Красивый. Грешный. Безжалостный

Пролог

Тишину в комнате для свиданий былого вида разрезал резкий, как лезвие, голос.
— Юна, вы слышите меня?

Я вздрогнула так, что кожа покрылась мурашками. Сердце, замерло на мгновение, сорвалось в бешеную, хаотичную гонку, отдаваясь глухим стуком в висках. Мир уплывал, и я судорожно вцепилась взглядом в лицо адвоката, пытаясь зацепиться за что-то реальное. За его дорогой галстук, за жирную точку поры на его носу. Во что угодно.

— Простите, Фабио. Продолжайте.

Мой собственный голос прозвучал чужим, прокуренным и надтреснутым. Казалось, еще секунда и он сорвется в истеричный смех или в немое рыдание. Я сглотнула комок, застрявший в горле.

— Так вот, — он откашлялся, перекладывая бумаги, и каждый шорох был похож на скрежет наждака по моим нервам. — Я считаю, что чистосердечное признание скостит вам срок лет на десять. И вы сможете выйти на свободу лет так через пятнадцать… Может, двадцать.

Двадцать лет.

Мой мозг отказался переваривать эту цифру. Это не срок. Это жизнь. Вернее, ее полное и безоговорочное отсутствие. Моя жизнь заканчивалась в тот момент, когда должна была только начаться. Внутри все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.

— Но я сказала честно. Я не врала насчет метки, — прошептала я, чувствуя, как дрожь от спины переходит к пальцам. Я сжала их в кулаки, чтобы скрыть предательскую тряску. — Это будет не чистосердечное, а ложь.

Фабио вздохнул так, словно я была его безнадежно тупым, упрямым ребенком, в сотый раз наступающим на одни и те же грабли. Его снисходительность жгла больнее пощечины.

— Да какая разница?! — он хлопнул ладонью по столу, и я снова вздрогнула, не в силах это контролировать. Мое тело предательски реагировало на каждый звук, выдавая внутреннюю панику, которую я так старалась скрыть. — Почему вы так упорно пытаетесь уверить всех и себя, что ваша метка не подделка? Три экспертизы! Три! Показали, что это просто татуировка. Ваш жених в ярости, и не дай бог ему добраться до вас, пока вы здесь, без защиты! Вы хоть понимаете, что он с вами сделает?

Понимала ли я?

О да, я прекрасно понимала. Мое тело понимало это лучше разума. По спине побежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось в тугой, болезненный комок, от которого тошнило. Это чудовище не просто размажет меня по стене.

Он сделает это медленно, с наслаждением, получая удовольствие от каждого моего вздоха, от каждого хруста костей. Он всегда считал, что такое ничтожество, как я, не достойно пятнать честь его великого клана. В день, когда появилась метка, его лицо не выражало ничего, кроме леденящей душу ярости и чистого, неподдельного отвращения. Он смотрел на меня, как на что-то, что неприятно раздавить ботинком.

А мои родители… они почти прыгали от счастья. Их глаза сияли не мной, не моим будущим, а теми перспективами, что открывались для них. Союз с кланом Деза! Их не волновало, что творилось у меня внутри. Что я чувствовала, находясь рядом с этим безжалостным монстром. Что мне пришлось вытерпеть. Они даже закрыли глаза на то, что он альфа и неожиданно в семье стали относится ко мне не как к уродке с бракованным геном омеги, а как к ценному активу.

— Я все понимаю, — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается от нахлынувших чувств, которые я не позволила себе пролить. — Но я не врала вам. Я не знаю, как метка оказалась на моей руке если его истинная была все это время жива. Разве это не странно?

Он покачал головой, и в его глазах я увидела не размышление, а чистую, жалость. Это было хуже гнева, хуже ненависти. Жалость означала, что я уже проиграла. Что я жертва, с которой даже не стоит спорить.

— Я не знаю, как вы это провернули, но экспертиза не врет. Вам лучше принять верное решение, Юна. Подумайте о семье. Завтра я вернусь перед судом и жду от вас разумного решения.

— До свидания.

Он ушел, оставив после себя запах дорогого парфюма и тяжелое молчание. Я опустила голову на пристегнутые наручниками руки. Холод металла обжег кожу запястий.

О семье?

Горькая, истеричная усмешка вырвалась наружу. О той семье, что вчера прислала мне официальное уведомление через суд, что они отреклись от меня? Что я больше не их дочь, не их проблема? Их кровь? Предали. Сдали с потрохами, лишь бы не навлечь на себя гнев клана Деза.

Горечь заполнила рот. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Прогнать предательское пощипование в уголках глаз. Я не позволю им увидеть, как я сломана.

