползаясь веточками к кисти. Не нежный цветочек, не что‑то милое. В этой красоте было что‑то хищное, зловещее. Как красивое оружие. Блестящее, завораживающее, но всё равно мрачное.

— Я вообще рассчитывала встретить истинного примерно никогда… — пробормотала я себе под нос.

И это была правда. С моим статусом непробуждённой омеги и репутацией «не такой» ещё в школе, шанс встретить своего настоящего альфу казался чем‑то вроде плохой шутки богов. В детстве меня считали бракованной: омега, у которой долго не было полноценного Пробуждения, да ещё и с лишним весом, — звучит как диагноз.

Полненькая, запыхавшаяся, с вечным румянцем и плечами, которые так и просили чужих шуточек. Потом, когда я решилась вопреки врачам сесть на диету я сгорела за пару месяцев. Вес ушёл, тело переформатировалось, гормоны стали моими личными палачами. Но воспоминания о «дирижабле» никуда не делись. И у окружающих тоже.

Метку я ожидала увидеть разве что в сорок, случайно, после нервного срыва и пары затяжных депрессий. Но никак не сейчас. Не в разгар учёбы, не перед зачётами и дипломом. И перед чертовой проверкой института где все фиксируют… И расскажут родителям.

— Юна! — голос за дверью был, как удар по нервам. — Ты блин ещё долго копошиться будешь?! Там Лина рвёт и мечет! Мы опаздываем на проверку и ждём только тебя!

Я дёрнулась от крика, вода плеснула с раковины на пол. Боль в запястье тут же усилилась, словно нервная система решила.

А давай ещё разочек куснем её за больную руку?

— Иду я! — выкрикнула я, перекрикивая шум воды, и зло дёрнула кран.

Струйка оборвалась, зеркало показало моё лицо без защитного слоя мельтешащих бликов. Бледная кожа, глаза чуть расширены, губы покусаны. Если бы я увидела такое лицо у одногруппницы, решила бы, что она идёт сдавать последний экзамен своей жизни, а не получила метку о которой многие мечтают всю жизнь.

Я глубоко вдохнула и выдохнула. Ещё раз. И ещё. Метка никуда не делась. Ну почему черт меня подери она никуда не делась? Жар никуда не ушёл. Значит, это не глюк мозга, не сон, не последствия энергетика.

Это реально.

Я опустила рукав, пряча розу. Тонкая ткань кофты почти не скрывала её очертания для меня самой, но со стороны, надеюсь, было просто пятно, не больше. Рука дрожала, но я заставила себя выпрямиться.

Дверь туалета скрипнула, когда я толкнула её плечом.

В коридоре меня уже ждала Кисе . Мой личный громоотвод и источник замечаний обо мне же. Моя лучшая подруга. Она опиралась на стену, скрестив руки на груди, её идеально уложенные волосы блестели в тусклом свете. Чёрная юбка, белая блузка, лёгкий аромат дорогих духов. Как рекламный плакат «идеальная омега».

Глава 2. Скрыть

Мы влетели в аудиторию, запыхавшиеся, с растрёпанными волосами и горящими щеками. Группа девчонок из омежьего комитета уже сидела полукругом на стульях у стены. Все десять, включая Лину, которая стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди и сверля нас взглядом. Её идеально ровные волосы были собраны в строгий хвост, а на запястье поблескивала тонкая метка — скромная, но заметная.

Лина медленно подняла руку и посмотрела на часы.

— Девочки, вы почти опоздали. Ещё две минуты, и мы просто ушли бы без вас.

Её голос был ледяным, каждое слово падало, как капля в тишину. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по спине. Кисе рядом фыркнула, но тихо, чтобы не усугублять ситуацию.

— Извини, Лин, — пробормотала я, стараясь звучать убедительно. — Непредвиденные обстоятельства. Мы не специально.

Лина провела по нам взглядом и видимо вид наших красных лиц хватило, чтобы убедить её. Она медленно выдохнула, всё ещё хмурясь, но гнев в её глазах немного угас.

— Ладно. Но мы это еще обсудим. Пошли.

Она развернулась и вышла первой. Мы все потянулись следом, как стайка утят за уткой-мамой.

Всё это время я была где‑то в своих мыслях. Запястье пульсировало, как живое, каждый шаг отдавался болью вверх по руке. Я то и дело натягивала рукав ниже, морщась.

Как бы скрыть эту чёртову метку?

Но я и так знала, что это не скрыть ничем. И это осознание жгло меня изнутри.

Мы шли около получаса по залитому дневным светом городу. Осень ещё не вступила в свои права. Яркие солнечные лучи грели плечи, дарили последние остатки тепла перед неизбежным холодом.

Улицы были полны народу: студенты с рюкзаками, офисные работники с кофе в руках, случайные прохожие. Кисе шла рядом, надутая, как ребёнок, которому запретили конфеты. Она не понимала, зачем её таскают на проверках, если при малейшем появлении метки она полетит в этот институт раньше всех.

Кисе была из тех омег, кто был доволен своим статусом и отчаянно желал встретить своего альфу. Её родители были альфой и омегой. Идеальная пара, без компромиссов, без чужих генов. Кис не знала как тяжело приходится тем, кто родился в семье в которой считается мерзким иметь ген омеги или альфы.

Я снова потянула рукав ниже, морщась от пульсации метки. Мы наконец подошли к зданию института — серому, массивному, с бесконечными коридорами, пропахшими дезинфекцией и страхом.

В коридоре нас рассадили и выдали талончики. Я оказалась в числе самых последних, как и Кисе, которая не хотела ждать всех остальных.

— Уж лучше я буду самая последняя, — вяло проговорила она, разваливаясь на стуле и вытягивая длинные, стройные ноги, обтянутые чёрными джинсами.

Пробуждённые омеги немного менялись. Становились тоньше, грациознее. Черты лица утончались, бёдра расширялись, чтобы суметь родить крупное потомство для своего альфы. Грудь становилась больше, чтобы была возможность выкормить. Проще говоря, омега — это инкубатор для альфы.

