Красная собака

Красная собака

1.

Я умерла десятого мая.

Об этом я узнала только в ноябре, из газеты, которую мне принёс Виктор. Он положил её на кухонный стол, прямо передо мной, и сел напротив. За окном тяжелыми хлопьями валил снег, хотя по календарю был только ноябрь, и я уже привыкла к тому, что в этом доме всё не так, как снаружи.

— Почитай, — сказал он.

Я развернула газету. Местный выпуск, третья полоса. И там — моя фотография. Старая, с выпускного, где я в дурацком платье и с наспех закрашенными корнями. Крупный заголовок: «Пропала без вести. Обстоятельства не выяснены».

Дальше шёл текст. Дата — десятое мая. Мои приметы: рост, цвет волос, особая примета — шрам на левом запястье, ещё с детства, когда упала с качелей. Итог: скорее всего, мертва. Никто не искал. Никто не верил, что я жива.

Я подняла глаза на Виктора. Он смотрел на меня спокойно, без злорадства, без насмешки. Просто смотрел. В его взгляде не было ничего, что можно было бы прочитать.

— Это правда? — спросила я.

— Газеты не врут, — ответил он. И чуть помедлив, добавил: — Там написано чёрным по белому.

Я хотела закричать. Или заплакать. Но вместо этого почему-то вспомнила другой день. Двадцать пятое ноября прошлого года. Тогда всё было иначе.

2.

В тот день я стояла возле остановки у «Берёзки», ждала А. Мороз был под тридцать, я уже начала злиться, что он опаздывает, но когда он появился — в чёрной куртке, с красным от холода носом, то злость сразу прошла. Он подошёл, и я впервые за долгое время почувствовала, что меня кто-то обнимает по-настоящему. Не как знакомые, когда только касаются плечом, а как будто я что-то важное, что-то, что нельзя уронить.

Мы сидели на лестнице у какого-то здания, похожего на ЗАГС, и он возился с телефоном. Рядом присела девушка. Оказалось, его сестра. Я её раньше не видела. Она говорила про родителей, про бизнес, про какие-то разборки, а я слушала вполуха и смотрела на А. Он поднял голову, поймал мой взгляд и улыбнулся. Но глаза у него были пустые. Как будто он смотрел сквозь меня, куда-то вдаль, где никого нет.

— Ты чего? — спросила я.

— Всё нормально, — ответил он и снова уткнулся в телефон.

Потом мы разошлись. Я вернулась домой, зашла в свою комнату и замерла. Комната была пустая. Совсем пустая. Обои ободраны до бетона, пол голый, пахнет сыростью и заброшенностью. Я вышла в коридор, позвала маму. Тишина. Выбежала на улицу. Там какие-то люди проверяли документы, и кто-то говорит: «Если хотите обжаловать, звоните и пишите». И я вдруг поняла: во всём этом есть подвох. Мне нужно бежать.

Но я не побежала. Я просто проснулась.

В то утро я долго лежала в кровати, смотрела в потолок и пыталась понять, где правда, а где сон. Такое со мной случалось часто.

---

Я сидела на остановке, ждала А. Мороз пробирал до костей, хотя на мне была тёплая куртка и шарф, который мама заставила повязать перед выходом. Я ненавидела этот шарф. Он был колючий, бабушкин, ещё с советских времён. Но мама сказала: «Простудишься — сама лечиться будешь, у меня денег нет на твои больничные». Я повязала.

А опаздывал на сорок минут. Я уже хотела уйти, но ноги не слушались. Я смотрела на дорогу и думала о том, что всё могло быть иначе. Например, если бы я не поссорилась с мамой вчера. Или если бы бабушка не пришла.

Бабушка приходила вчера. Сидела на кухне, пила чай с мятой и крутила в пальцах монетку. Десять рублей, старая, ещё с гербом СССР.

— На, — сказала она и протянула мне монету. — Положи в карман, деньги любит.

— Ба, мне не надо.

— Бери, говорю. Амулет у тебя плохой, я посмотрела. На цепочке, с камушком. Кто дал?

— Никто, сама купила.

— Врёшь. Глаза у тебя врут.

Она взяла мою цепочку со стола и полоснула монетой по камню.

— Ты что делаешь?

— Порчу снимаю.

Я выхватила цепочку. На камне осталась царапина. Белая, тонкая, как волос.

— Ты с ума сошла?

— А ты молись, — сказала бабушка и ушла в свою комнату.

Я сидела и смотрела на царапину. Потом пришла мама, и мы поругались. Я говорила, что бабушка ненормальная, мама говорила, что я не уважаю старших. Всё как всегда.

Я достала цепочку из кармана, посмотрела на царапину. В темноте она светилась, как будто внутри камня был огонёк.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я у бабушки в голове. — Зачем?

Она не ответила.

А пришёл через десять минут. Я уже ничего не чувствовала. Ни злости, ни радости. Только холод.

— Прости, завал на работе, — сказал он и поцеловал меня в щёку ледяными губами.

— Пошли, — сказала я.

Мы пошли. И я уже не думала о бабушке, о монете, о царапине. Я думала о том, что сегодня надо будет снова ночевать одной, потому что А занят. И завтра, наверное, тоже. И послезавтра.