На стул напротив кто-то опустился. Так бесшумно, так внезапно, что я даже не услышала скрипа половиц. Не уловила шагов. Просто ощутила, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, давящим, наполненным запахом дорогого табака и опасности.

Мир остановился.

Кровь отхлынула от лица с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные пятна. Она не добралась до сердца, застряв где-то в желудке тяжелым, мертвым комом. Ледышкой. Весь жар, вся дрожь в теле мгновенно сменились леденящим, парализующим холодом. Я не могла пошевелиться, не могла издать звука. Не могла отвести взгляд.

Он.

Каин Деза.

Мой рок.

Мой приговор.

Мой истинный альфа.

Он сидел напротив, развалившись с небрежностью хищника, которому неведомы понятия «чужой территории». Он был воплощением породы и силы, высеченным из мрамора и айсберга.

Его лицо было бесстрастным. Но глаза… Глубокие, проницательные глаза цвета грозового неба смотрели на меня с таким ледяным, вселенским презрением, что мне стало физически больно, словно он вонзил мне в грудь лезвие.

Каин медленно, со свойственной только ему небрежностью достал платиновую зажигалку, поднес ее к длинной, тонкой сигарете. Пламя осветило его черты на мгновение, осветив бледный шрам, рассекающий левую бровь. Парень сделал глубокую затяжку, и дым тонкой струйкой вырвался из его легких. Движения были плавными, отточенными, смертельно опасными.

Глава 1. Метка

Туалет нашего института никогда не был местом, куда хотелось заходить по собственной воле. Плитка треснула, швы потемнели, зеркала были исцарапаны и заляпаны чем‑то, о чём лучше не знать. Лампочка под потолком мигала, будто тоже устала от всего этого студенческого безумия.

Я цеплялась пальцами за край раковины так, что побелели костяшки. Вода лилась тонкой струйкой, стучала по фарфору и забивала всё остальное звуком, но не могла заглушить главное. Глухой, пульсирующий жар под кожей на запястье.

В сотый раз закатав рукав тонкой кофты, я посмотрела на руку.

— Чёрт… чёрт… чёрт…

Роза смотрела на меня в ответ. Большая, наглая, слишком живая, чтобы быть просто картинкой на теле. Чёрные листья, алый бутон, будто только что окроплённый кровью. Линии шли точно по изгибу запястья, словно подстраивались под меня. С каждым ударом сердца рисунок словно дышал, и чем дольше я смотрела, тем сильнее казалось, что он вот‑вот прорвётся сквозь кожу.

Боль полоснула по запястью, как ток. Я зашипела и резко сунула руку под ледяную воду. Никакого толку. Холод только смешался с жаром, превратившись в странную, зудящую агонию.

Метка.

Татуировка из салона. Не дурное решение под подружкин смех. Метка. Настоящая. Истинная. Омегам, как водится, всё самое «приятное» доставалось сполна.

Я знала, что метки появляются болезненно. Слышала истории, видела пару раз последствия. Кто‑то лежал сутки в агонии, кто‑то выл в подушку и клялся, что найдет истинного и откусит все, что плохо растет. Но никто не предупреждал, что будет настолько больно. Если тату бить так больно, то альфы, забивающие свои тела каждый год в надежде поймать истинность, точно психи.

Хотя, если подумать… кто вообще в здравом уме сознательно лезет под иглу ради шанса? Альфы. Альфы и их вечная одержимость контролем и собственным величием.

Клановые, городские, дворовые и даже те, что живут за высокими стенами отделяющими нас друг от друга. У всех одна логика: набью рисунок, а вдруг где‑то там, за тридевять земель, у моего истинной вспыхнет такая же метка, и всё, судьба, фанфары, хэппи‑энд и потомство.

Люди тоже иногда били татуировки, но у них это во многом было просто пристрастие, мода, способ казаться ближе к системе, к тем же альфам и омегам. У нас же это было чем‑то другим. Для альф и омег тату становились приманкой. Символом. Путеводной звездой в попытке найти свою половину.

Поэтому почти все альфы и некоторые омеги били первые тату на видных местах — предплечья, ключицы, шея, чтобы в случае удачи сразу увидеть свою пару. Чтобы, если где‑то там, в другом конце города или мира, у их истинного загорается метка, тот почувствовал это вместе с ними. Прожил этот момент. Были форумы даже, где проводились поиски. А бы государственный институт который фиксировал метки и помогал искать пары. Несмотря на всю неприязнь людей к нам, мы были полноценными членами общества. Ага… как же..

Только большинство выбирали что‑то маленькое. Скромное. Надпись. Символ. Миниатюрный рисунок, чтобы, если судьба решит проигнорировать все их попытки, не пришлось жить с гигантским напоминанием о том, как ты сам себя обманул.