Многие альфы так и считали: омеги нужны, чтобы выполнять функцию родильной машины, а потом они больше ни на что не годны. Удовольствие им доставить может обычная женщина, но, как правило, такие их не выдерживают, и альфы всегда пользуются именно омегами. Ведь удовольствие омега может получить только с альфой. А тех у кого пока нет истинного и им нужно пережить течку и не сойти с ума от жара пусть и не много, но они есть. Подавители сильно губят организм и их выписывают в самых крайних случаях.

Всё время, что провела на жёстком пластиковом стуле, было похоже на пытку. Я тряслась от страха. Пусть это был не первый мой осмотр, и я прекрасно понимала, что будет дальше. Но метка появилась и единственная надежда была на то, что остальных проверят дольше, и Лина уйдёт, оставив нас двоих. И моя метка не станет достоянием общественности.

Девочка передо мной зашла в кабинет и меня затрясло еще сильнее. Кажется вместе со стулом. Я старалась отвлечься кинула взгляд на дверь Клер еще пухленькая и круглая. По ней сразу было понятно, что она ещё не пробуждённая, и метки у неё нет. Она вышла абсолютно спокойная, даже с улыбкой.

Лина неожиданно отклеилась от стены и подошла к Кисе.

— Вы сможете добраться сами? У меня дела в клубе.

Кисе кивнула, показав большой палец и подмигнув.

— Доведу эту девчулю обратно, не переживай. Доберёмся в целости.

Лина в своей обычной манере не обратила внимания на жест ведь она слишком высокомерная для таких мелочей. Кивнула и махнула рукой остальным девочкам, которые кучковались в ожидании. Некоторые были счастливые, некоторые грустные, но все потянулись за ней обратно в институт. Тех, у кого была проверка, освобождали от пар, но вернуться за вещами и разойтись по общежитию всё равно обязывали. Чтобы прийти в себя после процедуры.

Я тяжело выдохнула. Когда пришла моя очередь, встала и чуть не упала. Ноги подкосились от страха.

Зайдя в стерильное помещение, я посмотрела на врача. Мужчина, сидящий за столом и заполняющий бумаги, был точно альфой. Чёрт. В прошлый раз проверяющая была омегой.

— Раздевайся, — сказал он сразу, не отрываясь от бумаг.

Шансов не было. Сейчас он увидит метку, внесёт в базу, и родители вечером… Я даже боялась представить, что меня ждёт. Они не оставят мокрого места от меня.

Мои родители в отличие от родителей Кисе были людьми. Когда в 10‑м классе вскрылась правда, что я омега, дома стоял оглушительный скандал. Отец ругался благим матом, обвиняя мать в измене, сестра и младший брат с тех пор изменили отношение ко мне не в лучшую сторону.

Я стала чужой в этой семье, хотя мы были родными по крови. Отец потащил на ДНК‑тест, и выяснилось, что я действительно дочь, просто во мне есть ген омеги, который проснулся. Врач пытался убедить их, что это счастье иметь дочь‑омегу, но родители ничего хорошего не видели. Идя домой, отец сказал, что не позволит позорить семью связью с каким‑то альфой. Если метка появится, они сорвут или выжгут её прямо на руке.

Глава 3. Встреча

Кисе шла рядом так, будто весь город принадлежал ей. Она умудрялась идти по бордюру, выставив руки в стороны, как канатоходка, и при этом ещё подпрыгивать. Легко, беззаботно, словно у неё внутри не было ни костей, ни страхов, ни чужих ожиданий.

— Ну что ты такая грустная… — протянула она, щурясь от солнца. — Эх… ну да… — закатила глаза театрально, как будто сама себе отвечала. — Не переживай ты так. Пробудишься ещё! Это же ммм… Ну как его там…

Она остановилась, щёлкнула пальцами в воздухе, подбирая слово, и ткнула в меня указательным пальцем, будто я была задачкой на семинаре.

— Позднее пробуждение. Во!

Я промолчала.

Не потому что не хотелось спорить. Нет.. спорить хотелось отчаянно, до дрожи, как будто словами можно было вернуть время назад и вырвать этот день из календаря. Я молчала потому, что язык стал тяжёлым. Потому что на нём будто лежала печать: не говори. Не произноси вслух, иначе это окончательно станет реальностью.

Запястье жгло даже под тканью. Метка пульсировала в такт шагам, и временами боль становилась такой острой, что в голове вспыхивали белые точки. Я ловила себя на том, что иду чуть боком, бережно держу левую руку ближе к телу, как раненый зверь. И не понимала какого черта она болит…

Так не должно было быть. Она болит в случаях когда появляется, когда встречаешь истинного и когда он при смерти. Но черт я его не встретила и боль когда истинный при смерти отличается от боли при появлении. На форумах так писали. Почему моя горит огнем я не знала.

Я не сказала Кисе про метку.

Мне хватило того, что сказал врач.

Он оказался несговорчивым. Не грубым. Хуже. Он был… злым. Уверенным в своей правоте, как будто моя жизнь — это просто пункт инструкции, а он стоит над ней с печатью и правом нажимать «разрешить» или «запретить».

«Скрывать факт наличия метки — это лишать какого-то счастливчика шанса на полноценную семью».

Счастливчика.

Я чуть не засмеялась тогда. Не от веселья, а от того тонкого, истеричного ощущения, когда внутри всё рвётся, но наружу нельзя. Потому что если сорвёшься, тебя размажут. В кабинете пахло хлоркой и чем-то металлическим, и мне казалось, что этот запах впитывается в кожу.

«Вы просто глупая девчушка, которая не понимает своего счастья обрести истинного».

Ага. Как же.

С моим везением «истинный» мог оказаться кем угодно, кроме нормального человека. И чем сильнее я пыталась удержаться за мысль «это может быть хорошо», тем больше она рассыпалась, как сухая бумага в воде.

Мы дошли до института, уже ближе к вечеру. Солнце стало ниже, а свет словно гуще, теплее. Д пытался обмануть нас. Вот, мол, всё спокойно, всё нормально, всё по-прежнему. Но мир уже сдвинулся. Я чувствовала это, как чувствуют трещину в фундаменте, стоя на ровном полу.

Я подняла сумку с учебниками и закинула её на плечо. Ремень болезненно врезался в ключицу и в этот момент телефон в кармане завибрировал.

Сначала тихо. Потом ещё раз. Настойчивее.

По спине прошёл холод. Не мурашки. А именно холод, как будто кто-то коснулся позвоночника ледяными пальцами. Пальцы похолодели и покрылись ледяным потом предчувствия. В аудитории вдруг стало темнее и точка опоры сдвинулась до пульсации в руке. Я сглотнула и поморщилась от сухости во рту.

Только бы не родители.

Я даже не осознала, что молюсь. Это было чем-то автоматическим, древним, почти животным: просьба в темноту. Но темнота, как всегда, не отвечала взаимностью.

На экране высветилось: мама.

Я нажала принять. Постаралась, чтобы голос звучал нормально.

— П-привет мам? Что случилось?..

И вместо «привет» я услышала отцовский голос.

Он даже не поздоровался. Он никогда не тратил слова на то, что считал ненужным. На ненужную дочь которую при наличии дома который нам выдало государство в качестве поддержки семьи в которой растет омега —выселили в общежитие. Что бы на глаза не попадалась и не портила всей семье настроение…

— Быстро домой. Я даю тебе полчаса, чтобы ты со своего общежития доехала до дома.

Связь оборвалась.

Вместе с ударами сердца о ребра.

Я стояла, глядя на потухший экран, и какое-то мгновение просто не могла вдохнуть. Воздух в груди превратился в густую кашу из стекла и грязи. Чтобы вдохнуть, нужно было протолкнуть её внутрь силой.

Колени стали ватными, ладони вспотели, пальцы онемели, словно кровь решила уйти куда-то поглубже, спрятаться. И мне хотелось крикнуть: можно я с тобой?!

Значит, он уже знает.

Значит, база уже отметила меня.

Значит, всё.

Я медленно убрала телефон обратно. Руки дрожали так, что я чуть не уронила его. Хотелось сесть прямо тут, на холодный пол, и просто закрыть лицо руками, как ребёнок. Но я не могла. Я никогда не могла себе позволить быть ребёнком.

Я повернулась и взглянула на дверь залитую солнечным светом.

Кисе стояла рядом и солнце в волосах, в глазах, в улыбке. Она была счастливая, обычная, живая. И от этого становилось ещё хуже, потому что между нами пролегала такая чёткая граница. Я подошла и обняла её.

Не знаю зачем.

Возможно, потому что в этот момент мне нужно было хотя бы что-то тёплое и человеческое. Возможно, потому что голова уже начала рисовать картинки, от которых подступала тошнота: отец, его руки, его голос, его «порядок», его «ты позоришь семью». Возможно, потому что мне казалось, что мы можем больше никогда не увидеться. Но отец не захочет терять государственную жилплощадь.

Опека надо мной принадлежала моей семье. Государственная защита как смешная бумажка, если дома у тебя не семья, а режим.

— Пошли в комнату? — осторожно спросила Кисе, подняв бровь. Я выдохнула и качнула головой отрицательно. Её голос стал тише, внимательнее. — Ты что, не пойдёшь в общагу?

Я выдавила улыбку. Она получилась кривой, как трещина.

— Нет… — тихо сказала я. — Мне нужно заехать домой.

Глава 4. Трепет

Я замерла, оглушённая. Время словно остановилось и пылинки, поднятые его агрессивным торможением, повисли в воздухе. Казалось, даже солнце застыло над крышей, а сердце в груди ударило один раз, протяжно, как набат. И затихло.

Все вокруг затихло.

Мне не верилось. Не верилось, что я не ослышалась, что эти слова действительно сорвались с его губ. Я приехал за своей истинной.

Это просто не могло быть правдой. Это нереально быстро. Невозможно. Какого же статуса был этот альфа, раз информация поступила к нему настолько быстро. Не прошло ведь и пары часов с проверки, а альфа был уже тут. Учитывая, насколько большая база у государства эта информация должна была обрабатываться еще пару дней. Как минимум. Но он уже тут. И это понимание делало всю ситуацию

Пространство сузилось до этой фразы, до его голоса. Низкого, уверенного баритона с легкой хрипотцой. Запястье вспыхнуло под рукавом, будто роза внутри отреагировала на зов, наливаясь свежей, ядовитой кровью.

Я почувствовала её. Связь. Тонкую и липкую, как паутина, протянувшуюся от моей кожи к его. Она дёргалась, живая, требуя внимания. Сознание повернулось на сто восемьдесят градусов.

Она болела потому, что мы столкнулись утром. Неужели судьба так разыграла со мной именно такие карты? истинные ищут друг друга годами ведь многие могут быть и в другой стране. И самое печальное для омеги, это когда твой истинный из нижнего города. Того, что за стеной. Там вообще участь для омег печальная и далеко не завидная…

Оборачиваюсь на отца. Его лицо наливается кровью, становится бордовым, жилы на шее вздуваются, как канаты. Он не дышит. Гнев переполняет его целиком, выталкивая воздух из лёгких. Губы дрожат, кулаки сжимаются, но в глазах зияет не только ярость. Там мелькает страх, тонкий и острый, как осколок стекла. Конечно он боится. Боится остатся на улице и лишится дома который ему выдало государство за меня.

— Что за спектакль вы тут разыгрываете, а? Какая к чёрту истинная?! — орёт он, спускаясь по ступенькам крыльца. Шаги тяжёлые, неровные, он приближается ко мне, выставив себя щитом. Я неосознанно отступаю от него. Пара шагов назад, растаптывая мамины любимые ползучие цветы. Конверсы вменяются в мягкую землю, лепестки хрустят под подошвами, выпуская слабый, сладковатый запах. Который кажется сейчас чересчур тошнотворным.