А мой… кто бы он ни был… определённо отбитый псих.

Роза занимала почти всю внутреннюю сторону запястья, расползаясь веточками к кисти. Не нежный цветочек, не что‑то милое. В этой красоте было что‑то хищное, зловещее. Как красивое оружие. Блестящее, завораживающее, но всё равно мрачное.

— Я вообще рассчитывала встретить истинного примерно никогда… — пробормотала я себе под нос.

И это была правда. С моим статусом непробуждённой омеги и репутацией «не такой» ещё в школе, шанс встретить своего настоящего альфу казался чем‑то вроде плохой шутки богов. В детстве меня считали бракованной: омега, у которой долго не было полноценного Пробуждения, да ещё и с лишним весом, — звучит как диагноз.

Полненькая, запыхавшаяся, с вечным румянцем и плечами, которые так и просили чужих шуточек. Потом, когда я решилась вопреки врачам сесть на диету я сгорела за пару месяцев. Вес ушёл, тело переформатировалось, гормоны стали моими личными палачами. Но воспоминания о «дирижабле» никуда не делись. И у окружающих тоже.

Метку я ожидала увидеть разве что в сорок, случайно, после нервного срыва и пары затяжных депрессий. Но никак не сейчас. Не в разгар учёбы, не перед зачётами и дипломом. И перед чертовой проверкой института где все фиксируют… И расскажут родителям.

— Юна! — голос за дверью был, как удар по нервам. — Ты блин ещё долго копошиться будешь?! Там Лина рвёт и мечет! Мы опаздываем на проверку и ждём только тебя!

Я дёрнулась от крика, вода плеснула с раковины на пол. Боль в запястье тут же усилилась, словно нервная система решила.

А давай ещё разочек куснем её за больную руку?

— Иду я! — выкрикнула я, перекрикивая шум воды, и зло дёрнула кран.

Струйка оборвалась, зеркало показало моё лицо без защитного слоя мельтешащих бликов. Бледная кожа, глаза чуть расширены, губы покусаны. Если бы я увидела такое лицо у одногруппницы, решила бы, что она идёт сдавать последний экзамен своей жизни, а не получила метку о которой многие мечтают всю жизнь.

Я глубоко вдохнула и выдохнула. Ещё раз. И ещё. Метка никуда не делась. Ну почему черт меня подери она никуда не делась? Жар никуда не ушёл. Значит, это не глюк мозга, не сон, не последствия энергетика.

Это реально.

Я опустила рукав, пряча розу. Тонкая ткань кофты почти не скрывала её очертания для меня самой, но со стороны, надеюсь, было просто пятно, не больше. Рука дрожала, но я заставила себя выпрямиться.

Дверь туалета скрипнула, когда я толкнула её плечом.

В коридоре меня уже ждала Кисе . Мой личный громоотвод и источник замечаний обо мне же. Моя лучшая подруга. Она опиралась на стену, скрестив руки на груди, её идеально уложенные волосы блестели в тусклом свете. Чёрная юбка, белая блузка, лёгкий аромат дорогих духов. Как рекламный плакат «идеальная омега».

Глава 2. Скрыть

Мы влетели в аудиторию, запыхавшиеся, с растрёпанными волосами и горящими щеками. Группа девчонок из омежьего комитета уже сидела полукругом на стульях у стены. Все десять, включая Лину, которая стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди и сверля нас взглядом. Её идеально ровные волосы были собраны в строгий хвост, а на запястье поблескивала тонкая метка — скромная, но заметная.

Лина медленно подняла руку и посмотрела на часы.

— Девочки, вы почти опоздали. Ещё две минуты, и мы просто ушли бы без вас.

Её голос был ледяным, каждое слово падало, как капля в тишину. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по спине. Кисе рядом фыркнула, но тихо, чтобы не усугублять ситуацию.

— Извини, Лин, — пробормотала я, стараясь звучать убедительно. — Непредвиденные обстоятельства. Мы не специально.

Лина провела по нам взглядом и видимо вид наших красных лиц хватило, чтобы убедить её. Она медленно выдохнула, всё ещё хмурясь, но гнев в её глазах немного угас.

— Ладно. Но мы это еще обсудим. Пошли.

Она развернулась и вышла первой. Мы все потянулись следом, как стайка утят за уткой-мамой.

Всё это время я была где‑то в своих мыслях. Запястье пульсировало, как живое, каждый шаг отдавался болью вверх по руке. Я то и дело натягивала рукав ниже, морщась.

Как бы скрыть эту чёртову метку?

Но я и так знала, что это не скрыть ничем. И это осознание жгло меня изнутри.