Альфа молчит. Закатывает глаза. Медленно, с ленивой брезгливостью. Достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет. Щелчок зажигалки, вспышка пламени. Он прикуривает, щурясь от заходящего солнца, выдыхает дым длинной струёй. И от этого движения цвет его глаз меняется. Становится металлическим. Стальным. Как лезвие, вынутое из ледяной воды. Меня пробивает холодный пот: капли стекают по спине, впитываясь в ткань кофты.

— Ты Юна? — спрашивает он на выдохе, дым оседает вокруг него, как туман над болотом.

— Я… — голос срывается, тонкий и чужой. Я сжимаю сумку так, что ремень врезается в ладони, ногти впились в кожу. Руки дрожат, предательски, неостановимо.

Мне не нравится то, что происходит. Не нравится, как он смотрит. За годы жизни на меня смотрели по-разному: с жалостью, с насмешкой, с равнодушием. Но такой взгляд… Он оглушает пустотой. Глубокой, бездонной, как колодец, в который падаешь и не знаешь, есть ли дно. А на самом её изломе мерцает что-то тёмное, неуловимое, от чего инстинкты воют: беги.

Интуиция ревет, что это сулит ничего хорошего. От этого взгляда хочется забиться под камень, свернуться клубком и не высовываться, пока мир не станет безопасным. Этот мужчина не безопасен. Точно нет.

В то, что он опасен, я верила сразу. По нему это было видно.

Его силуэт просто огромный. Гора из мускулов и сдержанной ярости. Плечи широкие, способные раздавить машину одним ударом, рост такой, что он точно заходя в наш дом будет подгибать голову, не меньше двух метров...

Платиновые волосы зачёсаны назад, открывая лицо с острыми скулами, тонким шрамом через бровь и глазами, горящими льдом и сталью. По шее и груди, выглядывая из-под расстёгнутой рубашки, ползут чёрные татуировки. Сплетения линий, как карты завоёванных империй, шепчущие о крови, власти и раздавленных врагах. Рубашка облегает торс второй кожей, подчёркивая каждый изгиб его силы.

За спиной чёрный спорткар. На деньги которые он стоил можно было бы купить весь квартал с его трещинами в асфальте, нищетой и крысами в подвалах. И подозреваю, что там и на людей бы хватило. Деньги, пропитанные опасностью. Богатство, от которого пахнет смертью.

Даже я, ещё не пробуждённая омега, дрожу внутри каждой клеткой. Чую его сущность. Он один из самых сильных альф, которых я видела. От его запаха воздух густеет феромонами доминации. Табак, древесина, что-то металлическое и тяжёлое, давящее на лёгкие. Колени слабеют, инстинкты вопят о подчинении, о том, чтобы упасть ниц и молить о пощаде. Но разум цепляется за остатки гордости: не смей.

— Юна находится под опекой семьи! — отец не подходит ближе, заливается потом, но орёт отчаянно, словно хочет выманить соседей, чтобы кто-то встал на его сторону. — Она непробуждённая, и никто не имел права сообщать тебе информацию! Пшел вон отсюда!

Альфа прищуривается. Отталкивается от капота машины. Его движение плавное, но тяжёлое, как у пантеры перед прыжком. Он лениво подходит к отцу. Тот отступает, спотыкаясь о бордюр.

— Закрой рот, человек, — голос альфы режет воздух, как клинок. Холодный, без эмоций, но с такой силой, что у меня мурашки бегут по рукам. — С момента, как метка проступает на теле омеги, она принадлежит только своему альфе.

Отец останавливается. Его грудь вздымается, лицо искажено смесью ярости и ужаса. Он открывает рот, но слова тонут в новом выдохе дыма. Альфа не смотрит на него — взгляд снова на мне, впивается стальными иглами, заставляя кожу гореть.

— Метка, — повторяет он, и в голосе сквозит не радость, не триумф. Гнев. Чистый, кипящий под ледяной коркой. — Покажи.

Глава 5. Тьма

Я замерла, едва дверца захлопнулась. Салон машины был огромным, кожаным, пах дорогим табаком и чем-то металлическим. И мне оставалось надеяться, что это не запах крови. Иначе все это станет еще больше похоже на фильм ужасов.

Климат-контроль гудел, но воздух, похоже, был выключен специально. Ведь мне чертовски его не хватало. Но хуже всего был холод. Настолько сильный и пронизывающий, что проходил сквозь кости и оседал в легких льдистыми кристаллами.

Я забилась в угол сиденья, зажала ладони между коленями, пытаясь сделать себя меньше. Тоньше. Невидимой. Я мало походила на приборную панель, скорее была не удачным дизайнерским решением ну или рисунком на обивке салона.

Он сел за руль одним движением. Плавким, властным, как король, занял трон. Рука на руле, второй рукой из пачки, лежащей в подстаканнике, он достал сигарету, зажигая, просто держал между пальцами. Пепел с искрами вылетал в открытое окно. Он выглядел так, как будто был рождён в чёрном костюме и серебристом дыме.

Машина рванула с места.

От рывка я ударилась локтем о стекло, прикусила язык. Но ничего не сказала нутром чувствуя, что лучше спросить о более важных вещах, чем упрекать его в плохом вождении.

— Куда ты везешь меня? — спросила я дрожащим голосом, понимая, что вопрос может быть мне же в убыток. Но молчать было невозможно. Неизвестность грызла изнутри, как крыса грызет стены дома.

Он не посмотрел на меня. Не удостоил даже боковым взглядом. Просто ответил на выдохе:

— Мы едем в институт.

Руль резко дёрнулся в его руках, машина вилась между полосами, словно живая. Я вцепилась в ремень безопасности.

— Зачем? — спросила я.

— Увидишь.

Конец разговора. Для него он уже закончился, прежде чем начался. Я была просто помехой в его машине, лишней переменной в его расчёте. Он включил музыку. Что-то тяжелое, инструментальное, что-то из мира, где живут люди, готовые убивать ради идеи.

Дальше была только тишина и гул мотора.

Холод становился все невыносимее. И я не понимала, делает ли он это специально или все же нет у него плана довести меня до больницы. Омеги созданы природой как противоположность альфам. Мы мерзлячки, наша температура тела сильно отличается от их. Она гораздо ниже. Альфы наоборот очень горячие, их температура очень высокая и они даже зимой в простой кофте не мерзнут.

Природа вмешалась в наши тела, сделав их взаимодополняющими. Рядом с альфой омега должна согреваться, впитывать его тепло, как цветок впивается в солнце. Греть омегу очень интимный процесс и тела альф с эти хорошо справлялись. Вот только природа не учла, что сердца альф часто остаются холоднее льда и их не согреть теплыми руками.

Дрожь проходила по мне волнами. От холода или от страха, уже было невозможно понять. Запястье под рукавом снова заныло, роза пульсировала в такт моему сердцебиению не оставляя мне и секунды на нормальный вдох. Я надеялась, что это игры моего воображения и не реально.

Старалась дышать ровно.

Город проплывал мимо окна. Огни размазывались в полосы, люди превращались в силуэты, здания взлетали вверх и падали назад. Он ехал быстро. Очень быстро. Как будто убегал от чего-то или гнался за кем-то. Но его лицо было неподвижно, как высеченная из льда маска.

Институт появился, когда уже совсем стемнело. Сумерки, граница между днём и ночью, когда всё становится неопределённым и опасным. Я выбралась из машины на дрожащих ногах. После ледяного салона мне казалось, что на улице душно и безумно жарко не смотря на то, что это было далеко не так. Контраст с ледяной машиной был такой резкий, что голова закружилась. Или это была психосоматика переохлаждения.

В парке возле здания гуляли парочки. Омеги с альфами и простые люди. Они держались за руки и выглядели такими счастливыми.Но стоило им увидеть Деза как они замирали и улыбки сползли с лиц. Некоторые тыкали пальцами, шептались, проговаривая его имя, как нечто ужасное.

Я опустила глаза, уставившись на плитку под ногами. Квадратики, ровные, как решётка. Сквозь щели вырывалась трава. Упрямая, живая, не желающая подчиняться асфальту. Она стремилась к солнцу несмотря на трудности которые ей предстоит пройти в желании согреть свои лепестки.

Может, и мне получится вырваться, когда приходит время?

Он вошёл в здание, не придержав мне дверь. Я этого и не ожидала. Спешно протиснулась следом, ловя уходящие звуки его шагов.

Коридор был узким, и его спина занимала почти всё пространство. Огромная, широкая, как стена. Он шёл уверенно, зная каждый поворот, каждый угол. Я отстаивала с каждым его шагом. Один его шаг был как два или три моих, может быть, четыре. Длинные ноги, мощное тело, длинная жизнь, полная всего, чего я никогда не буду иметь.

Он не проверял, иду ли я за ним. Знал, что не убегу.

Кабинет был просторным, но наполненным людьми. Множеством людей. Врачей, медсестёр, ассистентов. И все они были бледны.

На всех лицах — страх, прилипший, как грязь.

Я вспомнила слова Кисе, произнесённые этим утром.

Он же из клана Деза.

Наследник. Будущий глава одного из самых влиятельных кланов в городе. Может быть, даже в стране. Тот, чья улыбка стоит денег, чей гнев — смерти.

Ситуация превратилась из просто ужасной в просто невыносимую.

— Господин Каин, мы ждали вас и невероятно счастливы! — затараторил главврач, белый, как полотно, с потными ладонями.

Каин даже не замедлил шаг.

— Оставь свои приторные речи для шлюх в борделе, где ты каждую среду трёшься, — его голос был ледяным, без эмоций, просто констатация факта, — и приступай со своими шестёрками к делу. Проверь это.

Он схватил меня за руку. Не нежно. Властно. Как человек берёт вещь, которая ему принадлежит. Рукав натянулся вверх, обнажая розу. Её алый бутон горел под люминесцентным светом, как живой огонь. Он бросил взгляд на нее и, кажется, даже воздух начал дрожать от ярости исходившей от него. Если бы взглядом можно было поджигать предметы, то я бы уже горела в адском пламени.

Глава 6. Шоколад

Дверь комнаты хлопнула за спиной, и я чуть не рухнула внутрь. Ноги подкосились от холода, который въелся в кости, как кислота. Всё тело мелко дрожало, кожа покалывала иголками, будто кто-то тыкал в неё тупыми булавками.

Воздух в коридоре общежития был тёплым, душным, пропитанным запахом чужих ужинов, но он не спасал. Я продрогла до мозга, промокла под мелким дождём, который зарядил, пока я шла через полгорода.

— Боже мой, да ты вся ледяная! Скорее, заходи!

Кисе выскочила из-за двери, как вихрь. Её пальцы сомкнулись на моём запястье, и она затащила меня внутрь с такой силой, что я споткнулась о порог. Комната пахла шоколадом. Сладко, уютно.

Она сорвала одеяло со своей кровати и набросила на меня, закутывая, как младенца. Я попыталась отстраниться, чувствуя, что я ужасно грязная еще и мокрая.

— Кис, я же в уличном... Одежда пыльная...

Она казалось, даже не слушает, что я ей говорю. Схватила мои окоченевшие руки и впихнула в них кружку. Горячую. С остатками шоколада.

— Это всего лишь пододеяльник. Забей, поменяю, что с ним будет.

Махнула рукой, небрежно, как будто одеяло ничего не стоило, и метнулась к холодильнику. Достала молоко, пачку какао. Я отхлебнула из кружки и зажмурилась от удовольствия. Жидкость обожгла язык, растеклась по горлу огнём, и только тогда я осознала, насколько замёрзла. Она проникала внутрь, медленно размораживая лёгкие, сердце, мысли.