Мы шли около получаса по залитому дневным светом городу. Осень ещё не вступила в свои права. Яркие солнечные лучи грели плечи, дарили последние остатки тепла перед неизбежным холодом.

Улицы были полны народу: студенты с рюкзаками, офисные работники с кофе в руках, случайные прохожие. Кисе шла рядом, надутая, как ребёнок, которому запретили конфеты. Она не понимала, зачем её таскают на проверках, если при малейшем появлении метки она полетит в этот институт раньше всех.

Кисе была из тех омег, кто был доволен своим статусом и отчаянно желал встретить своего альфу. Её родители были альфой и омегой. Идеальная пара, без компромиссов, без чужих генов. Кис не знала как тяжело приходится тем, кто родился в семье в которой считается мерзким иметь ген омеги или альфы.

Я снова потянула рукав ниже, морщась от пульсации метки. Мы наконец подошли к зданию института — серому, массивному, с бесконечными коридорами, пропахшими дезинфекцией и страхом.

В коридоре нас рассадили и выдали талончики. Я оказалась в числе самых последних, как и Кисе, которая не хотела ждать всех остальных.

— Уж лучше я буду самая последняя, — вяло проговорила она, разваливаясь на стуле и вытягивая длинные, стройные ноги, обтянутые чёрными джинсами.

Пробуждённые омеги немного менялись. Становились тоньше, грациознее. Черты лица утончались, бёдра расширялись, чтобы суметь родить крупное потомство для своего альфы. Грудь становилась больше, чтобы была возможность выкормить. Проще говоря, омега — это инкубатор для альфы.

Многие альфы так и считали: омеги нужны, чтобы выполнять функцию родильной машины, а потом они больше ни на что не годны. Удовольствие им доставить может обычная женщина, но, как правило, такие их не выдерживают, и альфы всегда пользуются именно омегами. Ведь удовольствие омега может получить только с альфой. А тех у кого пока нет истинного и им нужно пережить течку и не сойти с ума от жара пусть и не много, но они есть. Подавители сильно губят организм и их выписывают в самых крайних случаях.

Всё время, что провела на жёстком пластиковом стуле, было похоже на пытку. Я тряслась от страха. Пусть это был не первый мой осмотр, и я прекрасно понимала, что будет дальше. Но метка появилась и единственная надежда была на то, что остальных проверят дольше, и Лина уйдёт, оставив нас двоих. И моя метка не станет достоянием общественности.

Девочка передо мной зашла в кабинет и меня затрясло еще сильнее. Кажется вместе со стулом. Я старалась отвлечься кинула взгляд на дверь Клер еще пухленькая и круглая. По ней сразу было понятно, что она ещё не пробуждённая, и метки у неё нет. Она вышла абсолютно спокойная, даже с улыбкой.

Лина неожиданно отклеилась от стены и подошла к Кисе.

— Вы сможете добраться сами? У меня дела в клубе.

Кисе кивнула, показав большой палец и подмигнув.

— Доведу эту девчулю обратно, не переживай. Доберёмся в целости.

Лина в своей обычной манере не обратила внимания на жест ведь она слишком высокомерная для таких мелочей. Кивнула и махнула рукой остальным девочкам, которые кучковались в ожидании. Некоторые были счастливые, некоторые грустные, но все потянулись за ней обратно в институт. Тех, у кого была проверка, освобождали от пар, но вернуться за вещами и разойтись по общежитию всё равно обязывали. Чтобы прийти в себя после процедуры.

Я тяжело выдохнула. Когда пришла моя очередь, встала и чуть не упала. Ноги подкосились от страха.

Зайдя в стерильное помещение, я посмотрела на врача. Мужчина, сидящий за столом и заполняющий бумаги, был точно альфой. Чёрт. В прошлый раз проверяющая была омегой.

— Раздевайся, — сказал он сразу, не отрываясь от бумаг.

Шансов не было. Сейчас он увидит метку, внесёт в базу, и родители вечером… Я даже боялась представить, что меня ждёт. Они не оставят мокрого места от меня.

Мои родители в отличие от родителей Кисе были людьми. Когда в 10‑м классе вскрылась правда, что я омега, дома стоял оглушительный скандал. Отец ругался благим матом, обвиняя мать в измене, сестра и младший брат с тех пор изменили отношение ко мне не в лучшую сторону.

Я стала чужой в этой семье, хотя мы были родными по крови. Отец потащил на ДНК‑тест, и выяснилось, что я действительно дочь, просто во мне есть ген омеги, который проснулся. Врач пытался убедить их, что это счастье иметь дочь‑омегу, но родители ничего хорошего не видели. Идя домой, отец сказал, что не позволит позорить семью связью с каким‑то альфой. Если метка появится, они сорвут или выжгут её прямо на руке.