Плотнее запахнулась в одеяло, чувствуя, как тепло начинает бороться с холодом.

Пальцы всё ещё не слушались, но кружка грела ладони. Я промерзла жутко. Не только от ночи, но и от того придурка на дороге, который окатил меня водой из лужи, несясь на полной скорости.

А всё из-за Каина Деза. Пока я бегала в туалет в институте, он просто взял и уехал. Бросил меня ночью в центре, без единого слова. Медсестра, бледная, как призрак, передала: «Господин Деза велел сказать — у него срочные дела. Можете ехать в общежитие».

Шок прошёл волной от макушки до пят. Сумка осталась в его машине. Кошелёк, конспекты, всё. Телефон разрядился, на улице холод, автобусы не ходят. Я шла пешком, два часа, под мелким дождём, с пустотой в карманах и гудящей головой.

Почему? Как можно так поступить? Он же... истинный. Альфа. Разве не должен был... охранять? Защищать? Или для него я шутка? Если бросил меня вот так, может вообще больше ко мне не подойдет. Понимание того, что у нас с ним ни черта нормального не выйдет было четким в моем сознании. Мы не поладим и не найдем нормальный контакт с таким его отношением ко мне. Как к вещи.

Кисе вернулась с новой кружкой. Полной, с плавающими маршмеллоу. Села напротив на стул, в своей пижаме с пандами. Я подарила её на день рождения полгода назад. Дешёвая ткань обросла катышками, швы растянулись, но она упорно её носила. Я знала, что у нее есть дорогие пижамы, которые она покупала до моего подарка и искренне не понимала, почему не выкинет эту? Она свое уже явно пережила. Пижама-пенсионерка.

Она подтянула колени к груди и положила подбородок на колени, уставившись на меня. Я с сомнением посмотрела на хлипкий стул и её неустойчивую позу, думая о том, что, когда-нибудь она упадет если продолжит так сидеть.

В мою голову сейчас лезло все, что могло перекрыть мысли о том, что произошло. А еще мне было интересно. Очень. Есть ли конкурс на самую ужасную встречу с истинным? Я ужасно хочу получить награду и озолотится. Ведь на все сто процентов уверена, что ужаснее просто не придумаешь. Он точно придурок.

— Ну что, как там дела у родителей дома?

Я отхлебнула слишком много, шоколад обжёг горло, и я закашлялась, давясь сладостью. Ложь вырвалась такая же сладкая в данной ситуации. Аж сахар на зубах захрустел.

— Да нормально... Сумку забыла у них, так торопилась в общагу.

Она прищурилась. Взгляд острый, как скальпель. Я отвела глаза, уставившись в кружку. Ненавижу врать. Особенно ей. Но правда? Что сказать?

Меня забрал мафиози-наследник, проверил метку, как подделку, и бросил на улице, как мусор?

Она бы не поверила. Или поверила бы — и тогда побежала бы спасать. И дорогая машина наследника клана Деза была бы украшена банкой краски. Кис была слишком порывистой во всем, что касалось истинности. Не выносила неуважения и считала, что истинность — это дар любви. По-детски наивно если учитывать статистику и отношение общества к нам. Даже не смотря на поддержку государства, которое очень поощряло рождение омег и всячески стимулировало рождаемость в истинных парах всякими поддержками в виде домов и машин. Но спасать меня не надо. Сама себя спасу. Как-нибудь.

Я знаю, как дорого потом обходится чужая доброта. Ничего в этой жизни не дается бесплатно. А у меня на некоторые услуги просто нет средств.

Кисе не стала давить. Просто кивнула, взяла мою пустую кружку и поставила на стол. В комнате повисла тишина. Не тяжёлая, а уютная, как одеяло на плечах. За окном шумел дождь, стучал по подоконнику. Маршмеллоу таяли в шоколаде на дне, становясь липкими, белыми островками-кляксами. Я смотрела на них и думала, сколько не старайся пить шоколад, они в рот не попадают и сладость остается на дне вместе с легкой горечью какао.

Утром я обошла академию трижды. Коридоры, аудитории, парковку. Его машины нет. Может, приехал на другой? Но надежда угасала с каждым шагом. Мне повезло еще, что пар не было тех на которых мне нужны конспекты. Но они будут завтра и мне нужно подготовится. А я не могу, потому что сумка то у него. И если конспекты можно переписать… То сумки новой у меня нет, и её покупка точно не входит в мои планы. Новую не потяну. Придётся брать подработку. Ещё одну.

Я скрепя сердцем и зубами позвонила в бар. Этот вариант был единственным возможным и самым нежелательным для меня. Я уже пробовала найти еще одну подработку месяц назад. Но все упиралось в один нюанс.

Пары в свободные от второй подработки дни были с десяти утра и утро мне не подходило, не было мест на подработки по утрам. Пары заканчивались в семь вечера, и я уже просто в другие места не успевала физически. Только этот бар. Ужасный вариант. Единственный возможный.

Глава 7. Принадлежишь

— Ваш заказ. Простите за ожидание.​

Я старалась мило улыбаться, хотя у меня уже сводило челюсти. Не от улыбки, а от злости, которая за эти часы стала вязкой, тягучей, как плохо размешанный сироп. Я не знала на что подписывалась когда сюда шла.

В зале пахло жареным мясом, дорогим алкоголем и чужой самоуверенностью. Этим особым запахом людей, которым никто никогда не говорил «нет». И всё это впитывалось в меня, липло к коже, к форме горничной, к волосам, к мыслям, как табачный дым: вроде не трогаешь, только рядом постоял, а потом пахнешь им сутки.​

Как оказалось, у них не хватало ещё двух официантов, и я вместе с Эдан уже три с половиной часа носилась от столика к столику, как заведённая. Она была бодрячком в отличии от меня. Но она пару лет тут работала и сказала мне, что у них никогда не хватало рук. Текучка, чтоб её.

Глаза щипало от усталости и от яркого света, который не давал спрятаться ни в одном углу, будто зал был специально построен так, чтобы тебя было видно всегда. В основном тут были альфы.

Несколько мужчин-людей. Но и те держались так, будто просто временно играют не ту роль и завтра всё равно станут хозяевами мира.​

— Ну наконец-то, — протянул один, даже не глядя на еду. Он смотрел на меня. Не на поднос, не на чек. На меня. Оценивающе. Сверху вниз, словно я была частью сервиса, включённого в стоимость блюда.​

Я проглотила ответ, который хотел вырваться наружу. Было много ответов. Целый хор. Но я научилась ещё дома: если тебе нечего есть, то, рот лучше держать закрытым. И вот сейчас, когда ноги гудели, как провода под током, когда в груди всё дрожало от накопленного, я снова делала то, что умею лучше всего. Улыбалась и молчала.​

Мы с Эдан пронеслись до закрытия. В какой-то момент я перестала понимать, сколько прошло времени. Минуты смешались в одну длинную полосу, как огни на ночной трассе.

Я ловила себя на том, что двигаюсь на автомате. Тело работало, как механизм, а внутри, где должен быть человек, сидела я и смотрела на это со стороны, будто мне дали чужую жизнь на примерку.​ Так себе наряд если честно.

Хозяин рассчитался быстро, цепко, не теряя времени на слова. Только заставил меня пообещать, что я выйду через день, и, к моему удивлению, положил немного больше, чем мы договаривались. Не из доброты ясное дело. Скорее из отчаяния. Им реально не хватало людей, а отчаяние всегда платит чуть щедрее.​ Что бы хватило на проезд до дома. Но деньги не лишние, особенно сейчас.

— И… когда будешь уходить — захвати пакет с мусором и вынеси к мусорке на заднем дворе, — бросил он уже вдогонку.​

Я пожала плечами. Пакет так пакет. После всего, что я сегодня услышала и стерпела, мешок с мусором казался даже чем-то честным. Мусор хотя бы не улыбается, когда на тебя смотрят, как на мясо.​ На омег всегда так смотрели. Словно ожидали, что мы упадем ниц перед великими и всемогущими альфами в надежде на их благосклонность. Правда, были и такие.

Если быть честной даже с самой собой не только альфы мнили себя хозяевами мира. В моей собственной семье тоже царит подобная атмосфера. Отец и младший брат даже тарелки за собой помыть не в состоянии. Когда я еще жила в семье то мы с мамой и сестрой делили обязанности поровну. Я не была этим довольна, но мы делали все вместе и между нами были теплые семейные отношения.Мне тогда было комфортно и я наивно думала, что семья меня любит.

Но как оказалось любви порой недостаточно. Как только ген омеги пробудился и я начала меняться то все обязанности легли на меня. Я буквально делала все. От готовки до стирки. Мать и сестра перестали мыть за собой посуду и даже заправлять кровать. Ведь я омега и мне нужно готовится быть женой многодетного семейства. А значит должна успевать все.

Но я с трудом представляла себе мать семейства которой еще и в школу нужно успевать и уроки делать. А обязанности росли. Семья.

За год я забыла значение этого слова. Эти люди мало напоминали настоящую семью.Но только для меня. У них же наоборот отношения стали гораздо лучше. Они ведь проводили друг с другом больше времени и поводов для разногласий у них не осталось теперь. Разве что была одна крупная ссора. Между сестрой и родителями.

Когда государство выдало нам домик в нем оказалось три спальни на втором этаже и родители заняли одну, вторую брат и одна должна была достаться нам с сестрой. Но та устроила истерику. Она рыдала так громко, что она боится заразится и стать омегой . Боится стать отбросом общества. Все данные государство не раскрывало и неизвестно можно ли стать омегой.

Это была истерика с битьем посуды и слезами и итогом истерики стало мое проживание на кухне. Я надеялась, что мне позволят жить в гостинной но там диван был новый. И мать до истерики боялась, что у меня начнется течка и я его запачкаю.

Люди которых я считала семьей плевали на меня. Хотя бы потому, что я даже ночью не могла поспать нормально. Брат повадился съедать всю еду ночью. все, что было приготовлено для завтрака он съедал. И спирал на меня.

Я пошла через кухню. Туда, где воздух был горячее, а люди злее. На выходе меня перехватила женщина-повар. Невысокая, плотная, с руками, которые могли бы переломить нож пополам, если он вздумает ей перечить. Я сразу начала прикидывать, смогу ли я убежать быстрее летящего в спину топорика для мяса. Она посмотрела на меня так, будто уже всё поняла без слов.

— Ты ела? — спросила она, и это «ела» прозвучало как обвинение.​

Я открыла рот, чтобы сказать «потом», но она уже ругалась. Не громко. Плотным шёпотом, от которого становилось стыдно, как будто тебя поймали на воровстве. И ведь я не ела, а меня уже подозревали. Но моему удивлению не было предела, когда она сунула мне в руки несколько бутербродов, завернутых в фольгу, так резко, что я едва их удержала.​

— Возьми. И не спорь. Ты не пришла вовремя поесть, Эдан паршивка дважды забегала перехватить бутерброд с чаем, а ты чего? Особого приглашения ждешь?

Я растерялась. Растерялась так сильно. Можно ли взять. Можно ли. Можно ли мне вообще что-то можно. Но она уже смотрела строго.

Глава 8. Предупреждение

Из вязкого, липкого забытья меня вырвал настойчивый, гулкий стук. Звук, чужеродный для утренней тишины общежития, бился о перепонки, заставляя морщиться. Я с трудом разлепила веки, чувствуя, как песок под ними царапает глазные яблоки. Тело ломило, словно меня всю ночь били палками. Последствия вчерашнего стресса и встречи с ним.

Я плотнее закуталась в одеяло, прячась от сквозняка из приоткрытого окна, и одним глазом проследила за Кисе. Она, сонная, в одной растянутой майке, поплелась к двери, бормоча проклятия на головы всех, кто смеет будить приличных омег в такую рань.

— Кого там черти принесли... Если Клэр опять за феном пришла…— прошипела она, дергая ручку.

Дверь распахнулась.

Секунда тишины.

А потом Кисе взвизгнула так, что у меня заложило уши. Это был не крик, а ультразвуковая сирена. В панике, не осознавая, что делает, она с размаху захлопнула дверь.

Раздался глухой, влажный удар. И сдавленный, полный боли стон с той стороны.

— Твою мать... — выдохнул кто-то в коридоре.

Кисе замерла, прижавшись спиной к дереву двери, её глаза стали размером с блюдца. Грудь ходила ходуном.

— Там... — просипела она, тыча пальцем себе за спину. — Там мужик! В общаге! Мужик!

Мне стало бы смешно от её вида. Растрепанная, перепуганная, похожая на взъерошенного воробья. Если бы не стон за дверью. Реальность происходящего дошла до меня, как удар тока.

Я подскочила с кровати, путаясь в одеяле. Быстро натянула первую попавшуюся толстовку, впрыгнула в спортивные штаны, пока Кисе в истерике металась по комнате, пытаясь найти то ли халат, то ли оружие.

— Успокойся! — шикнула я на неё и, глубоко вдохнув, приоткрыла дверь.

В коридоре стоял парень в форме курьерской службы. Одной рукой он держал фирменный белый пакет, а второй зажимал нос, из которого сочилась кровь, капая на серый бетон пола.

— Господи... — выдохнула я, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Здравствуйте... Вы простите её, пожалуйста. Она просто... не ожидала. Это женское общежитие, сюда мужчин обычно не пускают...

Парень поднял на меня глаза, полные вселенской скорби, и закатил их, доставая из кармана платок.

— Да уж заметил, — прогнусавил он, вытирая кровь. — Бешеные вы тут какие-то. Мне нужна Юна Фиоре.

Сердце пропустило удар. Холод пробежал по спине, мгновенно вытесняя сонливость.

— Это я, — мой голос дрогнул. — А что это?

Он пожал плечами, всем видом показывая, как ему хочется поскорее убраться из этого дурдома.

— Я всего лишь доставщик. Мне сказано передать лично в руки.

Он сунул мне тяжелый, плотный пакет с логотипом дорогого бутика, который я видела только в журналах. Затем скинул с плеча рюкзак, достал планшет и ткнул стилусом в экран.

— Распишитесь. И всего хорошего. Надеюсь, больше сюда не приеду.

Я нацарапала дрожащей рукой подпись. Он буквально вырвал планшет у меня из пальцев, развернулся и быстрым шагом направился к лестнице, даже не оглянувшись.

Я осталась стоять в дверях, сжимая в руках пакет, который казался подозрительно тяжелым. Кисе уже выглядывала из-за моего плеча, её любопытство победило страх.

— Что там? — прошептала она, вытягивая шею.

Я медленно вернулась в комнату, положила ношу на кровать. Плотная бумага хрустнула. Внутри лежал черный шелковый мешочек с серебристыми завязками. Дорогой. Безумно дорогой. От него пахло кожей и чем-то неуловимо мужским, подавляющим.

— О господи, это же... — начала Кисе, но осеклась, когда я развязала шнурок.

Я достала содержимое.

Сумка.

Черная, матовая кожа, идеальные швы, фурнитура, которая выглядела как ювелирное украшение. Она была маленькой, совершенно не практичной. В такую поместится разве что телефон и помада. Вещь не для жизни. Вещь для статуса.

Из пакета на кровать выпорхнула небольшая карточка из плотной бумаги. Я подняла её, чувствуя, как пальцы леденеют.

На ней размашистым, острым почерком было выведено всего несколько слов:

«Взамен той, что я выкинул».

Воздух выбило из легких.

Смысл слов дошел до меня с задержкой в секунду. Видимо, я была сильно сонная. Но потом внутри взорвалась бомба. Гнев был горячий, ослепляющий, яростный. Он затопил сознание. Он не извинялся. Он просто ставил перед фактом. Для него моя старая сумка, моя жизнь, мои вещи… Просто мусор, который можно выкинуть и заменить дорогой игрушкой.

— Он выкинул мою сумку... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Этот ублюдок выкинул мою сумку…

Я с силой швырнула дорогую вещь обратно в пакет, словно она была ядовитой змеей.

— Юна! — Кисе схватила меня за руку, её глаза сияли так ярко, что могли осветить комнату без лампочки. — Ты почему не сказала, что у тебя появился парень? У него потрясающий вкус. Это же... это же произведение искусства!

Она, забыв про свой недавний испуг, благоговейно коснулась кожи сумки.

— Ты хоть понимаешь? — затараторила она. — Это лимитированная коллекция! Боже мой, она вышла всего неделю назад! Её нигде не достать, запись на полгода вперед! А у тебя она уже есть!

В её голосе звучал неподдельный восторг. Кисе была той еще модницей, она могла определить бренд по одному звуку молнии. Для неё эта сумка была произведением искуства.. Для меня это был плевок в душу. Неуважение.

— Как ты думаешь, сколько она стоит? — тихо спросила я, стараясь подавить дрожь в голосе. В голове уже заработал калькулятор.

Продать. Избавиться. Получить деньги. Купить нормальную сумку, продукты, отложить на черный день. С такой вещью ходить по нашему району все равно что подписать себе смертный приговор. Меня ограбят в первой же подворотне просто за логотип. И еще деньги затребуют, ведь если у тебя есть деньги на такую сумку, то и наличка есть.

Кисе закатила глаза, прижимая сумку к груди, как младенца.

— Она стоит как почка, Юна! Очень дорого! Ты должна дать мне её поносить, ну пожалуйста! Хотя бы разочек! Ну для фоточки!

Иллюстрация